Toy

      

***

Воздух между ними сгустился, стал тягучим и сладким, как мед. Каждый его взгляд, каждый легкий жест отзывался в ней глухим, настойчивым стуком крови в висках. Он был воплощением той опасной, первозданной красоты, о которой она лишь смутно мечтала. Ее тянуло к нему с силой притяжения, против которой нет сопротивления. В этом желании не было нежности — только чистое, всепоглощающее пламя, готовое смести все на своем пути. Мысль «я должна обладать им» пульсировала в такт ее сердцу, превращаясь в единственную возможную в этом мире истину. Они снимались в пикантной сцене, в той где по сценарию, она была его коллегой на работе. А он искал нужную ему информацию для компромата на начальника. На их начальника, что брал взятки и не выполнял свою работу. Но черт возьми она готова была стать этой героиней, чтобы дойти до конца. Но они слышат: «И… Сцена снята!» Это было не просто влечение. Это был голод, острый и животный, сводивший низ живота судорожной волной. Его присутствие било по нервам, как электрический разряд. Она ловила себя на том, что мысленно изучает линию его плеч, изгиб губ, представляя, какой вкус могла бы иметь его кожа. Красота Сукуны была несовершенной, дикой, оттого еще более притягательной. И в этот момент все ее существо кричало одним-единственным, лишенным всякой романтики словом — «Хочу». Хочу прикоснуться, вдохнуть, почувствовать, раствориться в этой силе. Разум отступил, уступив место первобытному, всепоглощающему импульсу. Девушка судорожно выдыхает, когда Сукуна щурит глаза и так резко отстраняется и дает пространство им обоим. Следом отпускает стеллаж и отходит вовсе. Она видит как он обводит её фигуру взглядом. — Сукуна и Сава, у вас такая химия! — кричит эмоционально продюсер. — где ты только была? — Годжо, вы мне льстите, — произносит девушка и идет к своей помощнице, ей нужно попить воды. Девушка взяла у помощницы бутылку с водой. Прохладная жидкость обжигала горло контрастом с тем всепоглощающим жаром, что все еще пульсировал под кожей. Каждый глоток был попыткой смыть с губ призрак его близости, стереть ощущение его дыхания и того тягучего, медового воздуха, что сгущался между ними секунду назад. Но тело не желало подчиняться. Ладони были влажными, колени слегка подрагивали, а в низу живота все еще колотилось то самое судорожное, животное эхо. Она чувствовала его взгляд на себе, даже стоя спиной. Он прожигал ткань костюма, будто его не было вовсе. «Хочу». Слово-призрак, лишенное смысла, но полное дикой, первозданной правды. — Отличная работа, — услышала она над ухом низкий, узнаваемый голос. Сукуна проходил мимо, не останавливаясь. Его плечо едва коснулось ее плеча — мимолетное, случайное прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки. — Почти поверил, что ты готова отдаться мне. В его голосе сквозила едва уловимая насмешка, вызов. Он играл с ней и за пределами кадра, зная, чувствуя сокрушительную силу того магнитного поля, что возникало между ними перед объективами. Он был не просто партнером по сцене. Он был катализатором, обнажавшим в ней что-то темное, незнакомое и пугающе желанное. — Почти, — парировала она, поворачиваясь и встречая его взгляд. Ее собственный голос прозвучал удивительно хрипло. — Это все твоя игра, не так ли? Сукуна кивнул Годжо, который что-то оживленно обсуждал со сценаристом, и направился к своему гримерному трейлеру. Его уход ощущался как внезапное разрежение воздуха — стало легче дышать, но и пусто, холодно. «Правда», — эхом отозвалось в ее сознании. А правда была в том, что она все еще хотела. Хотела проследить за ним, распахнуть дверь его трейлера, доказать и ему, и себе, что она не играет, что это пламя внутри — настоящее, всепоглощающее. Что у нее хватит смелости. — Следующий дубль через двадцать, Сава! — крикнул ассистент режиссера. — Иди на коррекцию. Она кивнула, отдавая бутылку помощнице. Работа. Съемки. Маски. Надо было надеть свою обратно — маску