Toy

***

Следующие дни стали упражнением в высшем актерском мастерстве. Сава превратилась в идеальную, отполированную машину для работы. Она выполняла все указания режиссера с хирургической точностью. Ее химия с Сукуной на экране теперь была не дикой искрой, а точно выверенным химическим реактивом — эффектно, но безопасно. Они двигались как два прекрасно синхронизированных робота. Режиссер сначала хмурился, потом смирился — может, первоначальная искра и угасла, зато сцены были безупречны. Сукуна отвечал ей полной взаимностью. Он был вежлив, корректен, абсолютно недоступен. Никаких лишних слов, никаких взглядов, задерживающихся дольше секунды. Он выстроил стену, и она уважала эту стену. Однажды после съемок, когда она уже собиралась уходить, к ней подошел Годжо. Его обычно беззаботное лицо было серьезным. — Сава, можно на пару минут? Он отвел ее в сторону, подальше от любопытных ушей. — Слушай, я не лезу не в свое дело, но лезу… между вами и Сукуной что-то произошло? — спросил он прямо. — Почему вы так думаете? — уклончиво ответила она. — Потому что раньше между вами была молния. Теперь — идеальная тишина. И это… неестественно. Зрители почувствуют фальшь. Мы продаем историю, где должна быть страсть, а не вежливость. Будто ты отступила от Сукуны на пять шагов. Будто бы стала держать дистанцию. — Мы просто вжились в новые повороты сюжета, — сказала она, глядя мимо него. — Наши персонажи стали осторожнее. Годжо вздохнул, почесал затылок. — Ладно. Как знаешь. Но если что… он не такой прочный, как кажется. Я с ним часто работал. Особенно из-за одного случая. Эта каменная маска — просто панцирь. И в последнее время трещин на нем стало больше. Она ничего не ответила. Но слова Годжо застряли у нее в голове. Трещины. Она видела их. Мельком, украдкой. Как он замирал на секунду, услышав детский смех за кадром. Как его взгляд иногда терялся где-то в пространстве между дублями, полный какой-то далекой, тяжелой мысли. Как однажды, когда она нечаянно уронила сценарий, и он машинально наклонился, чтобы поднять его, их пальцы едва коснулись — и он отдернул руку, будто обжегшись, а в его глазах на миг вспыхнуло что-то, очень похожее на боль. Она старалась не думать об этом. Погрузилась в работу, в свои дела. Но ночью, в тишине своей квартиры, ее настигали воспоминания. Не только жаркие и постыдные — из трейлера. Но и другие. Как он держал Ураюме на руках. Как его голос становился мягким, когда он говорил с дочерью.

***

Сава смотрит удивленно на телефон и не понимает откуда достали ее номер. Однажды ей позвонила неизвестная женщина, представившись психологом, которая вела Ураюме после потери матери. — Мисс Сава, извините за беспокойство, — сказал мягкий, профессиональный голос. — Ураюме на последней сессии несколько раз упоминала вас. Сказала, что вы «понимаете про страх». Часто говорит, что вы ей кого-то напоминаете. Я не нарушаю конфиденциальность, но… девочка редко говорит о ком-то из взрослых, кроме отца. И мне показалось важным вам сообщить. Она вас запомнила. Сава не знала, что ответить. — Она… как она? — Замкнутая. Умная не по годам. И очень одинокая, — честно сказала психолог. — Сукуна-сан делает все возможное, но он… он сам еще не до конца справился с потерей. Они оба живут в крепости. Иногда крепости нужны не только стены, но и мосты. После этого звонка Сава не могла уснуть. Образ девочки с белыми косичками и серьезными глазами преследовал ее. «У моего тигры тоже иногда трясутся лапы» – теперь случайная фраза Урауме обрела новый смысл.

