Твоё-моё безумие.

      Черный материал строгой формы скользит по плечам, прилипает к белоснежной рубашке, скрытой под пиджаком. Серебряные запонки сверкают в ярком свете лампы, из-за чего в зеркале становятся похожи на маленькие звезды, рассыпанные по темному небосводу.       Из смольной копны волос выбиваются два пятнистых уха, а сзади плавно покачивается такой же хвост, пока мужчина поправляет воротник пиджака, смахивая мелкие пылинки, раздражающие глаз.        Идеальная картинка наконец видится по ту сторону и он с облегчением выдыхает, заканчивая все последним штрихом — форменной фуражкой, что чуть примяла безупречную укладку.        Сзади, пусть и совсем поодаль, слышатся неугомонные перешептывания его коллег, что все никак не могли перестать обсуждать новости. Он же сам…не фанат был языком чесать не по делу. Разве был в этом толк? Только время зря тратилось на то, что того вовсе не стоило.  — Минхо, ты готов? Тебя ждут. — теплый голос слышится позади. Обернувшись назад, он сталкивается взглядом с Чанбином, сослуживцем и давним другом, что уже некоторое время терпеливо его ждал.  — Ждут, — Минхо повторяет, словно пытаясь испробовать слово на языке. Оно ему не нравится, но он от этого отмахивается, покосившись в сторону. — Столько хороших солдат, но им понадобился именно я. Значит, могут и ещё подождать.        Чанбин тяжело вздыхает и, скрестив руки на груди, опирается широким плечом о дверной косяк.  — А как ты хотел? Быть лучшим не легко.        Насмешливая улыбка рассекает пухлые губы.  — Лучшим? Смех! Я далеко не лучший. Просто тот, кто изначально пришел сюда работать, а не просиживать штаны.  — Темная лошадка, помнишь?  — Ненавижу это прозвище.        Чанбин заливается смехом, его бычьи уши забавно дергаются, а хвост с небольшой кисточкой на конце глухо постукивает по стене.  — Ты невыносим.        Минхо лишь слегка улыбается уголками губ. Холодный и неприступный, он эмоции проявлять не любил. Так было не всегда, в детстве он был достаточно жизнерадостным и эмоциональным ребенком, но работа в подразделении специального назначения заставила превратиться в непоколебимую скалу.        Минхо предпочитал разговорам молчание. Он не тратил свое время на людей, которые не были ему близки, вместо этого предпочитая проводить время в тишине за чтением книг, когда на работе не заваливали командировками и бумажной волокитой. Его можно было бы посчитать самым спокойным человеком, которого только можно найти в составе командования специальных операций, если бы не скрытые за мягкими подушечками острые когти да спрятанные за очаровательными губами клыки.        В гневе Минхо превращался в страшного человека. Идти на конфликт с ним не хотелось даже вышестоящим начальникам, потому что дикий снежный барс, что скалится на тебя и с убийственной точностью метит взглядом прямо в сонную артерию — то ещё удовольствие. Несмотря на то, что он был омегой, стереотипность вторичного пола которых заключалась в нежности и хрупкости, его нередко путали с альфой, готовым перегрызть глотку за один укус.        Широкие плечи, подтянутое тело со стальными мышцами, резковатый запах феромонов, что горчили лотосом на языке, забивая рецепторы, — все это сильно отличало Минхо от типичного омеги, образ которого обычно вставал под веками у большинства толстолобых ублюдков. Единственное, что действительно могло хоть как-то выдать его вторичный пол, это одновременно плавные и вместе с тем острые, по истине кошачьи, черты лица. Миндалевидные глаза, ровный аккуратный носик с маленькой родинкой на кончике, густые длинные ресницы, пухлые округлые губы без ярко выраженной арки купидона — Минхо был самой настоящей кошкой, элегантной и красивой. Этого у него было не отнять.        За ним часто ухлестывали, засыпали дорогими подарками, купали в бесконечных букетах цветов. Только ему этого всего было не надо. Скорее, напротив, его это чуть ли не душило. И дело было вовсе не в том, что об отношениях он не думал или не хотел их, скорее никто не впечатлял его, словно не было рядом с ним человека, способного отвечать его, стоит признать, высоким стандартам. Что-что, а цену себе Минхо знал.        Была у одного командора почти успешная попытка. Он красиво ухаживал, оказывал знаки внимания и искренне общался с Минхо. Ли даже почти согласился пойти с ним на свидание, но в последний момент вильнул хвостом. Не то. Феромоны альфы отталкивали, вызывая бесконечный дискомфорт, снующий мурашками по коже, а все это излишне нежное отношение раздражало. Минхо был не сахарным. Если говорить больше, вкусы у него были специфичны и в более интимном контексте.        Его часто ошибочно воспринимали за фарфор, что от лишнего движения может дать трещину. Но если и сравнивать его с материалом, то он скорее кусок гранита, сломать который можно только приложив колоссальное количество усилий. Сколько ни бей — останется прежним. Его достаточно много раз сломали до этого, чтобы он остался тем же хрупким юношей, что когда-то рыдал в одиночестве в казармах, обняв собственный хвост.        От нахлынувших воспоминаний Минхо сморщил нос.  — Ты в порядке? — голос Чанбина слышится совсем рядом. Он опускает свою большую ладонь на плечо Минхо, разминает крупными пальцами, заставляя забитые мышцы гудеть. — В последнее время ты часто уходишь в себя. Давно не видел тебя таким.        Минхо молча смотрит в пол, а уши расходятся в стороны, выдавая его неоднозначное настроение.  — Плохое предчувствие. Словно меня пытаются загнать в ловушку, предварительно сжав в тиски.        Чанбин многозначительно молчит, понимающе кивая.  — Думаешь, что все это неспроста? Этот срочный вызов.  — Вероятно. Это мне и не нравится. — густые брови тянутся к узкой переносице. — Феликс ничего тебе не говорил? У него повсюду уши.  — Удивительно, но нет. Я ожидал, что он объяснит причину, но, кажется, на этот раз даже он не знает, в чем все дело, — Чанбин с недоверием щурит темные глаза, растянув губы в линию. — Стоит перехватить его в секретариате. Может, он успокоит нас.  — Или растревожит ещё больше, — Минхо качает головой. Поставив руки на пояс, он многозначительно мычит, бегая глазами по лицу обеспокоенного друга. — Что-то здесь не чисто. Это я чувствую явно. Но что — загадка. И мне не хочется думать, что я уже знаю на нее ответ.  — Думаешь, тебя хотят загнать в угол?  — Справедливо будет сказать, что я в этом уверен. Это даже не будет чем-то удивительным. — почти напевает Минхо, тихо хмыкнув. — В любом случае, им стоит подумать дважды. Я ушел.        Минхо похлопывает Чанбина по груди и направляется к двери. Положив ладонь на рукоятку, он почти опускает её вниз, прежде чем Со настигает его, чуть потянув за плечо.  — М? Что?  — Знаю, что ты терпеть не можешь все эти телячьи нежности, — он говорит мягко, Минхо знает этот тон, поэтому уже успевает закатить глаза. — Но…просто пообещай, что будешь в порядке, ладно? Тебе ещё крестить моего с Минни будущего ребёнка.        Минхо тянет губы в улыбке. Он искренне смеется, мелко кивнув.  — Конечно. Я буду в порядке, как и всегда. Ты забыл, с кем разговариваешь, что ли? Кошки живучие.  — Только не трать все свои девять жизней.  — Не переживай, одной будет вполне достаточно, чтобы со всем разобраться.        Он покидает нагретую диалогом комнату, скрываясь в тусклом свете коридорных ламп. Сегодня долгий день. В животе все еще неприятно крутит. Кажется, в этот раз он будет даже рад, если его превосходная чуйка ошибается.        