You are coming down with me.

***

Крупные снежные хлопья падали с неба, полностью застилая взор. Они оседали на крышах заводов, поверхности платформ, прятали могущественные фабрики в молочной дымке. Не таяли, постоянно накапливаясь сначала в безобидный тонкий пушистый ковёр, лишь затем в полноценные сугробы, способные скрыть под собой ни одного человека. Воздух был полностью наполнен бесконечной, мельчайшей ледяной пылью, с каждым мгновением ее становилось все больше. Ни единой души снаружи, будь то зверь или кто-то разумный, ведь теплая одежда не сможет надолго спасти от лютого холода горы. Даже деревья, казалось, едва стояли на месте, дрожа от ужаса перед бушующей стихией. Ветер бил в лицо, ревел и скрежетал по металлическим каркасам прочных зданий подобно когтям неизвестного зверья, вьюга усиливалась с каждой секундой. В Блэкроке бураны мощностью, способной унести жизни, были обыденностью. К ним были готовы заранее, прятались за толстыми стенами глубоко в длинных коридорах домов. Медкиту казалось, что он готов позволить всему миру снаружи задохнуться в этом снегопаде. Он бы лишь мягко улыбнулся и выдохнул сигаретный дым в никуда. Вынужденный доктор ненавидел это гниющие место, место, что уничтожало само себя, видело в своих жителях пищу для сверхорганизма, ценило бездумную верность, не личность. Место, в котором он до дрожи ненавидел и других демонов, чьи смутные образы приходили ему в кошмарах последние пару долгих лет, а после их самих здесь не осталось, они продолжили жить только мучительными рваными воспоминаниями внутри его разума. Снаружи бросили оболочку, как от кокона насекомого, оставив только жуткую на них настоящих пародию. Хищные роботы с острыми рогами, искусственно выращенные в лабораториях голодные мутировавшие твари и те бедняги, кто были вынуждены отрывать себе выжженную в боях плоть, заменяя металлом брони, чтобы Блэкрок передумал их выбрасывать. Он бы никогда сюда не вернулся добровольно. Даже не рассматривал идею. Может, он бы предпочел выстрелить в голову любого инферала, что даже пошутил на эту тему. Может быть, он бы выстрелил в себя, если бы успел, лишь бы не подвергнуться пыткам, ибо знал, какое наказание сопоставимо его преступлению. Доктор выплевывает из себя табачный дым, устало откинув голову назад. Это не помогает. Ему ничто не поможет, когда он уже здесь, и, хуже всего, он здесь не один. Места было мало, вентиляция расшатавшаяся и заплесневелая где-то под потолком, поэтому мерзкий аромат уходил медленно, заставляя периодически давиться от собственной безнадежной попытки расслабиться. Ему неудобно, рога упираются в стенку над чугунной белой.. Точнее, в его воспоминаниях она явно была белой. Раньше. Жестокая вода с медными примесями повредила эмаль, покрыв ее желтизной и ржавчиной, сделав скорее грязно-серой. И сейчас рога добавляли туда новую череду царапин к куче старых. Снаружи все еще ураган, грозящийся убить все в радиусе нескольких километров, а он здесь. Может, он бы предпочёл быть в самом сердце метели, чем здесь — в обманчиво теплой комнате, пропитанной паром, где запотели стекла, а половина содержимого ванны выплескалась на пол и пропитала ковер. Смерть снаружи была бы подарком. Ветер бы убаюкал его, после дрожи наступила комфортная жара, глаза сами бы сомкнулись, встречая безмятежный вечный сон. Он дрожит. Пурга, должно быть, выбила пробки, ведь жужжащие как насекомые над трупами флуоресцентные лампы уже как несколько минут перестала хотя-бы мигать. Единственный свет здесь теперь исходил от их кристаллов. Мятно-зеленого и ярко-розового, агрессивного, у обоих с одинакого заточенными, чтобы убивать, концами. Волосы прилипли к затылку. Он чувствует себя изолированным, невыносимо ощущает температуру, сухость во рту, тошноту, а тот немногий мир - ничтожная