***

Решающая сцена сезона снималась на натуре, в заброшенном промышленном районе. Их персонажей, наконец раскрывших друг другу правду, преследовали антагонисты. По сценарию, им приходилось прятаться в полуразрушенном цеху, идти по шатким металлическим балкам над глубоким провалом. Сава ненавидела высоту. Об этом не знал никто, даже ее агент. Это была детская, иррациональная фобия, которую она тщательно скрывала. Когда она поднялась на ту самую ажурную металлическую галерею на высоте пятого этажа, у нее подкосились ноги. Внизу зияла чернота, усеянная ржавым хламом. Камеры были установлены на соседней, более устойчивой платформе. Им нужно было пройти по этой дрожащей под ногами решетке к точке, где по сюжету их ждало спасение — старый пожарный выход. — Все готово? — крикнул режиссер. — Напряжение, страх, каждый шаг на вес золота! Сукуна, ты идешь первым, Сава — за тобой, цепляясь за тебя. Камера будет снимать сбоку и снизу! Сукуна, уже стоявший на балке, обернулся и посмотрел на нее. И, возможно, впервые за многие дни действительно увидел. Увидел смертельную бледность ее лица, мелкую дрожь в руках, которыми она бессознательно вцепилась в перила. — Ты можешь? — тихо спросил он, так, чтобы микрофоны не уловили. Она кивнула, стиснув зубы. Не могла подвести съемку. Не могла показать слабость. — Камера! Мотор! Они пошли. Сукуна двигался уверенно, его персонаж был собран и решителен. Сава следовала за ним, ее персонаж должна была выглядеть напуганной. Ей не нужно было играть. Каждый шаг был пыткой. Металл гудел и вибрировал под ногами. Перила шатались. Где-то внизу техник неосторожно стукнул по железу, и гулкий, раскатистый звук эхом пронесся по цеху. — Иди! — крикнул режиссер в рацию. — Сава, иди! Это по сценарию! Но ее ноги будто приросли к месту. Она видела только черную дыру внизу. Слышала только гул в ушах. И тогда Сукуна остановился. Он обернулся. Увидел ее настоящее, неконтролируемое лицо ужаса. И в его глазах произошла мгновенная, молниеносная переоценка. Все расчеты, все стены, все решения — все это рухнуло перед одним простым фактом: она в беде. Он сделал шаг назад. К ней. Вопреки сценарию, вопреки логике кадра. — Не смотри вниз, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь гул. — Смотри на меня. Только на меня. Его голос был не голосом партнера по съемкам. Он был командой, якорем, единственной твердой точкой в качающемся мире. Она с трудом оторвала взгляд от пропасти и подняла глаза на него. Его лицо было близко. Серьезно. Сосредоточено на ней. — Руку, — приказал он. Она протянула дрожащую руку. Он схватил ее. Его ладонь была горячей и невероятно твердой. — Шаг, — сказал он. — Со мной. Один шаг. Она шагнула. Потом еще. Он шел задом, не отпуская ее руки, не отрывая от нее взгляда, ведя ее через кошмар, шаг за шагом. Он стал ее перилами, ее страховкой, ее единственным путем через бездну. Камеры жужжали, снимая это. Режиссер не кричал «стоп». Он замер, понимая, что снимает не сцену, а нечто большее. Когда они наконец достигли противоположной стороны и вышли на устойчивую площадку, ноги Савы подкосились. Она бы упала, но он подхватил ее, прижал к себе на мгновение — короткое, крепкое, безмолвное объятие. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце. Или это было ее сердце? — Снято… — прошептал режиссер в тишине, которая вдруг повисла на площадке. — Боже мой… Ребята я вас обожаю! Сукуна замедлил, но отпустил ее, отступил на шаг. Его лицо снова стало маской. Но он дышал тяжело, и в глазах еще плавала тень только что пережитой бури. — Извините, — сказал он режиссеру. — Импровизация. Она… она плохо переносит высоту. Позже, когда все уже расходились, а Сава сидела в своем трейлере, все еще пытаясь унять дрожь в коленях, в дверь постучали. Вошел Сукуна. Он закрыл дверь и прислонился к ней, глядя на нее. — Почему ты не сказала? — спросил он без предисловий. — Это непрофессионально, — ответила она, глядя в пол. — Черт с ним, с профессионализмом! Ты могла сорваться! — в его голосе впервые зазвучали сдержанные, но настоящие эмоции. Гнев? Страх? — Ты