Странная тревога накатывает волнами, а во рту, словно перед приступом тошноты, начинает скапливаться слюна. Минхо душно. Воротник идеально выглаженной рубашки сдавливает горло, как и затянутый галстук. В виски больно бьет кровь от, видимо, подскочившего давления. Так странно. Правду говорят, что у кошек превосходное чутье, протест которому приводит к не самым приятным последствиям. Минхо бы рад сейчас прислушаться к себе, к завывающему внутреннему омеге, что уже царапался внутри его тела, но не мог. Он взрослый человек, самая прискорбная часть этого факта в том, что у него есть обязанности, которые он выполнять, к сожалению, обязан, даже если не хочет настолько сильно, что его вот-вот вырвет на идеально вычищенную белоснежную плитку.        Остановившись перед дверью в кабинет начальства, он с удручением подметил, что к уже имеющимся симптомам прибавились слабость и головокружение. Вселенная точно пытается его отговорить от совершения ошибки, но долг твердит ему об обратном. Ему до невыносимого хочется сбежать, выцарапав себе путь обратно, но вместо этого он лишь стучит в дверь, скользя внутрь после утвердительного ответа по ту сторону.  — Старший лейтенант, командир тринадцатой бригады специального назначения «Чёрная пантера» Ли Минхо. — привычно чеканит, ровняя руки по швам и принимая уже знакомое наизусть телу положение. — Вы хотели меня видеть.        Возрастной мужчина в идентичной Минхо форме, различие которой было лишь в количестве звездочек на погонах, смерил омегу холодным взглядом. Внутри сразу же появился неприятный осадок. Ли всегда не любил сталкиваться с генералом даже в столь нейтральной ситуации, как эта. Дело было даже не в том, что мужчина по статусу был его выше, и не в том, что он альфа. Минхо их не боялся, большинство убегали, точно пнутые под зад щенки. Вся соль крылась в расе. Генерал был леопардом. Эти кошки…выше, сильнее, массивнее. Не вызывали страх, но заставляли всегда быть в состоянии натянутой струны. Из-за этого раздражение било прямо в тройничный нерв, да с такой силой, что зрение немного мылилось.  — Вы знаете, что я ценю вас как добросовестного сотрудника и хорошего командира, Минхо, — начинает с порога, тон опасный. По крайней мере, по спине от него бежит неприятный холодок. Выражение лица генерала Чона никак не располагает к себе. — Именно поэтому я решил выбрать вас для…особого задания.  — В чем заключается особенность этого задания?  — Для вас в нём не будет ничего непосильного, можете быть уверены.  — Я спросил вас не об этом. Я спросил, где мне ждать подвоха, генерал Чон.        Мужчина, ожидаемо, молчит, поджав бледные тонкие губы и нахмурив в недовольстве серые брови. Его уши как-то странно дернулись, а во рту, по ощущениям, наверняка зачесались клыки.  — Разве стал бы я отправлять столь ценного для всей службы солдата туда, где его ожидает подвох? — знает, куда давить, как говорить, как смотреть. Но и Минхо не пальцем деланый. И, кажется, генерал об этом забывает.  — Вы пытаетесь заговаривать мне зубы? Я кусаюсь.  — Вы не забыли с кем разговариваете, офицер? Я все еще ваш начальник.  — А я все еще человек, который имеет полное право на то, чтобы знать, на что подписывается. — Минхо, откровенно говоря, начинает злиться. Самое низкое, что может человек без аргументов, это начать тыкать в лицо статусом. О, как же он это ненавидел. — То, что вы не можете ответить мне на такой банальный вопрос, говорит лишь о том, что вы предлагаете мне кота в мешке.  — Про кота в мешке хорошая фраза. Я бы сказал, четко метите.        Минхо прошибает током. Грубый, почти рычащий, голос позади заставляет инстинктивно прижать уши к голове, а хвост позорно обвиться вокруг ноги. Присутствие нового человека в кабинете с первых же секунд начало давить такой аурой, что у Минхо внутри все невольно сжалось. Позади него, без сомнений, стоял альфа, что сейчас прожигал ему затылок взглядом. Это было похоже на охоту. Словно крупный голодный хищник заметил добычу, выжидающий подходящего момента для того, чтобы наброситься, вгрызться прямо в шею и сломать позвонки.        Феромоны, густые и доминирующие над его собственными, пахли порохом и острым перцем. Ноздри до безумного жгло, глаза чуть заслезились, пока раздраженные рецепторы реагировали на сильный аромат.        Посмотрев себе за плечо, Минхо столкнулся с мыслью, что его вот-вот съедят. Разорвут и проглотят, не заметят, как избавятся от его сладкой плоти. Мужчина, представший перед ним, заставил мурашки табуном пробежаться по коже. Ирбис, сородич. Крупный, широкоплечий, с острыми и большими чертами лица, с белоснежными волосами и выраженной мускулатурой. Красивый. Ослепительный, если Минхо будет честным. Такой, от которого коленки тряслись даже у него, хотя к альфам он всегда заранее относился с неким безразличием.        Снежный барс. Встретить их было такой редкостью, что Минхо иногда чувствовал себя последним выжившим. Таких здоровых он ещё никогда не встречал. Эти чертовы гигантские плечи могли бы посоревноваться с любым львом и тигром. Острые клыки, выглянувшие сверкающей полоской сквозь пухлые губы? Могли бы этих же кис на лоскуты порвать, он был уверен.       Не было пошлостью думать так о незнакомце. Ведь он не жаждал, он восхищался, пусть и омега внутри него предательски начал завывать.  — Полковник Кристофер Бан Чан, командир пятой бригады специального назначения «Чёрный дракон», — Минхо вздрагивает от льдистого тона, что обжигает ему кожу морозным прикосновением. — Рад встрече, лейтенант.        На пару секунд Минхо забывает, что ему нужно отвечать. Что ему в целом нужно собраться, а не с глупым выражением лица падать в грязь. Как же плохо. Неужели его тревога была вызвана именно этим? Правильно говорят, стоит прислушиваться к себе.        Он мешкает и, пусть и немного запоздало, кланяется, кивая головой.  — Взаимно, товарищ полковник.        Чан мельком кланяется в ответ, после чего вальяжно сует руки в карманы, помахивая длинным хвостом.  — Я был уверен, что генерал Чон уже просветил вас, но, как я могу заметить, это не так. — мужчина бросает неоднозначный взгляд на леопарда, из-за чего тот инстинктивно жмет уши к голове, насупив сморщенный нос. — Мы с вами были выбраны для тестирования новых методик обучения солдат в полевых условиях. Думаю, вы, как и я, заинтересованы в том, чтобы будущие члены нашей службы были подготовлены на высшем уровне.        Не спрашивает — утверждает. Минхо не то чтобы не согласен с ним, в конце концов он, как непосредственный командир целого отряда, готов стоять за своих ребят. А новобранцы, которые в будущем могут попасть под его крыло, должны иметь достаточную базу, чтобы не быть похожими на слепых котят, не способных оторваться от материнской туши. Но что-то все равно выбивалось из общей картины. Где-то был чертов подвох, но он не понимал, где именно. И это раздражало его, пожалуй, больше всего.  — Не могу не согласиться с вами, господин Бан. Но в каждой деревяшке есть свои занозы. Говоря проще, я хотел бы знать, что конкретно меня ждет.        Бан понимающе кивает головой. На встрепенувшегося генерала он лишь отмахивается рукой, осаждая. И почему этот старик его так боится? Для многих это, вероятно, было бы не очевидно, но Минхо видел больше, как и чувствовал.  — Вы очень осторожны, господин Ли. Я ценю это в людях, — стелет мягко, да жестко спать. Так говорят. И затаивший дыхание Минхо думает, что повисшую паузу можно описать именно так. — Весь эксперимент заключается в том, что мы с вами, по сути, на короткий промежуток времени станем врагами.  — Прошу прощения, врагами?  — Верно. Это экспресс-учение, в котором будут непосредственно задействованы элементы реальных стрессовых условий. Если угодно, я буду, скажем, террористом, а вы тем, кто должен будет меня эффективно обезвредить.        Что, блядь, за хрень? Минхо кажется, что все это какая-то отстойная шутка, которую ему пытаются вбить в голову, как что-то стоящее. Экспресс-учение? Чертов бред, участвовать в котором у него нет никакого желания. Он не хотел быть лабораторной крысой под прицелами камер, не в таких условиях и не при таких обстоятельствах уж точно. Ему хватает обязанностей, навешанных на него уже сейчас. Брать на себя ещё больше? Не хотел и не планировал. Он знал свои способности, умел адекватно оценивать их, знал границы и четко расставлял их. Если кому-то приспичило использовать его для сомнительной попытки ввести инновации в уже и без того рабочие методики, то он бы лучше отгрыз себе хвост, чем согласился.  — Отказываюсь.        Бан тихо смеется. И этот смех волной катится по пояснице Минхо, пересчитывая ему позвонки. Бархатистый голос кажется таким располагающим, что ему даже хочется поверить, но он остается лишь беспристрастно наблюдать за полковником.  — Ну, не рубите с плеча. Это ведь не волонтерская деятельность, за это вам выплатят хорошую премию.  — Вы правда думаете, что меня так сильно интересуют деньги? — Минхо склоняет голову на бок, безразличным взглядом одаривая улыбающегося мужчину, чьи уголки глаз еле заметно сузились.  — Я ничего не думаю, господин Ли, я вас не знаю. Однако, мне не понятен ваш страх, — говорит так сладко и заливисто, что во рту вяжет. Брови тянутся к переносице. — Может, вы боитесь, что не сможете оправдать свое звание? Что ж, наводит на мысли, что вы дослужились до старшего сержанта не самыми, как бы сказать помягче, честными методами.        Блядь. Что этот самодовольный мудила себе вообще позволяет? Пытаться уличить Минхо в чем, еще раз? За всю свою жизнь он ни разу не получил ни от бога, ни от кого ещё никакой гребаной милости. Он рвал себе задницу днями и ночами, лишал себя сна, изматывал тренировками, для того, чтобы на него не смотрели как на омегу, который пригоден только для прислуживания альфам, а на, в первую очередь, мужчину, который способен командовать отрядами солдат, регулируя их поведение и отдавая грамотные приказы. И сейчас он, мать вашу, слышит вот это? Провокация — пусть так. Только главный ее минус в том, что она, блядь, сработала.         Во рту зачесались клыки. Появилось едкое желание вонзиться ими прямо в пульсирующую на шее полковника вену, прокусив ее к чертям собачьим, а затем вырвать с кадыком. Что за наглость? В голове не укладывается, как этот до одури привлекательный самец мог быть таким редкостным хамом. Минхо готов рычать и цапаться, размахивая бритвами когтей.  — Вам хватает наглости опускаться до подобного уровня? Встает вопрос о вашей компетентности. — Ох? Я вас обидел? Мне искренне жаль, господин Ли, я лишь пытаюсь составить логическую цепочку. — он наигранно ломает брови, пожимая широкими плечами. — Мне, все же, хотелось бы, чтобы тот, кого называют лучшим, был способен оправдать такой…громкий титул.        Зубы болезненно давят на десна. Минхо борется с желанием просто развернуться и хлопнуть дверью. Таких самодовольных высокомерных снобов он на дух не выносил. Плевать на то, что он тоже ирбис, плевать на привлекательную внешность — этот мужчина его раздражал.  — Вы пытаетесь играть со мной, взяв на слабо? Я не котёнок, я взрослый мужчина, проявите уважение. — клыки предательски сверкают через пухлые губы.  — Лейтенант Ли, — было начинает генерал, но полковник снова прерывает его простым жестом, вздернув подбородок вверх.  — Все в порядке, генерал Чон, я думаю, что господину Ли лишь нужно немного времени на подумать, — он довольно расплывается в улыбке, блеснув темными огнями глаз в сторону насупившегося Минхо. — Господин Ли, это прекрасная возможность для вас заработать повышение, это я могу обещать. Поэтому, обдумайте все ещё раз в более комфортной для вас обстановке.        Чан мельком смотрит в сторону отвернувшегося генерала, что кивнул в подтверждение его слов. Минхо недоверчиво прищурил глаза.  — Насколько я знаю, вы уже какой год лейтенант. Я же предлагаю вам подняться до подполковника, — он напирает, заставляет почувствовать давление. И Минхо не нравится, что внутри себя он начинает сдаваться, даже не начав как следует бороться, просто потому что природа этого мужчины была намного доминантнее его собственной. — У вас есть неделя на размышления. Буду с нетерпением ждать вашего ответа, господин Ли.        Бан грациозно подхватывает ладонь Минхо и, чуть наклонившись, целует тыльную сторону, скрытую тканью белоснежных перчаток. Связь с реальностью стремительно начинает пропадать.        Сверкнув напоследок клыкастой улыбкой, барс быстро шмыгнул за дверь, оставив недоумевающего Минхо в ступоре. Что, черт возьми, этот наглый кошак себе позволяет? Уши прячутся в темной копне волос, задев фуражку.  — Бесстыжий-  — Ты ему понравился. И это плохая новость, потому что он не из тех, кто сдается.        Минхо хмыкает, обратив наконец свое внимание на подавшего голос генерала, что ещё пару секунд назад предпочитал деликатно молчать.  — И вы, зная это, решили меня подложить прямо под него? — шипит сквозь стиснутые зубы, морща кончик острого носа. — Это низко, генерал Чон. Даже для вас.  — Не забывайся. У меня- У меня не было другого выхода.  — Вы хотите оправдаться этим?  — Он сын маршала, что мне ещё оставалось делать?        Минхо пробирает неприятный холодок. Вот, в чем было всё дело. Ему стоило сразу догадаться, что полковник, от которого так шарахается сам генерал, явно не из простых трудяг. От этого стало даже как-то обидно. И этот человек обвинял его в том, что он обманным путем получил себе должность? Какой стыд.  — Ничего удивительного, что и в этот раз вы предпочли прикрыть свой зад. Леопарды все такие трусы или только вы? — яд сочится в каждом слове. Генерал хочет возразить, даже пытается рычать, но Минхо, безразличный к этому, уходит, громко хлопнув дверью.        Шаги по коридору отзываются гулким эхом. В ногах появляется желание кого-нибудь отпинать. Руки чешутся, жаждут столкнуться, если не с лицом, то хотя бы с боксерской грушей, чтобы выместить всю злость, накопившуюся за столь непродолжительный, но весьма утомительный диалог. Он так устал. Сколько раз с ним ещё будут проделывать подобное? Самое худшее в этом было то, что против системы в одиночку идти трудно, особенно когда ты всего лишь лейтенант, даже не подполковник. Чужие слова противным лязгом, точно цепи, гремят в голове.        Он так много пытался. Бан был прав — он сидит на одном и том же месте вот уж какой год. Ему под тридцать, а он дослужиться так и не может, топчась у себя на хвосту. И дело было вовсе не в том, что Минхо был недостаточно хорош или не трудолюбив. Он был неугоден. Понимание того, что бывают исключения, что и таких приученных к тяжелому труду людей, как он, тоже вознаграждают и ценят, но в большинстве случаев все было иначе. Если не стелишься, значит не нравишься — если не нравишься, значит получить высокое звание не сможешь. Это не в интересах заносчивых богатых уродов. Он не мог утверждать, что все были такими, но, что ж, верить в эту теорию он начинал, так или иначе, все сильнее.        Ему нужно выпить. Расслабиться и поговорить с кем-то, кто сможет оценить ситуацию трезвее, чем он сам. Он так ненавидел жаловаться, но в этот раз это, кажется, было чем-то неизбежным. Как далеко пошлет его Ким Сынмин на этот раз? 

