Квантовые парадоксы

      Кошмары пришли к Беллатрикс почти сразу. Не яркие, кровавые сны, которыми она услаждала себя годами, а тупые, удушающие кошмары реальности. Она просыпалась среди ночи от ощущения тяжести на животе, от мнимого толчка изнутри, и её охватывала паническая, животная ярость, смешанная с отвращением. Ей снились детские пелёнки, запах молока и дерьма, приглушающий аромат крови и пороха. Ей снилось, как её знаменитая скорость, её молниеносные атаки замедляются, становятся неуклюжими из-за раздувшегося тела. Ей снился взгляд Тёмного Лорда — не восхищённый, не гневный, а довольный, как у фермера, наблюдающего за плодовитостью своей лучшей скотины.       Она пыталась топить эти видения в вине, в жестокости на очередном допросе, но даже там её преследовало. Стоило ей увидеть страх в глазах жертвы, как её мозг тут же подсовывал картинку: а если это её собственный ребёнок будет так смотреть на неё? Или, что хуже, будет смотреть на неё с холодным, красным отражением его отца? Её рука с палочкой начинала дрожать. Она злилась на себя, на жертву, на весь мир, и злость эта была беспомощной и горькой.       Гермиона видела это. Видела тёмные круги под некогда пылающими глазами, заметную рассеянность, непривычную резкость движений, словно Беллатрикс отряхивалась от невидимых паутин. И однажды утром, застав её за завтраком, безмолвно уставившейся в стену с недопитым бокалом вина (вина на завтрак! Это был тревожный знак даже для Беллатрикс), Гермиона поняла, что та медленно сходит с ума. Не в своем привычном, эффектном, опасном безумии, а в тихом, разрушающем изнутри помешательстве от безысходности.       И тогда, к своему собственному ужасу, в голове у Гермионы начал выстраиваться план. Чистый, логичный, безупречный в своей аморальной гениальности. План, как помочь Беллатрикс Лестрейндж избежать участи инкубатора для наследника Волан-де-Морта.       «Какого чёрта?» — кричала внутри неё одна часть, та, что ещё помнила сожжённую кожу на руке, высеченное слово «грязнокровка», муки Терри Бута. Она заслужила это. Это идеальное правосудие. Пусть сломается. Пусть познает унижение, которое сеяла годами.       Но другая часть, холодный стратег, аналитик, уже несколько недель живущий в симбиозе с этим монстром, видел дальше. Сломанная Беллатрикс — это нехорошо. Это непредсказуемо. Она могла взорваться, утянув за собой в небытие половину поместья, включая Гермиону. Или, что ещё хуже, покорно согласиться и родить того, кто станет новым, ещё более ужасным оружием Тьмы. А вот Беллатрикс, мучимая, мятущаяся, испытывающая жгучую неблагодарность к своему повелителю… это была идеальная точка приложения усилий. Это была живая, дышащая трещина в монолите власти Волан-де-Морта. И Гермиона, по иронии судьбы, была единственным человеком в мире, кто мог эту трещину расширить.       Кроме того, был ещё один, глубоко запрятанный мотив, в котором она боялась себе признаться. В этом кошмаре, в этом унижении Беллатрикс, она видела отражение собственного. Их обеих пытались сломать, использовать, переделать под чужие нужды. Только орудия были разными.       Итак, план, который она мысленно окрестила «Лабиринт», родился. Он не предполагал открытого мятежа. Он предполагал тонкую, изощрённую диверсию, основанную на глубоком понимании характеров обоих тёмных волшебников.       Она подошла к делу с присущей ей дотошностью. Первое: нужно было заставить Волан-де-Морта отложить исполнение своего приказа. Второе: дать Беллатрикс иллюзию контроля и сопротивления. Третье: сделать это так, чтобы сама Гермиона оставалась в тени, а на поверхности плавала только «искренняя озабоченность эффективностью».       