В режиме энергосбережения

      Эта зима обещала быть затяжной и суровой. Сменяя снегопады на град, она серым ледяным облаком обволакивала город, дом, квартиру без отопления, и все, что оставалось двум маленьким закутанным в теплые одежды людям — это ждать прихода весны. Весны, которая, как обещали и запасы чая, и книжные строки, и новости с Ютуба, рано или поздно наступит, и всему этому, как и собственной вялой, однако не угасающей надежде, верилось больше, нежели «говорящим головам» с государственных каналов. Эти два маленьких человека, в числе которых была и я, находились в своей такой же небольшой квартире, что годами обрастала всеми атрибутами человеческого жилища. Тепло-желтым, как лето, светом, магнитиками на холодильнике, диваном, застеленном пледами, дабы две старые кошки не роняли на него шерсть, горшками с кактусами и цветами, какими бы жалкими они ни выглядели под нашим присмотром. Уютное место. Дом, дом, о котором я столько мечтала и столько писала в недавней юности, до того как бросила институт и порвала все отношения с родными.       Новый Год на белых санях мчался по утопающим в сугробах улицах. Я слышала его смех за черным окном, сидя на подоконнике и одним ухом слушая Юрия Шевчука — его голос доносился из наушника. Я смотрела на белое марево, на полупрозрачное отражение в стекле: Наташа сидела на холодном полу и устанавливала елку. У меня совсем не было настроения для Нового Года. Не хотелось ни песен, ни снеговиков, ни историй, что я когда-то писала, будто пекла горячие пирожки: я просто устала, устала от уходящего года и за все годы минувшие. Почти шесть лет стремительного полета в самые темные закоулки человеческих сердец. А Наташа… несмотря на продолжительную болезнь, которую я прошла вместе с ней, по ночам сбивая температуру, а по утрам пытаясь её, пышущую жаром и разговорчивую, накормить, она нашла в себе силы что-то делать. И украшала ёлку к празднику.       Пару дней назад на черном рынке — точнее, на гаражной распродаже, где каждый мог оказаться доносчиком или, того хуже, скучающим полицейским, которому без разницы, кого подставлять, — я нашла ей подарок. Судя по тому, что она упаковывала мне с трогательным до слез старанием, там же она нашла подарок для меня. Я нашла ей кассету, и пусть вас не удивляет, что ими в нынешних реалиях вновь пользуются. Я нашла кассету с недавно вышедшим на Западе мультфильмом, хреновые субтитры, среднее качество изображения, зато любимые персонажи, первая часть про которых вышла еще девять лет назад, свободно, в российском кинотеатре. Наташа же нашла для меня запрещенную книгу про сапфичные отношения, переводную, с красивой обложкой. Наши же кошки сегодня подарили нам воняющий лоток и вопли с утра пораньше: требовали их сейчас же покормить. Денег на корм уже не было, так что пришлось открывать консервы. Они съели все без остатка.       — Может, — подумала я вслух, обернувшись к жене. — Какой-нибудь новогодний фильм посмотрим? Что там в нашей фильмотеке есть, или на флешках, куда мы, кажется, скачали половину пиратских сайтов…       Наташа усмехнулась. — Тебя ничему не учит прошлый опыт? — спросила она, наверняка вспомнив, как нам было грустно и совсем не смешно смотреть один такой малоизвестный праздничный фильм про щенка, что приносил несчастья. Я усмехнулась в ответ.       — Мне нравится смотреть с тобой плохие фильмы даже больше, чем хорошие. Тем более, хорошего скоро будет много. Что там скоро надо будет искать, как безумцы… «Кибердеревня», благо, легальная, а вот ОСД… воистину, где мы только найдем кассету с новыми сериями?       — Да также, у Савелича, — пожала Наташа плечами. — Если уж вспомнили об ОСД, подозреваю, у тебя точно есть свой личный летчик, что летает в США через Аляску и привозит запрещенку.       — Ха-ха.       Такие разговоры для нас не редкость. Проще воспринимать безумную и хаотичную реальность через призму любимых произведений, далеких от реальности, как любая сказка, нежели упрямо глядеть в незамыленный и от того пугающий объектив. Объектив камеры, которая запечатлевает мир таким, какой он есть на самом деле. До одури пугающим, серым, одиноким. Совсем не созданным для Нового Года, всех этих ёлок с цветной подарочной бумагой. Словно она выдавливала его, не нужный, слишком цветастый и веселый, из своего полумертвого организма. Вот и приходилось закапываться в уютные норы, искать радости в мелочах и искать аналогии и метафоры для восприятия действительности. У нас с Наташей сразу так задалось. Ежели происходит нечто не вмещающееся в рамки нормальности, мы находили ответ в книгах или кинематографе, и мысли о летчике из сериала — самые нормальные из них.       Я усмехнулась. Усмешка вышла горькой.       — Ты вроде хотела посмотреть «Снеговика». Трэш про ожившего снежного урода.       — Да, — с гордостью и радостью она обернулась ко мне, глаза вспыхнули.       А я ничего не хотела. Сил не было. Книг много, историй — пруд пруди. Даже есть что писать, только давалось с трудом. Я еле как осилила новый двадцатистраничный рассказ, и тут снова за работу: лишь бы поднять себе пресловутое новогоднее настроение. И где силы брать? Где брать магию для слов, если слова под запретом, а где магию, если магия умирает? Если, тратясь на цветную упаковку, ты задумываешься о загрязнении окружающей среды, мечтая о живой ёлке — представляешь как скажется очередное мертвое дерево на всем лесе и воздухе? Если нет даже желания гнаться за Новым Годом?       