***

      Полупустой стакан с лязгом стукнул по столу. На фоне играла какая-то абсолютная безвкусица, свет в гостиной был приглушен, пока где-то на полу тихо упала бутылка, задетая ногой.  — Ты уверен? — уже поддатый голос вполне уверенно пробивается сквозь полумрак комнаты, гремя льдом в стакане. — Нет.  — Замечательно. Какого тогда хрена? — Сынмин задает вполне логичный вопрос. Минхо же вполне логично на него не отвечает. — Я серьезно, Минхо, ты буквально лезешь в пасть к барсу.  — Я бы залез ему в пасть в другом контексте, — бесстыжая фраза слетает с заплетающегося языка раньше, чем Минхо успевает ее поймать, если вообще пытался это сделать. — Почему такому мудаку обязательно надо быть красавчиком? Это так несправедливо.  — Я уже говорил, что ненавижу тебя?  — Пять минут назад, когда я сказал, что хочу согласиться на его предложение.        Сынмин кивает головой, разливая им новую порцию виски.  — Именно. Ты вообще в своем уме? Он тебя сожрет, — он подпихивает полный бокал к Минхо, попутно проливая пару капель. — Это же просто предлог, чтобы к херам тебя снять с должности, а потом и вовсе уволить. Давно ты в безработных решил оказаться?  — Хоть убей, но я не думаю, что дело в этом. Не та ситуация или, скорее, не тот человек, — подперев подбородок рукой, Минхо внимательно наблюдает за покачивающимся круглым куском льда, пока в голове работают миллионы нейронных связей. — Он хочет от меня чего-то. Нет, жаждет. Но чего? Не понимаю.        Сынмин драматично закатывает глаза, прижимая длинные уши к голове в недовольстве. Его хвост опустился и сейчас тарабанил по ножке стола, да с такой силой, что шаталась вся конструкция. Глупая овчарка. — Трахнуть он тебя жаждет, ты что, не понял?  — Если бы дело было только в этом. — говорит как-то почти лениво, пока Сынмин тянет брови вверх в удивлении.  — То есть ты признаешь, что в курсе, что он хочет тебя трахнуть?  — Это очевидно. Альфы все не умеют скрываться, когда дело касается дружка из их штанов, но? — Минхо делает паузу, постукивая кончиками пальцев по столу. На губы прорезается странная ухмылка. — Что-то тут не так. Глубже. Намного глубже.  — Если и так, то он, вероятно, уже знает о тебе все. Не боишься, что он надавит туда, куда не надо?  — Он уже надавил. Как видишь, я все еще здесь. — Минхо быстро осушил бокал, чувствуя, как приятно по организму растеклась горячая вода. В голове помутнело сильнее, пусть и мыслить все еще получалось достаточно стройно. — Я могу показаться сумасшедшим, но он мне интересен. Он словно, м-м, тянет? Прямо в груди.        Сынмин показательно поджимает губы и морщит нос. Он всей этой идеи был категорически против. Минхо мог его понять, правда мог, но и идти против себя, против того, что начало сжимать органы внутри, он тоже не хотел. Да, по началу он правда думал, что единственное, что ему стоит сделать, это отказаться. Будь что будет, не так ли? Но в последний момент внутри что-то перемкнуло. Чужие феромоны где-то оставшимся на подкорке воспоминанием покрутили ему шестеренки в пользу любопытства.        Ему хочется знать почему Бан выбрал именно его. Почему? Дело было не в его должности, Минхо это понял почти сразу. Ирбис мог сколько угодно юлить, но стало ясно, что его вовсе не интересует то, насколько профессионален Ли, пусть сомнений у него в этом явно не было. Это было что-то более личное, скрытое. Быть может, даже интимное. Настолько, что альфа предпочел водить его за нос, наперед зная, что он умнее, чем может показаться.        В чем суть? В чем смысл всего этого? Минхо не может понять, но так сильно хочет, что это сворачивает его внутренности, сковывая болезненными спазмами. Почему, черт возьми, этот альфа не может покинуть его мысли? Почему именно он?        Уши инстинктивно жмутся к макушке, а длинный пушистый хвост зло рассекает воздух. Это не уходит от внимания Сынмина, все это время наблюдавшего за ним и его весьма громким молчанием.  — Я не особо умею во все эти нежности. Да и ты их не шибко любишь, но… — он делает характерную паузу, словно сомневается в своих следующих словах. Кадык шумно дергается. — Я волнуюсь за тебя, Минхо. Ты мой друг, и я не хочу, чтобы из-за глупого любопытства с тобой что-то случилось.        Минхо тяжело вздыхает и проводит ладонью по своему лицу, пытаясь избавиться от накатившей усталости. Почему этому глупому омеге, который никогда во все эти штучки с утешением и лаской не мог, сейчас нужно было сказать именно это? Минхо не из тех, кто меняет свои решения, поэтому чужие слова огромной тяжестью падают на дрогнувшие плечи.  — Я знаю, Сынминни. Но я буду в порядке, ладно? — он осторожно переплетает их пальцы, чуть потянувшись через стол. Легкая улыбка тронула губы. — Обещаю. Мне ведь ещё ваших с Бинни детишек тискать.        Щеки Сынмина густо краснеют и он закрывает лицо рукой, широко улыбаясь.  — Ты просто невыносимый.  — Ага, но ты все равно любишь меня, да? Ну-ка, скажи хёну как сильно ты его любишь!  — Фу, замолчи!       Громкий смех повисает в воздухе, а за ним следует приятная тишина. Не неловкая — родная и знакомая. Минхо все еще помнит, как они в студенческие годы часто сидели вот так вместе, обсуждая то, как он снова пытается куда-то влипнуть, а Сынмин пытается его от этого отговорить. Время идет, но ничего не меняется. И он не может сказать, что этому не рад.        Они еще долго просто болтают ни о чем. В какой-то момент Сынмин перемещается на диван, привычно уложив голову Минхо на плечо. Он рассказывает одни и те же истории, Ли их уже знает, но все равно каждую внимательно слушает, перебирая каштановые волосы омеги. Сколько себя помнит, они всегда держались вместе. Когда Сынмина обижали, Минхо всегда за него заступался, рычал и трубой взмывал хвост повыше, грозясь расцарапать несносным лисам, задирающим щенка, их наглые морды. Наверное, именно поэтому этот пёс-дурачок, повзрослев, стал пытаться отгородить Минхо от угроз тоже.        Они, быть может, не родные, но он не может не называть Сынмина младшим братом. Они слишком многое вместе прошли.  — Эй, Минни, ты ещё со мной? — в ответ слышится лишь тихое сопение. Минхо улыбается, легонько щелкнув мужчину по лбу. — Ну и кто из нас напивается быстрее?       Он осторожно выскальзывает из теплых объятий, укладывая Сынмина поудобнее на мягких подушках. Накрыв его одеялом и взъерошив волосы, Минхо подбирает с пола пустые бутылки, направляясь в сторону кухни. Несмотря на приличное количество алкоголя в его теле и последствий тяжелого рабочего дня, спать он не хочет. Слишком много мыслей, они шумят, точно рой пчел, не давая ему покоя. Внутри возникает странный осадок. Но самое жуткое, что его обычно всегда ноющий и протестующий омега сейчас молчал, словно лишенный дара речи. И он не понимает, стоит ли ему начать паниковать.        У него есть ещё вся ночь впереди, чтобы решить, что сделать и как выкрутиться, не откусив при этом свой собственный хвост в процессе. Получится ли? Вопрос, который на сегодня останется без ответа. 