комната, что у него есть сейчас - и тот плывёт перед глазами. Он не знает, что конкретно ему подсыпали. Вроде, скорее, вкололи. Был то яд, наркотик или что-то, что собирается убить его в следующие 12 часов - все потеряло смысл, когда он уже не способен сбежать так, как сделал это в юности. Когда волки попадают в охотничьи капканы, они отгрызают себе лапы. Оленям остается только молиться, опуская голову к мху. Проблема в том, что он отказался от богов, примкнув к Церкви. Вода почти горячая, полностью заполнена пеной настолько, что не видно тел ниже живота, и имеет странный бардовый оттенок под пузырьками если приглядеться. То кровь из свежих царапин, которые оба получили, пока пытались затащить друг-друга сюда. Еще немного из открывшихся старых. Некоторые красные жирные пятна запачкали дверь и ручку, включая бортики. Никто не собирается это убирать. Его культистская одежда грубо смята, валяется около корзины с грязным бельем, узор из ромбов почти не виден. Револьвер под слоями ткани лежит прямо там, до него всего метр, метр, который он не преодолеет. На Медките нет его повязки. Медкит чувствует себя так, словно его распяли. Сабспейс смотрит на место, где когда-то был глаз, с ликующей радостью, почти жадным восторгом, гордостью, его когти подрагивают, словно он сдерживает желание попробовать сунуть их внутрь. Он без противогаза или, вернее сказать, намордника, ведь свобода действий для его рта теперь на том же уровне, что у дворняги, больной бешенством. И Медкит уже это испытал, если судить по паре свежих укусов, оставленных на шее и горле. Скоро будут синяки. Взаимная нагота напрягает, но не смущает, - они же ученые. Существа науки, богохульничества и лицемерия. Гниль на чужой коже очевидна, расцветает вдоль тела воспаленными розовыми пятнами, язвами. Он тоже умирает. Жаль, что не быстрее. Ученый неподвижен телом, похож на монстра, какими их описывают в детских сказках, или на цель маньяка из романа, в котором с жертвы сняли скальпелем половину лица. Но Сабспейс, к сожалению, реален, и больше, все-таки, относится к маньякам. Ужасает сильнее любой выдуманной твари хотя-бы этим. — Ненавижу каждую секунду. Нарушил молчание курящий просто на всякий случай, равнодушно стряхивая пепел в лужу за бортиком ванны. От сигареты ему, кажется, становится только хуже. Его слегка трясёт. Он либо вот-вот умрет, либо вот-вот отключится, либо его вырвет. Он ощущает себя смертником на последней трапезе. Овцой на жертвенном столе, над которой безвозвратно занесен ритуальный тесак. — У нас никогда и не было ничего хорошего. Едко поправил его Сабспейс, оскалив заостренные клыки. Неподвижным он, безусловно, с наполовину расплавленной мордой выглядел пугающе. Плоть с щек почти полностью отсутствовала, обнажая плотно сомкнутые зубы до самой десны. Когда он открывал рот, нарушая иллюзию дьявола из снов - просто раздражал. Медкит старался не смотреть на него, игнорировать то, как их ноги неумолимо соприкасаются. Он вполне мог бы переждать то, что происходит сейчас и то, что вот-вот произойдет, просто используя для побега от невыносимой реальности свой разум, но проклятый ученый не дает задуматься на достаточно долгое время, хватая его за ухо и притягивая к себе, почти мурлыча. Скорпионий хвост опасно щелкает где-то в районе плеча, заставляя инстинктивно напрячься. Он почти выдыхает, уже тише, ему в лицо: — И это ТВОЯ вина. —...