профессиональной, сдержанной актрисы, которая просто блестяще сыграла пикантную сцену. Следующие двадцать минут стали для Савы пыткой концентрации. Визажистка, поправляя ее макияж, беззлобно ворчала о том, как свело все тональные средства под горячим светом софитов, но слова долетали до Савы как сквозь толстый слой ваты. Она сидела неподвижно, глядя в зеркало, но видела не свое отражение, а его — резкие черты, насмешливый прищур, линию скулы, которая так и просилась, чтобы ее провели кончиками пальцев. Ее тело все еще помнило каждый миллиметр расстояния, которое сокращалось между ними в кадре. Помнило тепло, исходившее от него, мнимую тяжесть его тела, прижимавшего ее к стеллажу. «Почти поверил, что ты готова отдаться мне». Эти слова жгли изнутри сильнее, чем любой комплимент. В них был вызов, проверка, почти обвинение в непрофессионализме. И самое ужасное, что он был прав. Она была готова. Готова забыть о камерах, режиссере, сценарии, о всей этой бутафории и поддаться тому первобытному импульсу, что сводил живот в тугой, болезненный узел. Она машинально взяла в руки сценарий следующего эпизода — их героям предстоял сухой, разговор в кабинете, после того как их прервал, стажер вошедший в локацию. Никаких прикосновений. Никаких вздохов, сгущающих воздух. Только слова. Слова, которые сейчас казались ей полной бессмыслицей. — Сава, готовы продолжить? — Режиссер махнул ей рукой. Она кивнула, отложив папку, и направилась к отметке. Сукуна уже ждал там, поправляя манжет рубашки. Их взгляды встретились на секунду. В его глазах не было ни насмешки, ни вызова. Была лишь профессиональная пустота, готовая к работе. Это было хуже всего. — Камера! Мотор! — раздалась команда. Они начали диалог. Ее героиня выражала беспокойство, его — холодную расчетливость. Сава произносила свои реплики, ее голос звучал удивительно собранно, но внутри все кричало. Она ловила каждое его движение: как он проводит рукой по подбородку, как откидывает со лба непослушную прядь волос, как его грудь поднимается в тихом вздохе. Казалось, он нарочно движется с той медленной, хищной грацией, что сводила ее с ума. И тогда, в середине его монолога, она позволила себе маленькую, почти незаметную вольность, которой не было в сценарии. Подойдя к нему под предлогом взглянуть на документ в его руках, она приблизилась чуть блише, чем того требовала логика сцены. Ее рука коснулась его руки, державшей листы, — не мимолетно, а на долю секунды задержалась. Кожа на коже. Искра. Он не отстранился. Не прервал реплику. Но его глаза на мгновение метнулись к ней, и в их глубине она уловила вспышку. Не гнева. Не раздражения. Нечто стремительное и темное, похожее на понимание. На признание. Он чувствовал. Чувствовал ее голод, ее вызов. Этот мимолетный контакт, этот безмолвный диалог ударил по ней сильнее любого страстного поцелуя. Ноги едва держали. Воздух снова стал густым и сладким, но теперь в нем витала опасная игра. — Снято! — крикнул режиссер. — Отлично, я восхищен вашей химией! Сукуна, тебе так повезло, что мы нашли такую актрису! — Ага, но мы тут слишком долго, — с какой то усталостью говорит актер. Вечерние съемки завершились поздно, когда город уже утопал в синих сумерках. Павильон опустел, остались только техники, сворачивающие аппаратуру, да одинокий свет над кофейным столиком. Сава медленно собирала вещи в свою сумку, движения ее были механическими, будто тело существовало отдельно от разума, который все еще был там, на площадке, в том мгновении, когда ее пальцы коснулись его кожи. Ее помощница уже ушла, договорившись встретиться утром. Гримерка была пуста. Тишина после шумного дня давила на уши, но внутри все гудело. Этот гул исходил от одного слова, от одной мысли, которая теперь обрела форму и плоть после того мимолетного контакта. Он понял. Дверь гримерки приоткрылась без стука. В проеме, подсвеченный светом из коридора, стоял он. Сукуна. Не в костюме своего персонажа, а в простых черных