***

      Наконечник дорогого кия четко влетает в биток. Белоснежный шар тут же скользит по изумрудному сукну, стукаясь о черный шар. Тот катится смело, проделывает себе путь прямо к цели, загоняя в одну лузу сразу два шара. Превосходный расчет, добавляющий Чану еще несколько очков.  — Вау-вау, господин Бан, да вы настоящий профи, — раскинувшийся на черной коже дивана Джисон подает голос, присвистывая и покачивая перекинутой через колено ногой. — Ещё и радостный такой. Случилось что-то хорошее?        Чан хмыкает, протирая наклейку на наконечнике бархатной салфеткой. Сегодня он и правда находился в приподнятом настроении с самого утра, ведь новости, которые ему сообщили, не могли не порадовать и не потешить его собственное эго. Клыки приятно зачесались во рту.  — Он согласился.        Джисон тут же становится более серьезным, положение его тела меняется на собранное, а взгляд становится почти холодным.  — Неужели? Два месяца прошло, я думал, что ты уже не ждешь. — он усмехается, протягивая руку в сторону тлеющей в пепельнице сигареты. — Удивительно. А я ведь думал, что ты не из терпеливых.  — Ради этой киски я готов был бы подождать и пару лет.  — Что в нём такого особенного?  — Ирбис, женьшень и истинность, — он бросает на удивленно заморгавшего гепарда искристый взгляд, тычась языком в щеку. — Достаточно информативно, чтобы ты нашел ответ на свой вопрос?        Джисон в недоверии мотает головой, складывая пальцы в замок меж раздвинутых ног.  — Для этого ты все это затеял? Даже Джинни подключил, он тебе всю информацию достал.  — Сообразительно, — Чан кивает утвердительно, отложив кий на стол. — Мне он нужен. Мне и моему альфе.        Хан растворяется в смешке. Сизый дым от зажатой во рту сигареты вылетает порциями, пока пальцы вплетаются в темную копну волос. Взгляд устремляется куда-то в потолок, прежде чем метнуться к открывшейся двери, в которой появляется знакомое лицо, сверкнувшее хищной ухмылкой.  — Не могу осуждать тебя. — говорит сквозь подавленную улыбку, смахивая пепел с сигареты.  — Зато могу я, — Хёнджин, прервавший их милую беседу, плюхается рядом с Ханом, закинув одну руку на спинку дивана. От омеги разило тяжелым одеколоном, перебивающим сладковатые феромоны, от чего Джисон поморщился, пихая его в бок.  — Снова ты этой дрянью воняешь. — говорит с неким презрением, на что в ответ слышит лишь заливистый смех.  — А, Ханджи, иди в задницу, ладно? — тон такой расслабленный и будничный, словно это было чем-то вроде привычки — общаться вот так. Хотя, между ними уже давно диалоги строились подобным образом. Что-то вроде игры. — Я хотя бы не источаю аромат плешивой кошатины. — Сучка, — пальцы инстинктивно приземляются на упругое бедро, впиваясь в него до отлившей от сосудов крови. — Кто научил тебя так язвить?  — Возможно, тебе стоит посмотреть в зеркало, чтобы найти ответ. — Хван невинно хлопает глазами, отталкивая Хана от себя. Поднявшись с дивана, он делает пару шагов по направлению к Чану, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — А ты псих. Давно хотел сказать.        Хриплый смех вырывается сквозь пухлые губы. — Как грубо. С чего вдруг? В тебе что, совесть проснулась?  — Совесть? Боже, разве у змей она хоть когда-нибудь была? — он показательно проводит пальцами по переливающимся чешуйкам на своих скулах, мазнув раздвоенным языком по губам. — Просто сомневаюсь в надежности твоего плана. Думаешь, что этот омега не сбежит от тебя, как только узнает правду?        Чан, скрестив руки на груди, смеривает Хёнджина безразличным взглядом. Его весь этот не продлившийся и минуты разговор уже начал утомлять. Усталость оседает в глазах, заставляя длинный белоснежный хвост с черными пятнами раздраженно рассекать воздух. Хван же, явно заметивший это, только еле слышно шипит, нахмурив густые темные брови. Его вертикальные полоски зрачков сузились, а радужки глаз блеснули зеленью, заставив поджать губы.        Пытается вразумить? Как глупо. Чан ведь не идиот. Он просчитал все ходы заранее, изучив Минхо и углубившись в него настолько, что давно можно было бы лечь на него второй кожей, обтянув каждый миллиметр подтянутого тела. Ему понадобилось достаточно много времени, чтобы достать нужную информацию, но это стоило того, чтобы сейчас он твердо продолжал стоять на своем, не собираясь в последний момент отступать.  — Так волнуешься за моё благополучие? Не переживай, Джинни, ты ведь и сам знаешь, что ему это понравится, — он пожимает широкими плечами, скалясь. — Быть может, даже больше, чем мне. Кто знает? Барсы любят охоту.        Хёнджин смеется, коснувшись переносицы. Его язык тела выдает в нем недовольство, заставляя Хана дернуть желтоватым хвостом, ударившим по обивке дивана. Чан лишь бросает на гепарда ледяной взгляд, заставив альфу рыкнуть, но стушеваться, вжав пальцы в почти треснувшую кожу.  — Любят ли они, когда охотятся на них? — вопрос тяжело повисает в воздухе, прежде чем Хван сам же и лопает этот тягучий пузырь. — Потому что те брачные игры, которые ты собираешься устроить, звучат слишком уж экстремально.  — Пытаешься отговорить?  — Пха-ха! Вот уж. Мне все еще дорога моя шкура и твоя дружба. Скорее, пытаюсь спросить — ты уверен?        Уверен ли он? Этот вопрос в первые пару секунд кажется Чану странным. Разве по нему было не понятно? Но подумав немного дольше, он приходит к забавному умозаключению — он не уверен. Не потому что не хватает сил или связей для того, чтобы реализовать задуманное, но потому что нельзя на сто процентов быть уверенным в чужих действиях, как и в своих. Чан может быть сколько угодно гением с бриллиантовым умом, но даже он бессилен против человеческой непредсказуемости. Но он соврет, если скажет, что это не делает все интереснее.  — Не уверен, но когда это меня останавливало? Я уже все решил.       Тяжелый вздох Хёнджина наполняет просторное помещение бильярдного зала.  — Ненавижу тебя, клянусь. Момент, — сквозь раздражение и сжатые зубы, он набирает знакомый номер в телефоне, вслушиваясь в короткие гудки. — Хай, Нинни. Мама сказала папе «да», поэтому тащи свою задницу домой, нам надо подсобить.        Острый взгляд впивается в хмыкнувшего Чана. Хёнджин вешает трубку.  — Я задушу тебя, если все мои труды не окупятся.        Хан вовремя подскакивает позади, укладывая ладони на жилистые плечи, скрытые тканью черной шубы.  — Детка, остынь, — Джисон поднимается к волосам, гладит темные пряди, смахивая упавшую на змеиные глаза челку. — Уверен, Чан знает, что делает.        Это смешно. Почему? Потому что Крис не до конца сам знает, что делает. Он собирается переступить множество границ, нарушить пару законов и разъебать в щепки все моральные нормы, но почему-то он уверен, что это будет стоить того. Странное предчувствие заставляет засосать прямо под ложечкой, осев сладковатым привкусом на кончике языка.        Он из тех, кто всегда добивается своего. Папин сын? Может быть, но нельзя слепо думать, что он не работяга, который рвал себя на лоскуты, прежде чем достигнуть высокой должности. Все связи, все деньги и все возможности, которые у него были сейчас, он заработал себе сам, не полагаясь на отца, всегда твердящего, что альфа должен добывать ресурсы для комфортной жизни самостоятельно. По началу Чан его не понимал, но чем старше становился, тем больше осознавал, что старик научил его тому, что сейчас укрепилось в нём толстыми корнями. За это он был ему благодарен.  — Даю неделю на подготовку локации и всего прочего, — достав из внутреннего кармана пиджака черную карту и покрутив ей перед чужими лицами, он положил её на бархатистое сукно, оторвавшись от стола. — Безлимитная. Только не переусердствуйте.  — Ай, откуда у тебя вообще такое?! Ты же не чеболь какой-нибудь! — Джисон восхищенно подхватывает пластик, рассматривая переливающиеся золотом инициалы. — Или чеболь?        Чан только усмехнулся. Стащив сигарету из одиноко лежащей на столе пачки, он прикурил её, губами затягивая яд дыма вглубь саднящей ожогом глотки. Выдохнув горьковатую дрянь изо рта, он, стряхнув напоследок пепел, направился в сторону выхода.  — Кто знает, Сон-и. У папы много козырей в рукаве, но детишкам об этом знать не обязательно.        Дверь закрывается за ним, оставляя двух мужчин просто смотреть ему вслед.  — Десять лет дружбы, а он все еще такой же сумасшедший, — Хёнджин цедит сквозь стиснутые зубы. — Свяжись с ребятами из отдела, нам понадобится помощь.  — Сделаю, змейка. — Хан целует прохладную щеку, крепко сжимая чешуйчатую ладонь. — Выпьем?        Змеиный оскал шипением прорезается в воздухе.  — Выпьем. 

