Феномен Л. Протокол N1

      Лэйн сидела в углу столовой, пытаясь проглотить очередной кусок безвкусной питательной пасты. Каждое движение челюсти отзывалось спазмом в желудке. Её тело, как предательский механизм, отвергало пищу с упорством, которого у неё самой уже не оставалось.       Столовая была полна. Шум разговоров, лязг оружия о столы, тяжёлое дыхание уставших людей. Но вокруг Лэйн всегда образовывался пузырь тишины. Взгляды скользили по ней, задерживаясь на животе, округлившемся лишь слегка, но уже изменившем её походку, её центр тяжести. Взгляды были разными: любопытными, осуждающими, брезгливыми. Ни один – добрым. – Организм отторгает консерванты. Или радионуклиды. Или просто саму идею еды в таком состоянии. Неудивительно. – Голос был ровным, без интонации. Лэйн подняла глаза. Анна сидела напротив, доедая свою порцию методично, без удовольствия. – Мой совет как врача: если не лезет – не давись. Это вызовет спазмы и усугубит стресс.Что, впрочем, противоречит научным методикам твоего куратора.       Лэйн ничего не ответила. Она отодвинула тарелку. Паста остывала, превращаясь в серую, липкую массу. Позор поднимался комом в горле, жгучий и горький. Невыносимая слабость. Она вспоминала произошедшее накануне. Дверь комнаты Лэйн открылась без стука. В проёме стояла Донован. В одной руке — мерный стакан с густой, бежевой жидкостью. В другой — механические весы, которые она поставила на пол с тихим, решительным щелчком.       «Время. Снимай одежду. Контроль массы.»       В её голосе не было ни гнева, ни нетерпения. Только ровная, безличная констатация. Лэйн механически встала, скинула потертый свитер. Воздух был холодным, мурашки побежали по рукам.       Донован не смотрела на неё. Она смотрела на весы. Ждала, пока цифры устаканятся. Записала что-то в блокнот. – За последние семь дней потеря массы – 1.3 килограмма, – прозвучало, как зачитывание приговора. – При норме прироста для твоего срока, энергетический баланс отрицательный. Это ставит под угрозу процесс       Она подняла глаза. В них не было упрёка. Был холодный, ясный анализ проблемы. – Сегодняшний рацион рассчитан на компенсацию дефицита с запасом 15%. Начинай. – Донован протянула стакан. Жидкость пахла витаминами и чем-то химически-сладким.       Лэйн взяла стакан дрожащими руками. Сделала глоток. Горло сжалось. Желудок взвыл протестом. Она закашлялась, едва не пролив драгоценное «топливо». Донован не двинулась с места. Она наблюдала. Как учёный наблюдает за реакцией в колбе. – Каждый грамм потерянной массы – это минус в шансах на выживание системы, – её голос прорезал тишину, острый, как скальпель. – Твои шансы падают. Плода – тоже. Ты хочешь, чтобы через месяц на вскрытии я констатировала истощение как причину прекращения гестации? Чтобы твоё тело переработало само себя, не оставив от него ничего, кроме данных о неудачном эксперименте?       Лэйн сглотнула спазм. Слёзы жгли глаза, но не вытекали. Высохли. – Проглоти. Это необходимо, – строго сказала женщина.       Лэйн зажмурилась. Вдохнула. Заставила мышцы горла расслабиться. Один глоток. Второй. Жидкость обжигала, скользила вниз, как яд. Она чувствовала, как Донован фиксирует каждое её движение, каждый вздрагивающий мускул. Как объект. Как инкубатор. Как набор показателей, которые не сходятся.       Процесс занял несколько мучительных минут. Когда стакан опустел, Лэйн стояла, согнувшись, давясь пустым воздухом, а в животе бушевал ад.       Донован кивнула, удовлетворённо или просто констатируя факт выполнения, было непонятно. Она взяла стакан, подняла весы. – Через четыре часа — следующий приём. Будь в комнате, – она повернулась к выходу. И на пороге, уже почти скрывшись в коридоре, её рука, свободная, резко дёрнулась и положила на грудь Лэйн дополнительную пайку — высококалорийный батончик в серебристой обёртке. Жест был быстрым, почти крадущимся. Пальцы коснулись кожи на секунду — сухие, холодные, лёгкая, едва уловимая дрожь в кончиках. Потом Донован отдернула руку и исчезла, не обернувшись. – Слушай, – заговорила Анна, возвращая Лэйн в реальность. – Я не буду тебя жалеть. И помогать тебе против приказов тоже не буду.       Лэйн молчала. Что она могла сказать? – Но если... если ты почувствуешь что-то новое. Необычное. Не только тошноту. А другое…– Анна наконец посмотрела на неё. В её глазах не было злобы. Был холодный, профессиональный ужас. – Шевеление, которого не должно быть на таком сроке. Или... голоса? Или непреодолимое желание куда-то пойти… приходи ко мне. Я проведу диагностику.       Она сделала паузу, давая словам ужаснуть. – Потому что если в тебе растёт оно, лучше узнать об этом первыми. До того, как оно захочет выйти, – и она ушла, растворившись в полумраке, оставив Лэйн одну с этой новой, отравленной «заботой». Предложение стать стукачом против самой себя. Против того, что внутри. Лэйн вернулась в свою комнату. Села на койку. Положила руку на живот. Там было тихо. Пусто. Никаких голосов. Только мерзкое урчание и тянущая, ноющая тяжесть.       Она посмотрела на паёк в своей руке. На обертку. На отражение тусклого света в фольге. Унижение от Анны было отточенным, интеллектуальным. Оно оставило шрам в разуме. Но это признание. Признание её как потенциальной угрозы. Как существа, с которым стоит разговаривать, пусть и на языке чёрных прогнозов.       Это было лучше, чем быть просто контейнером для Донован. Лучше, чем быть призраком для отряда. Это было ничтожно, гадко и унизительно. Но это было лучше, чем ничего.       А за стеной, в лаборатории, Донован смотрела на график веса Лэйн, и её пальцы, всё ещё чуть подрагивая, выводили в блокнот новую гипотезу: «Токсикоз — возможно, не психосоматика, а иммунный ответ носителя на развивающийся феномен. Или... попытка феномена контролировать поступление ресурсов. Требует наблюдения.»