Даже гербовая птица умеет резвиться

Олларийская зима прокралась в поместье на улице Мимоз, как незваный гость, не знающий такта и приличий. Мороз выстуживал каменные стены до последней не замазанной трещины, занавески не колыхались над вечно закрытыми окнами и даже редкие половицы казалось иногда поскрипывали, несмотря на тщательную работу Хуана, поддаваясь общему унынию дома, который в другие сезоны чуть ли не дышал бойким южным духом. Казалось, даже камин в кабинете Первого Маршала боролся с подступающими холодами почти что на равных. Герцог Алва сидел, нахохлившись в кресле, зажав в бледных ладонях бокал с рубиновым вином. Тепло от огня казалось обманчивым, оно согревало кожу, но не добиралось до внутреннего холодка, который засел под рёбрами с самым первым снегом. За окном поместья день угасал серым и бессмысленным – ещё один в череде многих таких же.. Но городские улицы готовы были поспорить с унылыми серыми стенами. В предвкушении зимнего излома город пестрел красками, огнями и лицами. Под вечер привычно мирные улицы наполнялись абсолютно непривычным шумом и топотом. Как-будто все жители пресловутой столицы сочли своим святым долгом истоптать весь выпавший за день снежок. Примерно такие мысли посещали голову Ричарда, рысью проскакивающего мимо столпотворений у бесконечных лавок и торговых рядов. «Простите.. Извините, дайте пройти» - юноша пытался лавировать в человеческом потоке и не задевать проходящих зажатым под подмышкой свертком – «Создателя ради, эреа, я не хотел вас задеть!» Но несмотря на сумятицу и холод, Ричард любил зиму, чуть поблекшие детские воспоминания о ярких лентах в столовой и еловых венках, которые жители Надора вывешивали на двери перед самыми холодными и темными ночами. Оллария был другой, бойкой и громкой, тут еловые ветки выставляли перед дверьми лавок просто так, для украшения, зажигали бесчисленное множество свечей, но всё же сам хруст снега под ногами и свежий морозный воздух ненадолго сшивали в единое полотно детские воспоминания и новую реальность. В прихожую юный Окделл ввалился как полагает небольшому урагану, со снегом, румянцем на щеках и абсурдным количеством маленьких веточек, зацепившихся за грубую шерсть плаща. Морозный порыв улиц быстро смешался с застоявшимся пыльным воздухом длинного коридора. Вместо привычной суеты, поскрипывания досок и отдалённого шума голосов поместье встретило юношу гулкой тишиной, только молчаливая фигура Хуана выскользнула из темноты, подхватывая неаккуратно откинутый Ричардом плащ. «Монсеньер у себя?» - бодрый вопрос прорезал застоявшуюся тишину, звуча неестественно громко, почти кощунственно. «Так точно, с утра не выходил» - слуги давно привыкли, что дом впадает в зимнюю спячку вместе со своим хозяином, но Ричарду на секунду показалось, что в вечно спокойном голосе Хуана прорезалась нотка тревоги. Каждый шаг отдавался эхом в безлюдном коридоре. Юноша задержался у знакомой двери с привычно отполированной ручкой, но постоял какое-то время прислушиваясь. Ничего. Ни скрипа пера, ни приглушённых шагов, даже струнного перебора или треска камина не доносилось. Ричард постучал, но не дождавшись ответной реакции на свой страх и риск медленно приоткрыл тяжёлую дверь.   С первых же шагов в нос Дикона ударил спёртый, пахнущий холодным пеплом, старым вином и.. чем-то вроде сырости воздух. Тот самый запах, который стоит в заброшенных церквях и закатанных на зиму залах. Глазам потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к полумраку, хоть что-то разглядеть позволяли лишь отблески умирающих углей в камине. Рокэ Алва не просто сидел в кресте, он слился с ним в тенях как неподвижное продолжение темной кожи и резного дерева. Плащ, наброшенный на плечи сливался с обивкой. Бледная кисть безучастно свешивалась с подлокотника, только в пальцах был зажат опустевший бокал с темными разводами на блестящих гранях, взгляд, обычно прямой, острый и чистый сейчас был устремлён не на огонь, а куда-то сквозь него, в пространство между прошлым и будущим, где нет ни того, ни другого. «Монсеньер?» - голос Ричарда прозвучал тише, чем он хотел, почти шёпотом, словно боясь разбудить кого-то.. или спугнуть. Ответа не последовало, только отблеск угля дрогнул на стенке бокала.   