***

      В лесу прохладно и чуть сыро, но воздух здесь свежий, отличается от городского, пропитанного выхлопными газами машин и вонючим дымом с многочисленных заводов. Если поднять глаза наверх, можно заметить все ещё не растаявший на высоте снег. Минхо он нравится. Это его природа, его естественный ареал обитания, оттого и хочется подняться как можно выше, плюхнувшись в мягкие хлопья. Его уши вздернуты, хвост медленно виляет из стороны в сторону, пока он шагает, тенью прячась за деревьями.        Уже какое-то время он просто бродил по лесу, держа автомат наперевес. Было как-то не по себе от того, что за это время он ещё ни разу не наткнулся ни на ловушку, ни на хоть какие-нибудь опознавательные знаки, ни на самого Бана, что и был организатором всего этого действа. Был ли во всем этом какой-то подвох? Определенно.        Странное чувство осело прямо где-то внизу живота. Его внутренний омега беспокойно принюхивался, словно искал кого-то. Минхо предполагал, что Чана, но не понимал, почему он уделял такое повышенное внимание этому альфе, если отбросить в сторону попытку на него не наткнуться. Можно было списать это на внешность, запомнившуюся Ли слишком хорошо или на запах, который все еще фантомно дразнил рецепторы, но, казалось, что корень этой проблемы крылся где-то намного глубже. Минхо не может объяснить, но даже сейчас, тихо ступая по жухлой траве, он словно уже знает направление, в котором ему нужно идти, чтобы, как минимум, выйти на след. Ох, но разве он не должен был делать обратные действия?        Пройдя ещё несколько сотен метров, он замечает на дереве высеченную ножом метку в виде креста. Сердце на секунду перестает биться, а скрипнувшая где-то вдалеке сломанная ветка заставляет замереть, двигая ушами в попытке понять откуда исходил звук. Дерьмо. Почему он чувствовал себя таким уязвимым? Все эти учения не должны были быть чем-то настолько серьезным, пусть Бан и предупредил его о том, что весь ход действий будет идти так, как будто они находятся в реально опасной стрессовой ситуации. Минхо не думал, что это будет качественно реализовано, но стоя сейчас посреди леса, из любой тени которого за ним в этот самый момент мог наблюдать охотничий взгляд, он чувствовал себя открытым для удара.        Собравшись с духом, он осторожно двинулся дальше, петляя и пытаясь сбить, возможно, преследующего его альфу со следа. Пальцы инстинктивно потянулись к запаховой железе, чтобы понадежнее прикрыть ее воротом черной водолазки.        Если подумать, то в этом всем не должно было быть ничего опасного. По крайне мере, он надеялся на благоразумие полковника. Хотя, вспоминая его слова сейчас, начинает настораживать то, что тот так серьезно рассказывал ему о возможных ранениях. Какие могут быть ранения во время учений? С другой стороны, это было бы достаточно действенным методом для обучения солдат правильному порядку действий в настоящей экстремальной ситуации. Но это пересекает как черту закона, так и черту морали, поэтому склоняться к этому варианту казалось как-то даже неприлично.        Чем больше шагов Минхо делал глубже в лес, тем сильнее начинал завывать его омега, царапающий грудную клетку где-то около мечевидного отростка.        Он его не понимает, не разбирает слов, которые он пытается ему донести, но тревожиться начинает все равно, переступая через как назло раскиданные сухие палки. Опавшая желтая листва тоже никак не помогает ему. По сути, каждый шаг мог легко выдать его локацию, если охотящийся за ним ирбис находился где-то поблизости.        Охота ли это? Пожалуй, это было единственное правильное название, которое Минхо мог всему этому дать. Мурашки бегут под одеждой, хвост вздернут, а уши реагируют на каждый звук. Такое должно отталкивать, но на деле он чувствует странное удовлетворение, словно он не проходит экскурс-учение, а играет, желая выйти победителем. Достаточно экстраординарный подход, но, быть может, это было единственным, как мозг мог защитить его в этой ситуации.        Пару часов пустой ходьбы и он уже чувствовал гудящую боль в ногах. И без того тяжелые берцы ощущались прибитыми тоннами металла к подошвам, одежда жала и неприятно терлась о тело, а руки затекли под весом винтовки. Вот уже часов десять, начиная с самого раннего утра, он бродил по лесу, но так ни разу и не столкнулся ни то что с Чаном, даже с его следами, кроме той метки. Это настораживало. Слишком тихо, разве такое вообще возможно в подобных условиях? Ему слабо верилось.         Минхо странно. В такой тишине меньшее, чего ему хотелось, это уходить в собственные мысли и терять связь с реальностью, но, кажется, это было неизбежно. Он невольно задумался о том, что в последние несколько месяцев действительно часто пересекался с Чаном, из-за чего и ощущал этот странный контраст сейчас.        За неделю до начала учений они стали видеться каждый день. Бан невзначай приходил к нему в часть, оказывал бóльшие знаки внимания, чем обычно. Он старался вывести Минхо на разговор, узнать о нём больше, расспросить о жизни. Это не то раздражало, не то…тешило. В конце концов, даже если этот альфа был богатым мудаком, получившим все на блюдечке с голубой каемочкой, он все ещё оставался привлекательным мужчиной и, на удивление, весьма галантным. Но не таким, как все те, кто проявлял к Минхо внимание до этого.        Бан был агрессивным. Более резкий, более грубый, более требовательный. Когда Минхо отказывал ему, не показывая заинтересованности, он заставлял её почувствовать. Он давил феромонами, давил аурой и присутствием, показывая, что сдавать обороты он не собирается. Минхо нравилась эта настойчивость, как бы сильно он ни хотел её отрицать из-за собственных принципов и задетой ранее гордости.        Вся эта навязчивость и дерзость, почти собственничество, заставляли его чувствовать себя видимым. Не то чтобы на него ранее никто не смотрел, подчеркивая важность, но Чан словно был каким-то особенным. Рядом с ним Минхо сложно было концентрироваться ни то что на работе, даже на собственных самоощущениях. Он не понимал что чувствует, когда альфа приближался опасно близко, пытаясь своими блаженными феромонами, от которых крутило в животе, задушить. Но это чувство явно было чем-то сладким. Сладким и тягучим.        Минхо симпатизировал Чан, отрицать это было бы глупостью. Он достаточно зрелый мужчина, чтобы, как минимум, признаться себе в очевидном, но это комплексное чувство все ещё было ему не до конца понятно. Почему даже со всеми ранее случившимися обстоятельствами, колкими фразами и давлением он все равно ощущал это трепетное покалывание в груди каждый раз, стоило Чану заявиться в дверях его офиса? Это смущало, заставляло сомневаться в самом себе. Минхо не понимал, потому что никогда ранее такого не чувствовал. Мысли бегали в самые темные уголки рассудка, подкидывая абсолютно безумные идеи, но что если одна из них по итогу окажется правдой?       