думала только о съемках? — Да… А о чем еще мне было думать? — она подняла на него глаза. В них стояли слезы — от страха, от стыда, от всего. — О твоих правилах? О твоих стенах? О том, что мы не должны даже смотреть друг на друга? Я пыталась быть идеальной! Холодной! Как и надо было быть! Сукуна смотрел на нее. Молчал. Дышал. В его глазах что-то ломалось и перестраивалось. Каменная маска, о которой говорил Годжо, дала глубокую, решающую трещину. — Идеальной, — повторил он слово, будто пробуя его на вкус. Оно прозвучало горько. — Холодной. Правильно. Так безопаснее. Для всех. Он оттолкнулся от двери и сделал несколько шагов по маленькому пространству трейлера. Его движения были больше не плавными и хищными, а резкими, будто ему было тесно, будто стены давили. — Ты думаешь, мне легко это далось? — он обернулся к ней, и в его взгляде теперь не было ни насмешки, ни ледяного контроля. Была только усталость. Усталость до мозга костей. — После того дня в гримерке… после трейлера… я пытался все исправить. Построить стену повыше. Держать дистанцию. Думал, это спасет нас обоих. Особенно тебя. — Спасет? — она встала, все еще чувствуя слабость в ногах, но теперь ее гнал вперед другой импульс — гнев. Горячий, наконец-то честный. — Ты спас меня, Сукуна? Ты сделал вид, что ничего не было! Что это была просто… медицинская помощь! Ты смотрел на меня как на пустое место! — А что еще я должен был делать? — его голос сорвался, стал громче, резче. Он сдержался, понизив тон, но напряжение в нем было как в натянутой струне. — Признаться, что это был не просто афродизиак? Что в какой-то момент я перестал думать о карьере, о всей этой чертовой катастрофе, о своей дочери и просто… хотел тебя? Потому что ты чертовски сильно похожа на мою жену… Что каждый раз когда я вижу тебя со стороны, мне трудно отвести взгляд? Слова повисли в воздухе, тяжелые и оголенные. Он выдохнул их, словно сбросил груз, и тут же отвернулся, снова начав мерить комнату шагами. Сава застыла. Ее гнев улетучился, сменившись ошеломлением. «Хотел тебя». Он сказал это. — Но… ты же отталкивал меня. Ты сказал, что это было бы низко, — прошептала она. — Потому что это было бы низко! — он резко обернулся, и она увидела в его глазах ту самую боль, которую угадывала раньше. — Я старше. Я отец. Я отвечаю не только за себя. Ты… ты молодая, талантливая, у тебя вся жизнь впереди. А я живу в крепости… Я и Ураюме. И за стенами этой крепости — кромешная тьма. Потеря. Страх. Я не могу впустить туда кого-то, не зная, выдержит ли этот человек мою проблему. Он подошел ближе, но не прикасался к ней. — А потом ты оказалась здесь. Со своей дикой искрой. Со своим «хочу». И ты вломилась в эту крепость, даже не спросив разрешения. Сначала на площадке. Потом… своим присутствием. Своим взглядом. А потом ты прикоснулась к самому уязвимому — к моей дочери. И я увидел, как она смотрит на тебя. Как доверяет. — Его голос дрогнул. — И я испугался. Испугался, что ты можешь стать для нее кем-то. А потом уйти. Потому что я буду для тебя слишком сложным. И ей снова будет больно. Сава слушала, и сердце ее билось где-то в горле. Она видела его боль и страх. Сильного, но израненного. Ответственного до изнеможения. — А что, если я не хочу уходить? — тихо спросила она. Сказала это, прежде чем страх успел заткнуть ей рот. Он замер. Смотрел на нее долго-долго, будто пытаясь разглядеть в ее глазах ложь, игру, мимолетный порыв. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — наконец произнес он, но уже без прежней твердости. — Ты видишь только то, что перед камерой. Красоту, страсть, драму. Я мужчина за тридцать, а ты девушка, что едва исполниться двадцать пять. И я не могу так усложнять твою жизнь. Ты не видишь будней. Одиноких ночей, когда Ураюме плачет во сне, и я не могу ей помочь, потому что моя собственная боль еще слишком остра. Ты не видишь папарацци, которые охотятся на нас, как гиены. Ты не видишь моих кошмаров, в которых я снова теряю все. Я — не романтичный герой из твоего сериала, Сава. Я — усталый мужчина с грузом ошибок и потерь.