Убери. Доктор буркнул, а когда хватка ни капли не ослабла, внезапно целиком развернулся к полусгнившему телу своего бывшего коллеги, грубо впечатывая сигарету горящим краем куда-то в район шеи. Вопиющие неуважение. Он делал это в молодости, обычно получая вопль боли в ответ. Плоть под местом соединения неприятно зашипела, а врач тут же пожалел. То ли от осознания, какие могут быть последствия за его необдуманную самозащитную злобу, то ли просто от запаха, что стал вдвойне хуже: дым, кровь, пот, теперь еще горелая кожа. Вопреки всему, после взгляда, полного отвращения, Сабспейс захохотал, начав потираться о чужую руку с извращенной породией на кошачье бодание. Наконец перешёл к действиям. Все больше кожи вокруг шеи краснело от ожога, соприкосалось с сигаретой протестующе шипя, пепел начал стачиваться, падать среди пены, словно свой собственный маленький снегопад. ...Они сидят среди огромного количества мыла, но медик вдруг чувствует себя грязным. — Не та сторона. Подсказывает демон с малиновыми глазами снисходительно, щёлкнув языком, напевая фразы фальшивым, мягким голосом, каким и принятято разговаривать с глупыми домашними питомцами. — Тут кожа уже отмерла от гнили и ничего не чувствует!! — А мозг твой тоже отмер? - С таким же неправдоподобным, сочувствующим любопытством спрашивает другой демон, чувствуя, как хватка на руке неприятно сжимается сильнее. Если он таинственно лишится конечности сегодня, это будет заслуженного. И, хоть веко похитителя дёрнулось раздраженно пару раз, а кристалл в моменте злобно сверкнул красным светом, он пока не попытался швырнуть в чужую рогатую голову первый попавшийся предмет, как это обычно было в абсолютном большинстве конфликтов. Сценарий, происходящий тысячи раз, сбился. Теперь исхода было два. — Хочешь послушать мои мечты о том, как я представлял это наше трогательное воссоединение? - Ученый начал свою мелкую месть, проигнорировав резкое "нет." от мужчины рядом. Ухмылка стала шире, удовлетворенная. Ему никогда не нравилась тишина, пока сопротивление ощущалось слаще меда. — Чудесно, ведь у меня была целая бесконечность вариантов!! Много медленных, мучительных процедур! Например, повесить твой позвоночник у себя над рабочим местом. Или перерезать тебе артерии на ногах, приковав цепями в моей комнате, навещая каждый раз, когда захочу расслабиться. О, я часто думал над тем, чтобы лишить тебя ВТОРОГО глаза, но так было бы не ин-те-рес-но!! Ведь ты даже не увидишь, как съешь его, и..- В Сабспейса брызгают водой. Тот взвизгивает обиженно, отстраняясь словно оскорблённый ребенок, вода хлюпает вокруг них, расходясь туда-сюда небольшими волнами. Он отворачивается от дрожащего врача, яростно растирая глаз руками, чтобы избавиться от попавшего внутрь мыла. — КАК МЕЛОЧНО!!! — Ты... Больной. - Выдыхает Медкит, пытаясь унять озноб, сотрясший все тело и даже отстраниться так далеко, как может, притянув колени к себе. Мокрые, они быстро вылезли из-под воды, создав между ними преграду и лишив всех точек соприкосновения в тесной ванне. Описания были слишком правдоподобными, как раз то, что похититель мог БЫ повернуть, когда захочет достаточно сильно. Возможно, на бурную реакцию влияет то неизвестное, что плавает сейчас по венам, безвозвратно руша ту единственную защиту, что была у него перед бывшим коллегой - рациональный, четкий, расчётливый разум. Теперь даже те угрозы, что он слышал много раз до этого, много лет до сегодня, кажутся слишком тяжелыми, чтобы вновь обдумывать их, представляя каждое слово на себе. В животе зарождается тошнота, и он, пытаясь защититься, рычит, слепо сбрасывая промокшую сигарету в раковину рядом. — Тебе категорически нельзя работать в социуме. Соверши, блять, самоубийство, чтобы искупить хотя бы часть того, что сделал. — Это официальный совет священника?