Истинность. Это слово его пугало, потому что угрожающе часто проскакивало в его голове, слишком часто срывалось скулежем с уст его запертого за грудиной омеги. Возможно ли было это? Они два ирбиса, это было бы так по-нереалистичному удачно, но? Вероятность никогда не равна нулю, даже если на большой скорости к нему стремится.        Громкий звук сломанной сухой ветви заставляет остановиться, подняв пушистые округлые уши повыше. Тишина. Мертвая, такая, от которой кровь справедливо должна была застыть в жилах. Минхо становится некомфортно, а когда на затылке появляется жгучее ощущение чужого взгляда, он проглатывает свое сердце, стучащее где-то прямо в глотке.        В воздухе начинает жутко вонять порохом и нагретым металлом, на который соленым языком только что легла холодная вода. Испарина выступает на лбу, а зрачки расширяются в страхе, заставляя кошачьи инстинкты забиться внутри, всем нутром крича ему сматываться куда подальше.        Чужое присутствие оглушительно наступает, пока мозг не может справиться с образовавшимся диссонансом. Природа чувствует альфу рядом, но разум нет, из-за чего тело, точно вкопанное, не может сдвинуться с места. И только когда Минхо ловит ушами грузные шаги, он понимает, что ему нужно бежать, если он хочет ускользнуть из цепких громадных лап.        Один.        Два.        Три.        Сорвавшись с места, он скидывает с себя лишний инвентарь, пытаясь нарастить достаточную скорость, чтобы скрыться. Отпечатки протектора его ботинок остаются характерными следами на земле. Он отчетливо слышит, как его активно преследуют, от чего внутри все обливается вскипевшей кровью.  Его хвост пытается координировать движения, когда он круто заворачивает, в попытке не врезаться в толстые влажные стволы деревьев.  — Ну куда же ты, киска? Разве мы не должны были найти друг друга? — слова, рёвом несущиеся за ним, заставляют щеки загореться. Блядь, что он несет? Минхо отчаянно сглатывает вязкую слюну, вставшую комом в горле, пытаясь не обращать внимания на следующего по пятам альфу. — Упрямая кошечка, все равно не сбежишь ведь!        Преодолевая желание упасть на землю и усталость в ногах, Минхо, точно заведенная юла, продолжает двигаться, действуя на чистом адреналине, хлынувшим щедрым напором в кровь. Бедра жутко жжет, когда стянутые мышцы начинают закручиваться, болезненно вибрируя по коже. Как долго он ещё так сможет? Армия научила его выносливости, долгие годы службы приучили превозмогать и терпеть, но все это не сделало его неуязвимым. Рано или поздно он выбьется из сил, позорно свалившись лицом в грязь, но пока он может бежать, он будет.        Глотку обдает огнем, воздуха стремительно начинает не хватать, пока в легких разгорается настоящий пожар. Ноги подкашиваются, пока он заставляет себя бежать, перекинув автомат через плечо и грубо стукнув себя прямо по саднящей грудине. Он не может сдаться так просто, верно? Ему нужно играть дальше, нужно бежать, нужно двигаться, нужно вилять и нужно сбивать с цели. Это игра. Игра ли? Что-то такое сырое, что-то природное, заключенное в его генах, как в тюрьму, в клетку, дверца которой теперь была настежь распахнута. Это все напоминает ему…период спаривания, когда альфа преследует омегу, ведущую его к своему гнезду. От этих мыслей у Минхо перед глазами плывет.        Нога предательски подворачивается, и он с болезненным стоном падает на колени. Времени подняться не хватает, он успевает лишь ухватиться за приклад, который ударом ботинка по запястью у него тут же выбивают из рук, отпихнув куда подальше. Он рвется вперед, но Чан заваливает его на землю, пачкая в пыли и грязи. Они перекатываются по сухой листве, белоснежная шерсть набирается мазутом, становясь грязно-серой. Минхо рычит и скалится, когда Бан своим весом усаживается на него сверху, прижав руки над головой.  — Попался, котёнок. Я же говорил, что не уйдешь, — он почти улюлюкает, приблизившись к лицу. — Но попытка была хорошая, мне понравилось за тобой бегать.  — Слезь с меня! Придурок- — Минхо шипит, уши прижимает к голове так, что они почти теряются за копной темных волос. — К чему все это было?! Столько часов водил меня за нос!        Чан хрипло смеется. Язык касается нижней губы, смачивая пересохшую от холодного ветра кожу. Свободной рукой он тянется к пистолету, закрепленному на поясе, его взгляд безумен, а оскал широк, когда он проставляет дуло к подбородку Минхо, угрожающе ставя палец на взведенный курок.  — Ты- Ты больной…? Какого хера ты творишь?! Псих! — крик рвется из глотки сам собой, но больше походит на жалобное мяуканье. Чан лишь давит ледяным металлом сильнее, до боли впиваясь в плоть.  — На твоем месте я бы не раскидывался такими колкостями. Пистолет заряжен, а его хозяин… — он пожимает плечами, впиваясь клыками в пухлую губу. — Давай скажем, что я немного не в духе. Быть может, ещё и немного не в себе. Сечешь?        Сердце бешеной птицей стучится в груди. До Минхо только сейчас доходит, что, возможно, все те подозрения о том, что Бан сумасшедший, действительно были правдивыми. От этого у него кишки скручиваются в тугие узлы, вызывая спазмы по всему телу. Тошнота подкатывает к горлу, раздирая ему гортань острыми когтистыми лапами. Но самое худшее, что его внутренний омега ликует, пожирая любезно представленный запах, что пропитывает одежду и тело Минхо, точно яд, входящий через поры. Глаза слезятся, а глупое тело отказывает ему в любезности движений, оставаясь прикованным к одному и тому же месту без возможности шевельнуться.       Мозг кричит о страхе, а природа твердит о подчинении. Кто из них, черт возьми, прав?        Адекватная часть Минхо решает действовать. Внутреннее ощущение подсказывает ему, что Чан не сделает ничего, что могло бы действительно убить его, пусть такая вероятность все равно была достаточно высока, учитывая то, что у этого альфы, кажется, совсем не было тормозов.        За считанные секунды Минхо вцепился в его запястье и отвел пистолет вверх. От неожиданности Чан рефлекторно нажал на курок, заставляя вылетевшую пулю устремиться с громким свистом в ближайшее на пути дерево. Эффекта неожиданности хватило, чтобы Минхо двинул кулаком ему в челюсть, а затем коленом в живот, от чего альфа пошатнулся назад, болезненно скуля и хватаясь за, дай бог не отбитую, селезенку.        Минхо, поднявшись на ноги, срывается с места, пытаясь удрать. В памяти всплывают очертания собственной беретты, что была спрятана в кобуре на поясе. Пальцы тянутся к ней, на ходу раскрывая заклепку и касаясь металлической рукояти. У него есть все шансы, чтобы смыться или, как минимум, пристрелить альфу, если подберется слишком близко. Вопрос лишь в том, дадут ли ему это сделать.        Нож с противным звуком разрывает одежду и плоть, проходя через мягкие ткани бедра и заставляя Минхо оглушительно вскрикнуть. Уши тут же жмутся к макушке, а сам он рухает на землю, вгоняя лезвие ещё глубже. Скулеж режется сквозь зубы, пока он инстинктивно пытается отползти куда подальше от опасности. Чужой смех противно режет слух, пока приближающиеся шаги шоркают по пожухлой листве. — Далеко собрался, киска? Я думал, мы ещё поиграем. — говорит насмешливо Чан, все ещё хрипя от недавнего удара. Он идет медленно, словно нарочно давая Минхо мнимый шанс на то, чтобы прийти в себя и что-то предпринять. — Я так разочарован. А ведь они сказали, что ты их черная лошадка.        