брюках и темной футболке, натянутой на ту самую линию плеч, которую она мысленно изучала часами. В руках он держал два бумажных стаканчика с паром. — Ключи забыл, — произнес он голосом, в котором не было ни усталости, ни насмешки. Он был спокоен. Слишком спокоен. — И подумал, что ты еще здесь. Принес кофе. Черный, без всего, если я правильно помню. Он вошел, позволив двери закрыться за ним с тихим щелчком. Звук был оглушительно громким в тишине комнаты. Он поставил один стаканчик перед ней на стол с зеркалом. Их отражения встретились в стекле: ее широко раскрытые, чуть потерянные глаза и его непроницаемое, высеченное из камня лицо. — Спасибо, — выдавила она, не в силах отвести взгляд от его отражения. — Ты не должен был. — Должен, не должен… — он отхлебнул из своего стаканчика, не сводя с нее глаз. — Сегодня было интенсивно. Особенно в конце. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Воздух снова начал менять плотность, становиться тягучим, насыщенным невысказанным. — Я… прости, если это было… некорректно. Я просто вжилась в роль, — солгала она, натянуто улыбнувшись своему отражению. Звучало фальшиво даже в ее собственных ушах. Сукуна рассмеялся. Коротко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. Он отставил кофе и сделал шаг ближе. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, улавливала легкий запах мыла и чего-то еще, дикого и неуловимого — его собственный запах. — Не ври, Сава, — произнес он тихо, почти ласково. Его палец, длинный и уверенный, медленно провел по краю стола, отделявшего их. — Ты не «вжилась». Ты вышла из роли. Ты сделала то, что хотела сделать с самого первого дубля. И я тебя поймал на этом. Он наклонился чуть ниже, его дыхание коснулось ее щеки. Она замерла, сердце колотится где-то в горле. — Ты смотрела на меня сегодня так, будто хотела не сыграть сцену, а раствориться во мне. И знаешь что? — Его губы оказались в сантиметре от ее уха, голос стал низким, проникающим в самую глубь. — Для меня это было бы лестно, если бы мы были ровесниками, но никогда я старше тебя в полтора раза. Тем более ты прекрасно знаешь нашу культуру отмены. А считаю, что я бы поступил бы низко, если бы дал тебе то что ты хочешь. Сукуна выпрямился, и расстояние между ними снова стало физическим, но его слова продолжали висеть в воздухе, острые и неумолимые. Они пронзили ее насквозь, срывая последние покровы иллюзий и оставляя обнаженную, неприглядную правду. Стыд. Он накатил волной — жгучий, унизительный. Он смешался с неудовлетворенным желанием, создавая ядовитый коктейль, от которого перехватило дыхание. Она чувствовала, как по щекам разливается краска, а взгляд невольно опустился на пол. «Слишком стар». «Культура отмены». «Низко». Каждое слово было точным ударом, призванным разрушить то самое магнитное поле, что он же и создал своей игрой. — Ты думаешь, это так просто? — ее голос прозвучал сдавленно, но в нем впервые зазвучала сталь. Она подняла глаза, встречая его взгляд, в котором теперь читалась не насмешка, а что-то вроде усталой решимости. — Ты думаешь, что так просто быть без чувств? — Да, мне к примеру, надо не рушить свою карьеру, из-за дочери, — спокойно произносит мужчина, что заставляет удивиться. Конечно, он же взрослый мужчина и у него есть своя семья. — потому что у нее нет никого кроме меня. Слова Сукуны повисли в тишине гримерки, холодные и неумолимые, как гранит. Они прозвучали не как оскорбление, а как констатация факта, и от этого было еще больнее. Сава стояла, чувствуя, как подступает тошнота от смеси стыда, обиды и того самого неутоленного голода, который теперь, казалось, обжег ее изнутри дотла. — Дочь? — выдохнула она, и это было единственное, что она смогла выцепить из потока его откровений. Ее разум, еще секунду назад пылавший, начал медленно и болезненно остывать, проясняясь. Картина складывалась: он был не просто старше. Он был отцом. Одиноким отцом, судя по его словам. И этот факт