- Сабспейс хохочет, перестает царапать когтями то, что осталось от его так называемого лица после химикатов, навязчиво прильнув обратно к бывшему коллеге. Полностью игнорирует поставленную защиту, накрывая коленные чашечки ладонью, слегка сжимает, царапает. Вторая лапа бессовестно ложится на талию олененка, явно планируя притянуть ближе. (его пнут в живот.) — Именно такие назидания вы в Церкви Единого Ока даете своим прихожанам? О, возможность говорить это отчаявшимся наверняка СТОИЛА предательства Блэкрока!! Предательства МЕНЯ!! Да, Медди? Медкит не может здесь находится. На него давит все. Головокружение, уязвимость, замкнутое пространство, беззащитность, беспомощность, темнота, существо рядом с ним, недосказанность, знакомость. Под кожу, прямо в позвоночник словно воткнули провод, постоянно бьющий его током. Словесная перепалка превращается в напряжение, провокацию, красный флаг. Он набирает в грудь по-больше воздуха, но давится дымом, как последний неудачник, теряя, кажется, последний шанс хотя бы вымолить для себя пощаду. Может, к лучшему, когда они оба знают, что милосердия на заснеженной земле не существует. Не для них. «Если я умру здесь, никто даже не узнает» - очередной раз испуганно воет сирена в голове. Никто не придёт ему на помощь. Никто из тех, кого он сам когда-то спас благодаря своему снаряжению, даже не узнает, что он ушел, что он мучался, пока умирал. А худшая часть в том, что это действительно его вина во многом. За то, что он попался - в первую очередь. — Что было в игле. - Бормочет он через силу, словно вдруг вспоминает, как вообще оказался похищен и посажен в ванну рядом с демоном, который, вероятно, прямо сейчас тыкается носом в его пустую глазницу с намереньем все-таки облизать ее. — Оо-оО-О!!! ДОШЛО наконец?- Сабспейс вдруг слегка отстраняется, перестав напирать своим телом на чужое. Лишь его хвост вилял, посылая волнения по воде. —...Не помню название. Что-то, чтобы сделать тебя вялым, мягким, безотказным, как после пары рюмок спирта. Неужели ты думаешь, что мы будем делать ЭТО трезвыми??? Пф-ф-ф. Скучно. Это. Медкит пялится на него сонно. Он знает, чем это закончится. Знает эту довольную ухмылку и блеск в глазах. Эта мерзость охотилась за ним последние несколько лет, создав даже роботов, запрограммированных на его обезглавливание, и теперь, наконец напав на след и поймав, ведёт себя так, словно- — Стой, я не согласен.. - Хиллер бормочет, содрогнувшись после очередного прикосновения, сильно нарушающего любые границы. Гнилое дыхание обжигало тело. Сырые когти навязчиво косаются живота. Обдуманно. Намеренно. Ученый наслаждается каждой его дрожью, как изысканным вином, томно раздвигая пределы дозволенного, смакует каждый сантиметр мокрой кожи. Держит крепко, старается быть настолько близко, что это почти невыносимо. Не прерывает зрительный контакт. Двигается, словно хочет разорвать нутро, быть может даже прогрызть, заползти внутрь, заполнить собой всю чужую сущность под грудной клеткой и ниже, сердце к сердцу, кости к костям. Он почти боготворил своего палача. Его настроение меняется, словно по щелчку выключателя. С радости на злобу, с игривого на попытку убийства и вот уже вместо фантазий о расчленении он трепетно шепчет: — Мне плевать, кричишь ты "да" или молишь о смерти... Каждое движение? Каждый стон? В моей лаборатории это считается согласием. Вместе с ненавистью вспыхивало желание. Жажда доминировать, поставить противника на место рождает похоть, схожую с животной. Не было любви, привязанности - только добыча. Медкит прерывисто выдохнул. Он знал, что надвигается. Он знал. Зналзналзналзнал- Сабспейс дернул его назад, вцепившись своими губами в те, что были напротив. Это было отчаянно, почти насильственно по своей интенсивности и доктор мгновенно мог почувствовать привкус своей собственной крови там, где клыки разорвали кожу. Зол и резок, поцелуй полон острых углов и слишком много зубов - словно ни один из них больше не умеет делать ничего нежного. Словно это было скорее соревнование, способ что-то доказать. Сначала доктор чуть не задохнулся, затем издал сдавленное, бессвязное мычание, приглушенное навязчивым ртом. Ученого, казалось, уже нельзя было остановить. Хватка