Под тенью Мардина

«Истинная любовь не может говорить, потому что истинное чувство выражается, скорее, делом, чем словами.»

© Уильям Шекспир

Садакат стояла на террасе. Мардин внизу утонул в ночи — редкие огни дрожали, словно и они боялись лишнего движения. Город спал. Или делал вид. Она оперлась ладонями о холодные перила и закрыла глаза. За эти дни она вымоталась так, как не выматывалась даже в самые тяжёлые годы. Воскрешение Борана — живой, дышащий, но всё ещё под прицелом судьбы. Непонятные, тревожные отношения Джихана и Альи. Проблемы Наре. Кайя — горячая кровь, которую всё труднее удерживать. Но главное — война с Эджмелем. Эта сволочь посмела прийти на могилу её сына. Да, сына, который оказался жив. Но он посмел. После того как дважды чуть не убил Борана. Своего сына. Первый раз — когда тот ещё не родился. Второй — уже во взрослом возрасте. И при этом хватило наглости, совести, или, скорее, демонической пустоты внутри, чтобы стоять у надгробия и делать вид, будто он имеет на это право. Садакат сжала челюсть. Если бы могла — давно бы застрелила его. Без колебаний. Без сожаления. Но Джихан не позволит. И он прав. Нечего ей марать руки об грязную кровь этой мрази. — Почему вы не спите? Голос прозвучал тихо, почти незаметно. Садакат вздрогнула не от испуга — от внезапного возвращения в реальность. Вургун. Он подошёл бесшумно, как человек, привыкший жить рядом с опасностью. Встал позади, затем — рядом, соблюдая дистанцию, но так, что его присутствие ощущалось кожей. — Уже поздно, — добавил он спокойнее. — Не спится, — ответила Садакат, не глядя на него. — Мыслей много. Плохих. Вургун посмотрел на неё внимательно. Не с любопытством — с осторожным интересом человека, который знает, с кем говорит. — Что за мысли такие? Она на секунду замолчала, словно решая, можно ли произносить это вслух. — Боюсь за Борана, — сказала наконец. — Слишком многое против него. Вургун кивнул. — С ним всё будет хорошо, — произнёс он уверенно. — Его так просто не сломать. Пауза. — Меня больше интересует господин Эджмель. Садакат резко повернула голову. Взгляд — острый, подозрительный. — С чего вдруг? — спросила она холодно. Вургун не отвёл глаз. — Потому что такие люди не исчезают сами. И потому что за ним тянется слишком длинная тень. Он чуть наклонился ближе. — Расскажите мне про него, Садакат ханым. Всю историю. Ночь вокруг будто сжалась, затаив дыхание. Садакат говорила негромко, почти шёпотом, будто боялась, что сам Мардин услышит эту проклятую историю. Она рассказала, как Эджмель предал её — спокойно, без тени сожаления. Как чуть не убил её, даже не успев узнать, что она носит под сердцем его ребёнка. Борана. Как в тот момент она поняла: перед ней не человек — перед ней пустота, прикрытая лицом. — Я выжила по воле Аллаха, — сказала она глухо. — И по Его же милости вышла замуж за Азема. Его брата. На секунду в её голосе появилось что-то почти тёплое. — Азем был в сто раз лучше него. Честнее. Тише. Чище. Он смог возродить меня и сделать такой сильной. Вургун молчал. Он слушал так, как слушают не историю, а исповедь. И с каждой фразой всё яснее понимал: перед ним женщина, которую невозможно сломать, но можно ранить. Сильная, бойкая, грозная — и одновременно такая живая, что это почти пугало. Он смотрел на неё, не отрываясь. Будто она была не женщиной, а искусством — сложным, опасным, созданным из боли и достоинства. Скрывать было глупо. Он симпатизировал ей с первого дня. С первого взгляда. И плевать ему было, что она мать его товарища. Разница между ними — всего пара лет. А между их взглядами сейчас — пропасть, в которую хотелось шагнуть. Он приблизился решительно. Без слов. И поцеловал её. Садакат замерла. Мир будто качнулся. Она резко отстранилась, вдохнула судорожно, подняла руку, чтобы дать пощёчину — инстинкт, ярость, страх. Но Вургун перехватил её запястье. Другой рукой обхватил талию — крепко, уверенно. И вновь притянул к себе. Поцелуй стал глубже. Настойчивее. И где-то между ударами сердца Садакат сломалась. Она перестала сопротивляться. Пальцы, ещё секунду назад готовые ударить, сжались на его одежде. Гордая госпожа Альбора позволила себе закрыть глаза. Лишь одна мысль билась в голове — отчаянная, почти молитвенная: пусть никто не увидит, пусть никто не узнает, что даже она — грозная, несгибаемая — может быть ранимой. И нежной.

«Все женщины прелестны, а красоту им придает любовь мужчин.»

©А.С Пушкин