обезоруживал куда сильнее, чем любые моральные сентенции. Сукуна наблюдал за ней, его взгляд стал чуть мягче, но не менее твердым. Он отхлебнул кофе, давая ей время осознать. — Да. Ей восемь. Ее мама… не с нами, — он произнес это без колебаний, но где-то в глубине его глаз мелькнула тень. — Моя жизнь, моя репутация — это не только моя жизнь. Это ее безопасность, ее будущее. Актёр, замешанный в скандале с молодой коллегой, которую в полтора раза моложе? Это не скандал, Сава. Это конец. И не только для карьеры. В наше время достаточно одного громкого обвинения в неравных отношениях, чтобы тебя стерли. И что тогда будет с ней? — Ты все это время… знал. Что я чувствую. И играл с этим, — произнесла она не в упрек, а с горьким пониманием. — На площадке. Своими взглядами, своими… прикосновениями. — Я создаю правду в кадре, — ответил он, не отрицая. — Химия, о которой все кричат, — она не берется из ниоткуда. Ее нужно разжечь. Да, я подбрасывал хворост в твой огонь. Потому что так требует роль. Но я никогда не выходил за рамки работы. А ты сегодня вышла, когда чуть не поцеловала меня в кадре. Сохраняй профессионализм. — Ты прав, — тихо сказала она. Голос не дрогнул. — Во всем прав. Прости за… мою непрофессиональность. Этого больше не повторится. Сукуна долго смотрел на нее, как бы оценивая искренность. Затем кивнул, и напряжение в его плечах слегка спало. — Хорошо, — сказал он просто. Он взял свой стаканчик и направился к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь. — Ты талантлива, Сава. И эта мощь, эта страсть в тебе — она настоящая не трать ее на неподходящих людей.

***

Кипиш случился на следующий день в эпизоде массовой сцены — протест работников у здания корпорации. Павильон был забит статистами, воздух звенел от криков, commands ассистентов и гула генератора дыма. Все двигались в тесном, синхронном хаосе, изображая толпу, готовую прорвать оцепление. Сава, в мятом пальто своего персонажа, оказалась прижата к Сукуне сплошной стеной тел. Сзади на них надавили, сбоку подпирали локтем. Пространство исчезло. Она чувствовала всей спиной твердую плоскость его груди, тепло, проступающее сквозь слои одежды. Его дыхание шевельнуло ее волосы у виска — ровное, контролируемое, в разительном контрасте с ее собственным, которое сбивалось и застревало в горле. «Не двигаться. Не думать. Просто быть толпой», — твердила она себе, но тело не слушалось. При каждом толчке сзади она сильнее вжималась в него, и волна животного тепла накатывала снизу, тупая и навязчивая. Руки сами потянулись искать опору, и одна из них, будто случайно, легла ему на предплечье, задержалась там, а затем, повинуясь какому-то роковому импульсу, скользнула вверх. Кончики ее пальцев, дрожащие и предательски горячие, на мгновение коснулись открытого участка кожи у его шеи, под линией ворота рубашки. Шероховатость, тепло, пульсация крови под кожей. Она почувствовала, как все его тело резко замерло. Не отстранилось — замерло, будто превратилось в гранит. Давление вокруг них не ослабевало, их по-прежнему сминали вместе, но в этом внезапном, абсолютном неподвижении Сукуны была такая напряженная сила, что у нее перехватило дыхание. Оно вырвалось из ее груди коротким, влажным прерывистым звуком, совсем не похожим на актерский стон отдавленной толпой героини. Это был чистый, неподдельный стон желания. И он это услышал. Его голова чуть наклонилась, губы почти коснулись ее уха. Голос прозвучал тихо, ровно, но каждое слово было отточенным лезвием, вонзившимся в ее сознание. — Дыши тише. — приказал он. Никаких эмоций. Только холодная констатация. — И убери руку. Сейчас же. Она отдернула ладонь, будто обожглась. Стыд, острый и едкий, затопил ее с головой. Она корила себя, проклинала это тело, которое вело себя как отдельное, дикое животное, игнорируя все запреты и голос разума. «Что со мной? Прекрати. Остановись. Он же все видит, он презирает тебя за эту слабость», — бешено стучало в висках. Но