Она начала с малого. Во время очередного «рабочего» обсуждения, когда Беллатрикс в сотый раз с раздражением говорила о тупости Роквуда, Гермиона сказала, глядя в свои бумаги: – Кстати, о ресурсах. Если вас… отвлекут на длительный проект, связанный с… репродуктивной функцией, кто будет курировать внедрение протокола на всех уровнях? Роквуд? Он испортит всё. Сведёт на нет все наши успехи. Это будет шаг назад. Тёмному Лорду доложат о падении эффективности допросов на тридцать, может, сорок процентов.       Беллатрикс замерла. В её глазах мелькнул не просто интерес, а жадный, лихорадочный огонёк. – Продолжай. – Беременность, особенно у волшебниц высокой мощности, сопряжена с магической нестабильностью, – продолжила Гермиона, опираясь на реальные медицинские трактаты, которые она когда-то пролистывала из любопытства. – Перепады настроения, непредсказуемые всплески или, наоборот, падения силы. Представьте, вы ведёте ключевой допрос, и внезапно ваша собственная магия даёт сбой. Или субъект, почувствовав слабину, находит в себе силы для ментальной атаки. Риски колоссальны. Нужен длительный, плавный переход дел к преемнику. Месяцев шесть, не меньше. И преемника нужно готовить. Идеально – того, кто уже освоил основы протокола.       Она смотрела прямо на Беллатрикс. Та поняла. Чтобы отсрочить неизбежное, нужно было сделать вид, что её «проект» слишком ценен, чтобы его ставить под угрозу. Нужно было превратить себя в незаменимый, хрупкий инструмент, который нельзя ронять. – Кто, по-твоему? – хрипло спросила Беллатрикс. – Кого можно хоть чему-то научить? – Снейп, – без колебаний ответила Гермиона. – Он умен. Холоден. И он уже в курсе дела. Но он занят своими делами. Его нужно будет «вытаскивать», что займёт время. И потом, его лояльность… не абсолютна. Нужно будет проверять каждую его строчку в отчётах. Это дополнительная нагрузка.       План был красив в своей дьявольской изворотливости. Он не только давал отсрочку, но и сеял семя паранойи относительно Снейпа и выдвигал саму Гермиону на роль незаменимого контролёра. Беллатрикс смотрела на неё с таким смешанным выражением, что Гермионе стало не по себе. Там было восхищение, благодарность, подозрение и что-то ещё, тёплое и липкое, от чего хотелось отряхнуться. – Ты… ты строишь для меня крепость из пергамента и логики, – прошептала Беллатрикс. – Почему?       Гермиона отвела взгляд. – Ваша нестабильность угрожает моей безопасности и эффективности проекта. Я устраняю угрозу. Это логично. – Враньё, – сказала Беллатрикс, но без прежней едкости. Почти нежно. – Ты не можешь вынести вида… этой слабости. Даже во мне. Твой правильный, упорядоченный ум восстаёт против такого бессмысленного, биологического насилия над волей. Даже над моей волей. В этом есть… извращённая честность.       Она встала и подошла к окну. – Я буду использовать твой план. Каждый пункт. А ты… – она обернулась, и её лицо было странно беззащитным, – ты будешь продолжать писать своё тайное руководство для Ордена. Думаешь, я не знаю?       Лёд сковал Гермиону. Сердце упало куда-то в пятки. – Я не… – Не ври. Я не дура. Я вижу, как ты прячешь некоторые черновики. Вижу особый блеск в твоих глазах, когда ты пишешь определённые пассажи. Ты вплетаешь в инструкции для палачей… противоядие. – Беллатрикс улыбнулась, и это была не зловещая ухмылка, а что-то печальное и понимающее. – Это гениально. И безнадёжно. И… благородно. В своём роде. Я не выдам тебя. Потому что твоё маленькое сопротивление… оно делает тебя интереснее. Сильнее. И потому что… – она запнулась, – потому что если ты способна на такое даже здесь, значит, не всё ещё во мне потеряно для… понимания таких поступков.       Это было самое шокирующее признание из всех. Беллатрикс не просто закрывала глаза на её измену. Она восхищалась ею. Она видела в этом акте сопротивления красоту. Извращённую, опасную красоту, но красоту.       С этого момента всё изменилось. Беллатрикс начала вести сложную, двойную игру. Она принесла «доклад» Тёмному Лорду, насыщенный терминами Гермионы, о «рисках операционной эффективности», о «необходимости плавного перехода» и «подготовке кадрового резерва». Она упомянула о «непредсказуемых магических последствиях», которые могут повредить не только ей, но и будущему наследнику. Волан-де-Морт, чей ум, несмотря на всё его безумие, был восприимчив к аргументам о силе и контроле, заколебался. Он дал отсрочку. Три месяца. «На подготовку».       