teacher`s pet

‎Одри – безусловно хорошая девочка. Выросшая в тени строгости отца пастора и кружевных манжетках материнской набожности, единственный ребенок, получивший максимум внимания, но не воспитавший в себе эгоизм, особенно популярный в таких семьях. Лучшая ученица, идеальная студентка, чье присутствие на лекциях было железной необходимостью, даже если причина для их пропуска есть. Её мир тесен, душен и предсказуем: университет; общежитие, где комнату приходится делить с далекой знакомой её родителей, из подобной верующей семьи (естественно, совсем не случайное совместное проживание); знакомый до бесконечности церковный свод по воскресеньям; калейдоскоп жизни, в котором все стеклышки давно заняли свои единственно верные места. Одри жила так всю её жизнь, не позволяя себе задуматься о других прелестях существования в мире – развлечения были отзвуком греховного, чужого образа жизни, который её родители никогда бы не одобрили. Вся её дальнейшая жизнь была расписана, как церковный требник, очевидна до бесконечности мироздания. Окончание университета, в который её родители отпустили едва ли за образованием и построением карьеры, скорее просто «чем бы дитя не тешилось», брак с выбранным её отцом мужчиной – перспективным помощником пастора, дети, церковь, церковь, церковь. ‎ ‎ Одри – хорошая девочка. но... в таких ситуациях всегда же бывает «но», верно? ‎Её «но» носит костюмы по фигуре, которой позавидовал бы любой, преподает судебную психиатрию и до безобразия уверен в себе. ‎ ‎Одри не знает, когда это началось. Ей бы думать, что это очередная проверка верховного божества – вот тебе, дорогая, искушение, тестирование на прочность. Ревизия веры. Только вот глаза чаще положенного выискивают стальной взгляд преподавателя на занятии, щеки покрываются румянцем, когда он улыбается одним уголком губ и выдает «Блестяще, мисс Одри». Его голос звучит как прикосновение, а его галстук как-то совсем безбожно ощущается удавкой на девичьей шее, заставляя её сердце биться с бешеной, пугающей силой. Лекция закончена. Одри неспешно собирает канцелярию в сумку, бросая взгляд на циферблат часов на запястье. Делает это как-то тягуче, словно неосознанно пытается потянуть время, позволяя одногруппникам раствориться в коридорах первыми, оставляя её с тишиной и Малеком Синнером наедине. Конечно, неосознанно, потому что сознательно – не её вариант, хорошие девочки не едят смертный грех сладострастия на завтрак, не вдыхают его запах – терпкий, как мужской парфюм, смешанный с чем-то опасным. Или едят? – краем сознания мелькает безбожная мысль, чужая, от которой холодеют кончики пальцев. Одри отмахивается. Телефон укладывается в сумку последним. Пальцы скользят по экрану, смахивая уведомление – очередное материнское напоминание о завтрашней службе, цикличность, ничего нового. Сумка подхватывается, строгое платье поправляется, Одри делает глубокий вздох, не смотря на преподавателя, но почему-то всё равно ощущает чужой взгляд на себе. Малек Синнер здесь, стоит у своего стола, опершись о него бедром, и действительно наблюдает за ней. Его взгляд ощущается как физический вес на хрупких плечах, скользит от её взволнованного лица вниз, примечая то, как тонкие пальцы сжимают ручки сумки. И в его глазах нет ничего святого. – Всё ещё здесь, мисс Одри? – В голосе сквозит усмешка, словно он до отвратительного видит её насквозь, все ее желания и пороки, звук вибрирует в тишине, наполняя пространство между ними чем-то похожим на битое стекло. И Одри почти режется, втягивая осколки в горло вместе со спасительным кислородом. Она чувствует его взгляд на каждой клеточке кожи, словно прикосновение тонких выразительных пальцев. Он видит. Видит то, что сама она замечать не хочет, что ей заметить запрещено. – Я... Просто читала сообщение, – её собственный голос звучит чужим отзвуком настоящего, тонким, девичьим. Одри хмурится, пытается вернуть себя в сознание, не позволять чужим чарам воздействовать на неё напряжением, что свело гнездо у неё где-то внизу живота. – О, не стоит торопиться, – профессор улыбается, но улыбка эта – медленная, хищная, почти интимная. Он отталкивается от стола, делает всего лишь мимолетное движение, словно зверь, в лапы к которому попался несмышленный кролик. Блокирует все пути отхода. Заполняет собой всё пространство. – Сегодня у вас было исключительно сосредоточенное выражение лица. Увидели что-то интереснее описания убийства? – Малек едва заметно кивает на дело, которое небрежно лежит у него на столе. Одри чувствует, как по спине бегут мурашки. Искушение перед ней пахнет кожей, древесными нотами и властью. Одри хочется сбежать, хочется исповедаться, ведь змей-искуситель здесь, в этой аудитории. Он не предлагает яблоко. Он предлагает лишь свой взгляд, намек на улыбку, присутствие – и этого вполне достаточно, чтоб взрощенные годами устои пошатнулись. – Нет, профессор. Мне... мне действительно нужно..., – Одри ловит каждый его взгляд, короткие, но властные движения. Грех перестал быть врагом у ворот; он растворился в её душе, как клеймо, сделав человеческую душу больше ненужной Создателю. – То, что вам нужно, мисс Одри, – его голос опускается ещё на полтона, становится бархатным, почти исповедальным. Он дарит ей ещё одну усмешку, не просто перебивает, растворяет её запнувшееся оправдание кислотой, и интонация в его голосе – хуже любой насмешки, потому что Одри слышит в голосе снисхождение, – и то, чего вы боитесь, – Малек делает паузу, давая словам просочиться в каждую трещинку её благочестия, словно яд, – чаще всего лежат на одной и той же чаше весов. Синнер возвращается за свой стол, делает вид, что её замешательства и этого разговора между ними совсем не происходило, и Одри словно обливают холодной водой, как делал отец, когда она не слушалась в детстве. Шаг за шагом – каждый отдается в висках глухим стуком, словно она идет не по паркету учебного заведения, а по церковным плитам под сводами, где эхо многократно усиливает любой звук, любой грех. Она чувствует его взгляд на своей спине. Он прожигает тонкую ткань платья, жжет где-то между лопатками – в месте, где по её детским представлениям, у ангелов крепились крылья. Теперь там лишь тяжесть стыда. Малек не прощается и не пытается её остановить – очередная забава, с которой ему так нравится играть, ощущая её внутреннее смущение и внешнее предательство хрупкого тела. Ему этого и не нужно. Потому что он знает – ключ от маленькой личной темницы, где Бог спорит с Дьяволом, она уже оставила у него на столе. И ему нужно только вовремя повернуть его в замке. Тонкая рука находит латунь дверной ручки и толкает дверь, наполняя кабинет шумом коридора – далекого, безликого гомона чужих голосов, шагов и смеха. Другой мир, в котором она никогда не была своей. Тяжелая дверь закрывается за её спиной, отсекая пространство его кабинета, его запах, его тишину. Тишину, что никогда не была просто отсутствием звука, а его полной противоположностью – густой, вязкой субстанцией, где каждый звук – как раскат грома. Щелчок замка звучит почти тихо, но для Одри – это не звук её освобождения. Скорее чудовищный отзвук гильотины. Игры, где никто не рассказал ей правила.