даже сквозь этот стыд пробивался тот самый предательский жар, упрямый и живучий. Ее дыхание, которое она пыталась загнать в рамки ровных вдохов-выдохов, снова срывалось, становясь чуть слышным, неровным сопением прямо у его шеи. Она чувствовала, как от этого мелкого, неконтролируемого движения воздуха по его коже напряглись мышцы его челюсти. — Сава, — его имя на его устах прозвучало как приговор. Он не шевелился, позволяя толпе качать их как одно целое. — Это не по сценарию. Последнее предупреждение. Возьми себя в руки. Или я уйду со съемочной площадки прямо сейчас и объясню режиссеру почему. Угроза сработала. Ледяной ужас пронзил желание. Мысли о позоре, о сорванном рабочем дне, о его ледяном презрении — все это вместе наконец-то заставило ее тело подчиниться. Она вжала голову в плечи, сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль, острая и ясная, стала якорем. Она заставила себя дышать глубже, тише, выравнивая каждый вдох, превращая его в механический акт. — Лучше, — бросил он сквозь зубы, когда через несколько мучительных секунд ее дыхание наконец перестало биться ему в шею как взволнованная птица. — Так! Перерыв! Групповушкам — на обед! Актерам — на корректировку! — раздался голос режиссера. Давление ослабло. Толпа стала расходиться, смеяться, обсуждать сцену. Сава сделала шаг вперед, освобождаясь от контакта, и мир будто накренился. Она не обернулась. Не посмела. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, оценивающий. Она почти побежала к выходу из павильона, нуждаясь в воздухе, в одиночестве, в том, чтобы разбить свое отражение в первом же зеркале. За спиной она уловила обрывок разговора. Годжо, подойдя к Сукуне, хлопал его по плечу: — Ну что, сложновато было в этой давке? Выглядела натурально! Сукуна ответил что-то короткое и неразборчивое. А затем, уже тише, но так, что слова долетели до Савы, будто брошенные вслед камешком: — Да. Натурально. Слишком. — Что говоришь? — Слишком натурально, нас чуть не раздавили! Ладно меня… А вот Сава – она чуть не запищала как канарейка. Она простояла так десять минут, пока дрожь в коленях не утихла, а дыхание не выровнялось. Потом достала телефон. Написала помощнице, что ее мучает мигрень. Это была удобная, всем понятная ложь. Никто не будет задавать вопросов. Затем, уже почти машинально, она открыла браузер и вбила в поиск: «Сукуна дочь». Информации было мало — актер яростно охраняет личную жизнь. Лишь пара старых заметок в желтой прессе о трагической гибели жены в автомобильной аварии несколько лет назад и редкие, размытые папарацци-снимки маленькой девочки с белыми, которую он вел за руку, прикрывая ее лицо кепкой. Она выключила телефон. Образ восьмилетней девочки, у которой «нет никого, кроме него», встал перед глазами четче любого ее желания. Это был не просто моральный барьер. Это была стена. Живая, дышащая, хрупкая вселенная, которую он защищал. И она, со своим «хочу», пыталась проломить эту стену, даже не задумываясь о последствиях. В гримерке она быстро собрала вещи, избегая смотреть в зеркало. На пороге столкнулась с визажисткой Каори. — Сава, ты бледная как смерть! Мигрень? Держи, — женщина сунула ей в руку пару таблеток и бутылочку с водой. Оставшуюся часть дня Сава провела в состоянии глухой, механической отрешенности. Она стала идеальной актрисой: точные реплики, выверенные движения, нулевая химия. Сукуна отвечал ей тем же — абсолютной, безупречной профессиональной холодностью. Воздух между ними стал прозрачным и стерильным, будто в операционной. Каждое «слишком натурально», брошенное им Годжо, жгло ее изнутри, но она больше не позволяла себе даже вздрагивать. После объявления окончания съемок она первой сорвалась с места, стараясь ни с кем не встречаться глазами. В гримерке, быстро собрав вещи, она уже тянулась к ручке двери, когда ее взгляд упал на маленький, забытый кем-то на стуле сценарий. На обложке красовался автограф Сукуны — размашистый, уверенный.