Для Беллатрикс это была победа. И эту победу она целиком и полностью приписывала Гермионе. Её чувства к грязнокровке превратились в густой, неразделимый клубок. Она ловила себя на том, что ищет её взгляд в комнате, что прислушивается к её мнению не только по работе, что запах её волос (дешёвый шампунь, пахнущий чем-то химическим и чистым) стал для неё странно успокаивающим. Она ненавидела эту слабость. Боялась её. Но и лелеяла, как единственный источник тепла в ледяном аду её жизни. Она не признавалась себе, что это может быть чем-то большим, чем одержимость ценным активом. Но это было.       Тем временем, крошечный зашифрованный свиток, содержащий не только инструкции по противодействию «Ночной бабочке», но и ключевые наблюдения о расколе в верхах Пожирателей (намекая на «недовольство высокопоставленной фигуры нерациональными приказами»), покинул поместье Малфоев. Его вынес всё тот же, казалось бы, незаметный домовой эльф, чьи слёзные просьбы «почистить опасные чёрные свечи на высоких полках» Гермиона несколько раз милостиво удовлетворила.       Ответ пришёл через неделю. Не письмом. Через сон. Яркий, чёткий сон, в котором голос Кингсли Бруствера, звучащий как отдалённый колокол, произнёс: «Получено. Не одобряем. Но используем. Держись, Гермиона. Мы… пытаемся понять».       Это было и облегчением, и новым ударом. Не одобряем. Они осуждали её методы, её союзничество с дьяволом. Но используют. Её информация была ценна. Она была полезна. Она была стратегическим активом и для них тоже. Не человеком. Не подругой. Активом. Так же, как для Беллатрикс. Разница стиралась.       Однажды ночью, когда Беллатрикс в очередной раз вскрикнула во сне от кошмара, не выдержала не она, а Гермиона. Она встала, накинула халат и прошла в её спальню. Беллатрикс сидела на кровати, дрожа, с лицом, мокрым от слёз (слёз! У Беллатрикс Лестрейндж!). Она не удивилась, увидев Гермиону. – Он снился… с твоим лицом, – прошептала она бессвязно. – Ребёнок. Он смотрел на меня твоими умными глазами и спрашивал: «Зачем ты меня создала? Чтобы я тоже стал орудием?»       Гермиона села на край кровати, не касаясь её. – Это всего лишь сон. Страх вашего разума. – Мой разум – это ты сейчас, – горько сказала Беллатрикс. – Ты вселилась в него, как призрак. И я не знаю, как тебя оттуда изгнать. И не знаю, хочу ли.       Они сидели в темноте, разделённые пропастью зла и крови, но связанные странным, болезненным пониманием. Гермиона думала о плане, о двойной игре, о том, как она помогает тому, кого должна ненавидеть. Она думала о том, что её мотивы уже настолько переплелись, что не понять, где заканчивается стратегия и начинается… что? Жалость? Понимание? Что-то ещё более опасное? – Мы найдём выход, – тихо сказала она. И это «мы» повисло в воздухе, тяжёлое и необратимое. – «Мы», – повторила Беллатрикс, и в её голосе прозвучала сломленная, бесконечная усталость. – Да. Похоже, теперь это действительно «мы». Проклятые. И потерянные. Обе.       Гермиона вышла, оставив её в темноте. Она шла обратно в свою комнату, и в голове её стучало: «Что я делаю? Что я делаю?». Но под этим паническим стуком бился холодный, неумолимый ритм логики плана. План работал. Беллатрикс была на её крючке. Волан-де-Морт получил первую, крошечную занозу нелояльности. Орден получил информацию. Всё шло по схеме.       Только эта схема больше не была чистой. Она была пропитана ядом сострадания к палачу, отравлена странной близостью с монстром. Гермиона Грейнджер сражалась на всех фронтах. Но самый страшный фронт проходил теперь в её собственной душе, где линия между ролью и правдой, между расчётом и чувством, стала призрачной и неузнаваемой.