Наташа заметила мою грусть. Может, она заметила её ещё раньше, однако, украшая ёлку, думала, как быть.       — Я ведь вижу как тебе все осточертело, — без осуждения подметила она. — Небось сидишь и думаешь: не хочу читать, не хочу писать, не хочу выходить на улицу, не хочу праздновать… но, Саш, это все жизнь, те крохи жизни, что мы накопили и что нам оставили. В условиях бесконечной зимы, непрекращающего кровавого ужаса, нам и остается что надеяться на чудо и радоваться. Тем более, нам повезло больше многих…       — Знаю, — произнесла я.       И вспомнила о всех несчастных людях, что сидели в тюрьмах, отмеченные позорным розовым треугольником, о всех бедняках, что в одночасье лишились тех жалких средств, которые успели сохранить, и которые, в отличие от нас, батрачили за сущие гроши и вечерами развлекали себя разве что бутылкой дешевой водки и игрой в шахматы с собутыльниками. Заряжала их орущая «говорящая голова» в телевизоре — с птичьей фамилией, вероятно, — разряжала перед сном сводка новостей с границ. Правда, в чудо от этого не поверилось, и жить стало еще тяжелее, аж до тошноты. Ибо единственное, что ограждало меня от безумия, от встречи со всем этим кошмаром, были Наташа, моя подруга Марина, мое творчество и мой дом, заполненный книгами, фильмотека добытых фильмов и некоторые запасы вкусной еды для поддержания гормона радости. Непроницаемый барьер от зова Ктулху, сводящего с ума всякого, кто его слышал.       Жалко? Мелочно? Смешно? Знаю. Но что ещё делать, когда от кошмара не просыпаешься, а лишь погружаешься глубже, и ужас не проходит, и все годы, начиная с пандемии, стучатся в дверь? В какой-то момент сил бороться не остается. И нужно бежать, дабы сохранить самого себя, и то немногое, что ещё можно спасти, уберечь, спрятать, как самую драгоценную вещь прячут в каминном тайнике: за дверцей топки, в нишах за кирпичами. Так я спрятала свою любовь, свои радости, последнее нормальное в жизни. Это не значит, что я отказалась от борьбы, и если бы однажды мне предложили выйти на улицу с плакатом и получить по лицу металлической дубинкой, я бы, некоторое время подумав и содрогаясь от страха, все же пошла, ведь считала, что некоторые вещи стоят того, чтобы ради них перебороть себя. Но также я знала, что ни за что не отдам свою коллекцию книг про котов, самую любимую и родную, книги, которые вдыхали в меня жизнь, когда я умирала, и также знала, что если мне предоставят выбор — восстать и лишиться Наташи, или оставить все как есть, я выберу второе.       Я хранила надежду. От неё мало осталось, почти ничего, однако я поддерживала её, хрупкую огненную искорку в ладонях, образами свободного прошлого, откуда будущее выглядело перспективным и прекрасным. Но если однажды придется затоптать её ради кого-то, боюсь, мое израненное сердце не сумеет противиться. Я слишком многое потеряла и боялась однажды остаться одна. Я боялась, что и Новый Год для меня никогда не вернёт своего очарования, и любовь никогда не повернется ко мне лицом, и я снова не увижу насколько та чудесна.       Наташа подошла ко мне и взяла за руку. Рука у неё была теплой, мягкой на ощупь. Держать её — приятно. Как класть щеку на подушку после тяжелого дня.       — Тогда что такое?       — Ты и сама знаешь. Живем в полсилы. Смеемся в полсилы. Даже ночью любим друг друга в полсилы, — я пожала плечами. — Даже дышим так, будто находимся в режиме энергосбережения. Я не имею в виду, что нам не надо беречь энергию, наоборот — я полностью за то чтобы просто и тихо пожить. Не кричать во всю силу легких, не плакать так, чтобы услышал каждый человек планеты. Я привыкла так жить и мне комфортно. Но порой… порой не хватает той внутренней свободы, что была раньше, Наташ.       Думала, в ответ на это Наташа покачает головой, вздохнет, может, утешительно поцелует меня. Но вместо этого она, не отрывая взгляда от моих глаз, твердо произнесла:       — Мы и так живем. И мы свободны. Пока у нас есть мы, пока мы пара, пока у нас эта квартира, где мы имеем право жить, где у нас наши вещи, которые мы вправе хранить, когда мы можем писать о чем желаем и думать о чем не думать невозможно, как бы нам ни грозили — мы свободны.       Я знала, что она права. И Шевчук в ушах говорил о её правоте, и вспыхнувшая радужными огнями, как переливающийся на снегу свет, ёлочка в углу. Нового Года не захотелось, и силы я не почувствовала, но что-то внутри торкнуло, перевернулось, ненадолго размяло лапы. Я опустила голову на колени. И не выпускала пальцы Наташи.       — Дурацкий фильм про снеговика? — снова предложила она, и её улыбка — теплая и сладкая, как мёд, и сказочная, как омела, остролист и таволга, припорошенные снегом, — смогла пробиться сквозь мою грусть. Я улыбнулась в ответ. — Может, он поднимет тебе настроение? А потом… знаешь, что потом?       — Оливье с самой дешевой докторской колбасой и мимоза без тунца? — предположила я. — Ежегодный «Голубой огонек» на фоне и новая традиция, когда мы пропускаем президентскую речь и продолжаем перечислять лучшие события минувшего года?       — Именно. Но так как до этого ещё две недели, предлагаю просто бутерброды и пельмешки.       Наташа озорно улыбнулась, и я не сумела противостоять её милому очарованию. Так уж работала моя любовь. Когда она улыбалась, когда любила меня взглядом, полным сияния, и улыбкой, которую хотелось накрыть губами, печаль отступала.       — Я согласна.