***

Новый рабочий день и кажется девушка не в состоянии выдержать всю шумиху. Сава застыла, словно парализованная. Вся оживленная суета площадки — смеющиеся статисты, снующие ассистенты, гул голосов — отступила, превратившись в размытый, невнятный фон. В нескольких метрах от нее, прижавшись спиной к глухой стене декорации «офисного здания», стояла маленькая девочка. — Что здесь делает ребенок? Она была одиноким островком в этом море движения. Белые, почти серебристые волосы были заплетены в не очень аккуратные, но старательные две косички. В больших, светлых глазах, слишком серьезных для восьмилетнего ребенка, читалась не растерянность, а скорее привычное, усталое наблюдение. Она держала в руках потрепанный плюшевого тигра, обвивая его тонкими пальцами. И черты… черты лица были как удар хлыстом. Тот же разрез глаз, тот же высокий лоб, та же линия скул, только смягченная детской округлостью. Это была миниатюрная, хрупкая копия него. «Дочь». Слово, которое до сих пор было абстракцией, обрело плоть, кровь и белые волосы. Сава почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь ее внутренний шторм — стыд, ярость, неутоленный голод — столкнулся с этой живой, реальной хрупкостью и рассыпался в прах. Что значили все ее «хочу» перед этим маленьким, одиноким существом, ждущим папу среди фальшивых стен и чужих людей? «Надо отойти. Сейчас. Пока он не увидел. Пока она…» Но ноги понесли ее вперед, будто против ее воли. Она не могла оставить девочку одну в этой толпе. — Ты та тетя… из телевизора. С папой, — тихо сказала она. Голосок был чистым, без интонаций. — Не знаешь где он? Сава обернулась. Сквозь толпу она увидела Сукуну. Он стоял у метки, поправляя галстук, весь — собранность и концентрация. Его взгляд был направлен внутрь сцены, на партнершу, готовую к следующему дублю. Он не видел ничего вокруг. Не видел свою дочь, наблюдающую за ним с края площадки. — Как тебя зовут? — спросила Сава, возвращая свое внимание к девочке. — Ураюме. — Красивое имя. Я Сава. Так кто за тобой смотрит? — Никто, я приехала на такси, дома скучно было… — Тебя одну пустили? А няня? — А я не знаю, она была занята чем-то! Смотри, правда на папу похож? — девочка показывает тигра, что сверкал глазами на солнце. — Очень, давай-ка мы пойдем к твоему папе? — Конечно! — и хватается за руку Савы и идет за ней. Сукуна заметил их, когда уже собирался занять свою позицию для следующего дубля. Его взгляд, скользнувший мимо режиссера, наткнулся на фигуру дочери, крепко держащей за руку Саву, и на секунду в его глазах отразилось чистое, немое недоумение. Затем оно сменилось стремительной сменой эмоций: мгновенная растерянность, вспышка паники, и наконец — всепоглощающая, леденящая ярость. Он не кричал. Он стал очень тихим и очень сосредоточенным. — Пять минут, — произнес он, обращаясь к режиссеру. Его голос был низким и ровным, но в нем чувствовалась сталь. Он даже не дождался ответа, уже направляясь к ним широкими, решительными шагами. Он не глядя взял Ураюме за плечо, мягко, но неотвратимо оттеснив ее за спину, будто закрывая собой от возможной угрозы. Его глаза, темные и