причиняла боль, царапала и требовала. Изобретатель давил и наваливался. На языке - медь и легкая сладость от гнили, как от перезревшего фрукта с подбитой стороной. Кто-то из них издает жалобный всхлип. Собрав остатки сил, Медкит хватает его за запястье, пинает в ногу и сам откидывается назад. Всплеск. На секунду, оба погружаются под воду. Она заливает уши, щиплет глаза, неприятно заполняет нос и дезориентирует. Медкит болезненно ударился затылком, увидев звёзды перед зажмуренными глазами. Губы болят, руки дрожат. Сабспейс зашипел, когда колено потеряло свою точку опоры и резко скользнуло вниз, с громким стуком ударившись о твердый металл. А затем оба быстро выпрямляются, промокшие, с бегущими по телу струйками воды. План не сработал. Медкит едва успевает сделать вдох, когда ученый хватает его за бирюзовый рог, сжимая у основания, дергает ненавистное лицо к себе, игнорируя эту недавнюю глупую попытку сопротивления, игнорируя, каким вдвойне влажным стал поцелуй после сопротивления. Пена вокруг почти растаяла, больше не пряча тела. Когда Сабспейс, наконец, решил, что с соперника достаточно, он отстранился с легким хлюпающим звуком и удовлетворенно обнажил клыки. Чистая похоть и жажда - жажда сделать другого демона своим, только своим. — Вот видишь? Мы отлично проводим время вместе. Медкит с преувеличенным презрением устало вытер рот запястьем. Его глаза были полузакрыты, сонны. Совершенно без огня в голосе он выплюнул: — Ты сгоришь в аду. Но либо он сдаться, либо его возьмут силой, что будет гораздо хуже. Сабспейс принял отсутствие повторного отказа за согласие. С довольным и взволнованным после поцелуя видом, он схватил его за ногу, заставив поднять конечность и положить себе на плечо. Слегка поерзал, устраиваясь удобнее, и содрогнулся всем телом, когда Медкит положил руки на его бока для опоры. Ученый недоверчиво прищурился от перемены, глядя вниз, ожидая удара... Но врач лишь покорно подстроился под интимные движения, хмурясь, когда свободная рука легла на его бедро, все еще скрытое под водой. Скорпион довольно заурчал. — Умница. Расслабься, всё будет не так уж плохо, раз ты будешь сотрудничать. А ты ведь будешь сотрудничать ради меня, правда? Я знаю, ты умный, так что будь хорошим мальчиком.... ..Сабспейс замолкает, оглядывая комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить смазкой. В эту же секунду прямо ему в лоб прилетает небольшая бутылочка, выбивая растерянный вскрик - предмет падает вниз между ними с всплеском. Он быстро оборачивается обратно на доктора, злобно стиснув зубы: — может ХВАТИТ швырять в меня вещи?? Медкит лежит невозмутимо на том же месте, с тем же лицом, полным скептицизма и нежелания. Хотя, вероятно, его действия сейчас чисто интуитивные и лекарь мучается от наркотика, едва видя изобретателя перед собой сквозь туман в мозгах. Его левое плечо слегка приподнято. Ладонь лежит на плоском краю ванны где, в самом углу, у похитителя валялись случайные средства ухода за собой. Почти не использованные шампуни, потрепанные жизнью мочалки, маленькая баночка без этикетки для неизвестных целей... Сабспейс моргнул и опустил голову в сторону тюбика с гелем, который ему так вежливо предложил врач ранее. Обычное, прозрачное желе с вкусным запахом непонятно чего, предназначенное для создания пены. С выразительной надписью "только для наружнего применения". Сабспейс мычит с мрачным весельем и оттряхивает тюбик от воды, привычным движением с щелчком сорвав крышку, щедро выдавливая плотную субстанцию на пальцы здоровой руки. — Не могу гарантировать, что это безопасно. — Главная угроза здесь - ты. — Хм. С намеренной медлительностью, пальцы наконец уперлись в чужой вход. Сабспейс прижался к нему и наблюдал за каждым мелким подрагиванием, сжатием и движением, упиваясь. За тем, как чужие щеки