Юноша задумался, но решил действовать методом простых бытовых вторжений и шагнул к камину. Он наклонился у камина, взял щипцы и с преувеличенным шумом переложил полено, подсыпал угля, раздувая пламя подручными средствами. Искры взметнулись ввысь, пламя с хрустящим вздохом ожило, отбрасывая на стены прыгающие тени. «Видимо Хуан решил немного сэкономить на отоплении, совсем выстыло.» - прокомментировал он происходящее, как бы самому себе. Украдкой, по-щенячьи взглянул на Алву. Никакой реакции. Тот продолжал смотреть в своё ничто. Раз нет реакции, значит пришло время переходить к тяжёлой артиллерии. Ричард подошёл к столу, где стоял графин. Он поднял его, оценивающе посмотрел на свет — жидкость была тёмной и неоднородной. «Вино застоялось. Сейчас принесу свежего. В лавке у площади сегодня разливали неплохое красное, до ужаса похожее на то, что мы пили в Надоре, самое то для праздника…» - юноша направился к выходу с графином баснословно дорогого вина. «Оставь» - прозвучало не как приказ, а как выдох, тихий и хриплый после долго молчания, но он прозвучал. Прогресс – подумалось Ричарду – Меня хотя бы заметили. Он не стал продолжать свой неумелый театр с вином и поставил графин обратно. Вместо этого его взгляд упал на окно, затянутое морозным узором. А за ним, в синеве ранних сумерек, мелькнуло что-то чёрное. И ещё одно. Два ворона. Они купались в снегу на застывшем фонтане, ссорились из-за чего-то, резвились с дикой, несуразной энергией, которой здесь, внутри, не было ни грамма. Идея, стремительная и ясная, ударила Ричарда, как порыв того самого уличного ветра. Он подошёл к окну ближе, сделал вид, что внимательно разглядывает происходящее. «Леворукий и все его кошки.. – произнёс он с наигранным удивлением, достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Монсеньер, вы только взгляните. Это же надо умудриться.» В кресле что-то дрогнуло, не фигура, но само напряжение. Тишина за спиной Ричарда приняла новое качество – она стала выжидающей. «Что там, юноша?» - спросил Алва, и в его голосе, сквозь усталость, проскользнула привычная нотка раздражённого любопытства. Ричард обернулся, и на его лице играла неподдельная, почти мальчишеская улыбка. «Ваши гербовые птицы, монсеньор. Кажется, они сошли с герба и забыли, как себя должно вести благородной геральдической твари. Устраивают цирк во дворе. Боюсь, без вашего вердикта не обойтись — драка это или бал?» - юноша приоткрыл небольшую дверь, ведущую во внутренний сад и струя леденящего воздуха ворвалась в комнату, заставляя пламя в камине метнуться, искажая картину всполохов на стене. Алва медленно, с трудом, словно сама его его суть заржавела, повернул голову. Его взгляд, наконец, сфокусировался — не на Ричарде, а на том распахнутом проёме, ведущем в холод, свет и жизнь. Он тихо, с непередаваемой горечью и усталостью, выдохнул: «Окделл, твоё присутствие сегодня особенно невыносимо…» Но он уже оторвал плечи от спинки стула и это было движение, почти победа. Юноша дождался, пока маршал подойдёт поближе, внимательно вглядываясь в выражение его лица, которое всё так же остаётся отстранённым и постным как церковный хлеб. Но тут на лице Ричарда заиграла лёгкая улыбка. «Смотрите-ка, они ведь тоже чёрные, угрюмые с виду твари. А дурачатся, как котята. Вывод напрашивается сам: даже символ дома Алва умеет веселиться. Это, должно быть, наследственное, просто у некоторых представителей рода навык позабылся.» - закончил Дикон, чувствуя, как от собственной дерзости холодеют кончики пальцев. Алва медленно, повернул к оруженосцу голову, в его взгляде не было злости, только бездонная, утомившая даже его самого, скука. «Окделл, - его голос был тихим и неприятным, как лезвие тупого ножа – Твоё присутствие сегодня – сплошной звуковой и эмоциональный фокальный строй. Исчезни с глаз моих.» Слова повисли в мёртвом воздухе. Ричард понял: это тупик. Логике, юмору, долгу — здесь не место. Оставался только одно. Он вздохнул, встретился с ним взглядом, и вдруг его лицо озарила не ухмылка, а странная, почти скорбная решимость. «Как прикажете, монсеньор», — тихо сказал он и сделал шаг вперёд. Алва даже не успел моргнуть. Рука Ричарда легла ему на плечо не для удара, а для жёсткого, точного направленного усилия. Используя инерцию и полную неготовность Алвы к физическому сопротивлению, Ричард развернул его и толкнул в спину — через низкий порог резных дверей прямо в пушистую горку снега, наметённую у стены дома за ночь. Мир застыл. Ричард, стоя на пороге, смотрел, как тёмная фигура его сюзерена с глухим звуком погружается в мягкую белизну. «Всё. Теперь он меня прикончит. Официально.» Алва не двигался. Потом он резко приподнялся на локтях. Снег осыпался с его чёрных волос, застрял на ресницах. Он отряхнул лицо и поднял глаза на Ричарда. В этих глазах бушевало чистое, первозданное, немое негодование. Так мог смотреть лев, которому во время представления запустили бутылкой в голову. И вот тут