нечитаемые, уставились на Саву. — Объясни, — одно слово, отточенное как лезвие. — Она подошла ко мне. Сказала, что приехала на такси. Искала тебя, — быстро, почти сбивчиво выпалила Сава, чувствуя, как под его взглядом снова накатывает волна стыда, но теперь уже другого — от осознания, что она впуталась в нечто гораздо большее, чем их личные игры. Сукуна закрыл глаза на долю секунды. Когда открыл, в них не было ничего, кроме решения. Он наклонился к дочери, и его голос стал неестественно мягким, каким говорят с детьми, чтобы их не напугать. — Урауме, подожди здесь с Савой одну минутку. Папе нужно срочно позвонить. Никуда не уходи. Поняла? Девочка кивнула, прижимая тигра к груди. Ее большие глаза смотрели на отца с легким удивлением — она редко видела его таким. Сукуна бросил последний взгляд на Саву — в нем был немой приказ «смотри за ней» — и резко развернулся, направляясь к ближайшей пустой гримерке, используемой как склад реквизита. Он захлопнул дверь, но не до конца. Через щель тут же донесся его голос, сдавленный, но от этого еще более страшный в своей сдержанной ярости. За дверью: — За что я плачу такие большие деньги? — его слова прозвучали не как крик, а как низкое, свистящее шипение, полное такого леденящего презрения, что у Савы, стоявшей снаружи, по спине пробежали мурашки. — Чтобы мой ребенок оказывался на съемочной площадке за кучу кварталов от дома? ОДНА? В ТАКСИ? Мне плевать, чем ты была «занята»! Твоя работа — быть с ней каждую секунду, пока меня нет! Он вышел из комнаты через секунду после того, как бросил трубку. Лицо его было маской абсолютного спокойствия, только в уголках губ залегла напряженная складка, а в глазах бушевала буря. Он проигнорировал Саву, сразу опустившись на корточки перед дочерью. — Ураюме, — его голос снова стал мягким, но в нем теперь звучала усталость и что-то вроде боли. — Мы же с тобой договаривались. Ты никогда не уезжаешь одна. Никогда. Почему? Девочка потупила взгляд, вертя в пальцах лапу игрушки. — Няня все время в телефоне. И мне было скучно. Я хотела посмотреть, как ты работаешь. Ты же всегда говоришь, что это важно. — Это важно. Но твоя безопасность — важнее всего на свете. Понимаешь? Я не могу… — он оборвал фразу, сжав губы. Он не мог позволить себе даже намек на слабость, на тот всепоглощающий страх, который сжал его сердце в ледяной тиски, когда он увидел ее здесь. — Больше так не делай. Обещай. — Обещаю, папа. Сукуна тяжело вздохнул и поднялся. Наконец его взгляд встретился с взглядом Савы. — Спасибо, что не оставила ее одну, — сказал он глухо. Это была формальность. Долг. Но в его глазах читалось нечто большее. Это была чистая искриность. — Она просто подошла… — начала Сава, но он прервал ее легким движением руки. — Я знаю. — Он посмотрел на дочь, которая теперь с интересом разглядывала яркий софит. — Просто будет пока со мной. Он повернулся, чтобы увести Ураюме, но девочка вырвалась и на мгновение обернулась к Саве. — Пока, тетя Сава! Спасибо, что отвела к папе! Сава смогла лишь кивнуть, комок стоял в горле. Она смотрела, как он ведет дочь за руку, склонившись к ней, что-то тихо говоря.