восхитительно вспыхивают, как крепчает чужая хватка, как едва заметно дрожат веки, приоткрываются искусанные им самим губы... Кровь и слюна смешались, запачкали подбородок. Боги. Ведь в другой ситуации лекарь вполне мог бы оказаться сверху, но вот он здесь, обнаженный, беззащитный, слепой ягненок, отдающий себя на проглатывание хищнику. Одна лишь его беспомощность нездорово возбуждает до ужаса. Большой палец обводит тугое кольцо мышц, наконец скользнув внутрь. Вода и гель делают это почти легким только первое время, ведь вскоре консистенция смазки растворяется, пенится, становится менее скользкой - это, безусловно, была глупая идея. Дискомфорт заставляет Медкита слегка выгнуться в спине. Он убирает руку с тела розового, цепляясь теперь только за бортики ванны, отчего Сабспейс раздраженно фыркает, резко толкнув второй палец ближе к первому, без лишнего ожидания раздвинув оба. Врач больше не может сдерживать болезненный стон - он пробивается через захлопнутый рот, напоминает свист и вой. Зеленый глаз быстро распахивается, обвинение в нем ощутимо. Растяжка была неряшливой и хаотичной. Сабспейс небрежно вытащил пальцы обратно, когда понял, что лучше уже не станет. Он выровнялся над чужим телом лишь чтобы без предупреждения вонзиться внутрь, выбивая из обоих по одновременному стону. Грубо. Резко. Так, как хотел всегда. С самого начала его темп был безжалостным, каждый рывок его бедер сопровождался резким вздохом или мычанием, вырванным из Медкита. Вода яростно плескалась вокруг них, когда Сабспейс наклонился, чтобы укусить врача за плечо - отмечая то, что теперь, несомненно, принадлежало ему. Только его. Егоегоегоего. И он брал все, что желал, все, что ему было нужно, каждую секунду удовольствия. Дыхание перехватило, когда он почувствовал, как на определенном углу Медкит сжимается вокруг него. Его бедра инстинктивно дернулись, острая ухмылка осознания рассекла его лицо. Толчки стали неистовыми и жестокими, одна рука соскользнула вниз, чтобы грубо обхватить член Медкита, как раз в тот момент, когда Сабспейс наконец кончил глубоко внутри с прерывистым стоном. Самому же врачу, казалось, не хватало только этого легкого прикосновения - с жалобным толчком, он излился в чужую руку. Тяжелое дыхание раздавалось эхом в ушах, воюя за громкость с бешенным сердцебиением. Сигаретный дым исисчез, оставив только запах пота, вода остыла и абсолютно точно не была пригодна для мытья - нужно было срочно позволить свидетельству их греха утечь в канализацию, после чего нормально принять душ. Синяки, царапины, укусы, следы. Оба дрожат. Изуродованное, но прекрасное и желанное месиво. Сабспейс сильно пострадает в репутации, если хоть одна живая душа узнает о том, как конкретно он начал свой "суд" над предателем, но ученый сейчас слишком удовлетворен, чтобы думать. Он оставил на медицинском демоне метку как внутри, так и снаружи - оставив его дрожащим, задыхающимся от напряжения в ванной. И под конец лишь вяло облизывает чужое горло, мечтая позже оставить на нем длинный красный рубец. Он говорит - говорит много и самодовольно, болтает всякие грязные вещи, совершенно не фильтруая их, но Медкит не затыкает его, перевалив голову через край ванны, слишком измученный произошедшим. Тело ломит, живот болит, ноги дрожат, про поясницу стоит тактично промолчать. Сейчас, когда он не трезв, хочется просто спать, представляя, что его баюкает именно бушующая снаружи метель. Фантазируя что, открыв глаза, наёмники Церкви уже будут тут, чтобы исполнить свою подзабытую клятву защищать его. Он проиграл в этот раз. Но, вопреки всему, Медкит расслабляется, переворачиваясь на спину. Обессиленный, он небрежно толкает ученого лишь чтобы сказать с безразличием: — Смени здесь воду. И помоги мне привести себя в порядок. И, вероятно, все-таки теряет сознание.