Ричард, к своему ужасу, увидел, как в этом взгляде лёд дал трещину. Негодование не исчезло, но его затопила волна чего-то более простого, животного, детского — жажды немедленного возмездия. «Ты…» - хрипло начал Алва, поднимаясь. И не закончив стрелой метнулся вперёд, цепко хватая юношу на край плаща, опрокидывая в тот же сугроб. То, что последовало, не было дракой. Это была короткая, яростная, совершенно детская возня, где главным оружием был рыхлый снег, а целью — запихнуть его побольше за воротник противнику. Ричард, сначала ошеломлённый, через секунду залился хриплым смехом и стал отбиваться. Они катались по снегу, сбивая с ветвей кустов оледенелый иней, прогоняя заигравшихся ворон, и на миг были не маршалом и герцогом, а просто двумя озябшими, разозлёнными и отчаянно оживающими людьми. Наконец, они остановились, запыхавшиеся, облепленные белым. Ричард сидел, опираясь на локти, и хохотал, выпуская в морозный воздух густые клубы пара. Алва, откинувшись на сугроб, дышал тяжело и редко. Его лицо, обычно бледное и замкнутое, пылало румянцем, а в глазах, наконец-то сфокусированных здесь и сейчас, стояло что-то вроде ошеломлённого негодования, смешанного с облегчением. «Идиот, — выдохнул Алва, но в его голосе уже не было ледяной плоской усталости. Была знакомая Ричарду сухая, быстрая, как щелчок, интонация. — Надорский, снегом в башке забитый, конюшенный идиот. Ты понимаешь, что ты только что натворил?» «Спас маршала Талига от гибели под обломками собственной меланхолии?» — Ричард ухмыльнулся, отряхиваясь. Алва фыркнул, и это был почти что звук. Он с трудом поднялся, отряхивая с колен снег с преувеличенным, комичным звуком. «Я тебя на конюшню…» — начал он автоматически, но оборвал. Угроза повисла в воздухе нереализованной. Он посмотрел на Ричарда, мокрого, сияющего и всё ещё сидящего в снегу. И спросил с искренним, почти бытовым любопытством: «Ладно. Что ты, в конце концов, в городе забыл? Весь день шлялся не пойми где.»  «А, да. Свёрток. Именно он. Это, монсеньор, был стратегический запас для операции под кодовым названием «Разморозка».» - Ричард вскочил на ноги, лицо его внезапно стало серьёзным, почти деловым. Он шагнул к двери, всё ещё распахнутой, и жестом пригласил войти. Но не в кабинет. Он повёл Алва дальше по коридору, в сторону маленькой походной кухни, которая всегда топилась жарче парадных комнат. «И что в этом свёртке? Ты шишек в дом притащил или тебя наконец надоумили меня отравить, пока нормальные люди из домов на улицу не показываются?» «Там пряности, монсеньор, — Ричард говорил уже оттуда, из тёплого света кухоньки, куда он уже вошёл, проигнорировав все предположения. Слышно было, как он гремит посудой. — И не абы какие. И яблоки. И хорошее, простое вино, а не на эту вашу кислятину для консервации трупов. В Надоре, — его голос нарочно стал громче и наставительнее, — в Надоре в такую погоду не щёлкают клювом. Там знают, что лучший ответ холоду — это не застыть в благородной позе, а сделать напиток, от которого по жилам пламя побежит. И заставить своего упрямого непременно его выпить.» Алва замер на пороге буфетной. Воздух здесь был другим: пахло хлебом, дымком от печи и… да, чем-то острым, коричным. Ричард уже доставал из свёртка стручки ванили, палочки корицы, гвоздику — простые, яркие, пахучие вещи, такие чуждые унылому, мрачному настроению улицы Мимоз. «Это выглядит подозрительно сладко и простонародно, Окделл». «Это и есть простонародно, — не оборачиваясь, согласился Ричард, уже нарезая яблоко. — Как и возможность дышать полной грудью, а не сипеть. Как и смех. Садитесь, монсеньор. Грейтесь. Или прикажете вылить это сокровище в камин?» Алва постоял ещё мгновение, наблюдая, как его оруженосец с сосредоточенным видом колдует над чугунным котелком, будто готовит походную стряпню. На его мокрых волосах таял последний снег. Маршал тяжело вздохнул, сбросил промокший у плеч плащ на спинку стула и, наконец, опустился на скамью у грубого дубового стола. «Ладно, — сказал он тихо, глядя на то, как в котле начинают пузыриться вино и специи, наполняя комнату дымным, сладковато-пряным дыханием. — Покажите мне, юноша, своё «противоядие». И оно лучше будет стоить твоего сегодняшнего… самоуправства.» В окно кухни уже смотрели синие зимние сумерки. В очаге тут, в этой простой комнате, не тлели угли, а весело трещал огонь. А в воздухе, густом и тёплом, висел запах, который не обещал ничего, кроме простого, сиюминутного тепла. И этого, как вдруг понял Рокэ Алва, наблюдая за сосредоточенным профилем своего оруженосца, было более чем достаточно на один зимний вечер.