Грубая пятерня вплетается в волосы и больно тянет вверх. Минхо рычит сквозь стиснутые зубы и быстро перегруппировывается, здоровой ногой с силой ударяя по чужому дрогнувшему предплечью. Альфа шипит на него и зло скалится, пока прямо у его лица не оказывается дуло пистолета. Теперь становится интересно. Его губы тянутся уголками вверх, а глаза блестят с отличительной дикостью.  — А, так у кисы ещё есть козыри в рукаве? Прелесть. — сарказм сочится в каждом слове, заставляя беситься раненного омегу.  — Завали, блядь! Иначе вышибу тебе мозги, сука. — Минхо подбородок горделиво дергает вверх, глаза, что темнее ночи, щурит, прижав пушистые,  перепачканные пылью, уши к голове. — Скидывай все, что у тебя есть. Живо!        Чан передергивает плечами, почти скучающе осматривает беспокойного сородича под ним, лениво виляя длинным хвостом.  — Прямо все? Разве интересно будет оставлять меня совсем без игрушек? — Заткни пасть. Делай, что говорю, если хочешь с мозгами остаться.        Чан в усмешке качает головой, но, пусть и нарочито медленно, бросает на землю оружие, которым он весь с ног до головы был усыпан. В безразличных глазах не видно ничего: ни искры, ни страха, ни даже намека на примитивные человеческие эмоции. Словно большая кошка сейчас полагалась только на животную свою часть — на сырые инстинкты.        Минхо думает, что Чан псих. Блядь, он всадил нож ему в бедро на названных учениях, разве мог он быть хоть немного нормальным? Но с каким-то прискорбием он отмечает, что ему это нравится. Это раздражает, это злит, заставляет гневиться и с ума сходить, но помимо этого получать удовольствие от процесса, от ощущения адреналина, разливающегося по телу второй кровью, от знания, что альфа преследует его не просто так.        Минхо, вероятно, за эти десять часов нахождения в лесу спятил тоже, раз считает всю эту игру забавной. У него всегда были странные фетиши, странные интересы и ещё более странные привычки в постели, которые никто не понимал. Интимная часть должна была быть безумной, чтобы возбудить его, иначе какой во всем этом смысл? Размышляя об этом сейчас, он понимает, что этот мужчина, не сводящий с него взгляд, мог быть тем, кто подставит ему пушку ко лбу, унижая и втаптывая в грязь, пока его наверняка большой и толстый член будет доводить Минхо до ещё большего сумасшествия, чем было сейчас. От этой мысли коленки приятно затряслись. И в этот раз он был уверен, что это не от усталости.  — Ты лжец. Все эти учения лишь предлог, чтобы вытащить меня сюда, один на один с тобой, не так ли? — Минхо отползает назад, не смея опускать пистолет ни на миллиметр ниже. — Отвечай.  — Меня возбуждают умные, ты знаешь? — так вульгарно. Но вся эта неприличность привлекала, черт возьми, ещё больше. — Я знал, что ты догадаешься. Но догадался ли ты, насколько глубока эта проблема между нами?  — Между нами? — Минхо смеется, качая головой. — Между нами ничего нет. Мы никто друг другу.  — Врешь себе или мне? Потому что, судя по тому, как верещит твой внутренний омега, не получается ни первое, ни второе.        Тц. Он так хорошо его читает, но почему? Минхо все еще не может найти причину такой крепкой связи, что между ними тянулась алым канатом. Но ответ был прямо на поверхности, его лишь надо было словить открытой ладонью, касающейся водной глади.  — Откуда ты знаешь, что он чувствует? — Минхо несколько настороженно щурит глаза, пистолет в его руках чуть дрожит. — Откуда ты знаешь, что я чувствую? Почему?        Чан в недоумении смотрит на Минхо. Он бегает взглядом по лицу, по прижатым к голове ушам, прислушивается к тяжелому дыханию, наблюдает за тем, как быстро вздымается грудная клетка, пока взбесившееся за ней сердце громко стучит, отдавая пульсацией в венку на шее. Он смотрел так долго, что мог бы при желании давно прожечь в Минхо дыру. Было очевидно, что он пытался понять, что-то узнать, увидеть в малейших жестах.       Нервная ухмылка прорезалась на его пухлые губы.  — Ты правда не понял? — в ответ слышится лишь тишина, Чан ей смеется в лицо, пытаясь ладонью с лица стереть накатившую усталость. — Ты такой умный, но так и не догадался, что мы истинные?        Сердце замедляет сокращения. Минхо душно. Его ресницы дрожат, а губы приоткрываются в немой попытке хоть что-то сказать. Почему? Почему из его уст это звучит так обезоруживающе? Почему из его уст такие слова заставляют все тело сжаться в единый комок нервов? Почему он? И как же забавно, что все эти ответы лежали прямо на поверхности, собранные все в одном простом слове.        Ему должно было быть сложно это принять, но по каким-то причинам он чувствует себя более, чем спокойным. Он тоже странный, всегда был и всегда будет, а Чан просто тот, кто, кажется, сможет состоять с ним в идеальном симбиозе. Эти мысли абсурдны, они должны отталкивать, но вместо этого притягивают лишь больше. Чертово безумие.  — Хочешь сказать, что все произошедшее было способом мне это показать? Почему нельзя было просто, не знаю, позвать меня на свидание? — Минхо опускает пистолет, откидываясь спиной на толстый ствол дерева. Тяжелый вздох срывается с его губ, когда он смотрит на медленно приближающегося к нему альфу.  — Ты бы отказал мне по двум причинам. Первая заключается в том, что я сын богатого папаши, не добившийся ничего своими силами, — такой спокойный. Опустившись на одно колено перед Минхо, он осторожно подтянул его раненное бедро к себе, шикая на зашипевшую кошку. — А вторая в том, что на обычном свидании тебе было бы слишком скучно. Разве я не прав?        Минхо усмехается, закатив глаза. Да, Бан был прав, и это вызывало в нём противоречивые эмоции. Но с другой стороны? Если считать все это странное учение своеобразным свиданием, то ему оно понравилось. Пусть и нож, все ещё торчащий у него в ноге, был не самым приятным бонусом.  — Ты правда сумасшедший. Разве люди сначала не должны узнать друг друга получше? — Минхо внимательно наблюдает за тем, как Чан достает из подсумка армейскую аптечку, раскладывая ее на земле и выуживая пару йодных салфеток. — Хотя, могу предположить, что ты уже знаешь обо мне достаточно.  — Твоя сообразительность невероятна. Потерпи немного, — он предупреждает, прежде чем одним резким движением вынимает нож из мягких тканей, заставляя Минхо заскулить, запрокинув голову назад. Адская боль новой волной растеклась по бедру, но стоило инородному предмету покинуть кожу, как тут же стало легче даже просто дышать. — Как ты?  — Ты серьезно спрашиваешь это после того, как всадил мне кинжал в ногу? — сарказм сам сочится в словах, но посмотрев в чужие глаза, Минхо не заметил там намёка на игривость. Чан был серьезен. — Я в порядке. Просто делай, что должен.  — По правилам наших игр, я должен тебя убить, нет?  — Ты правда будешь сейчас вести себя как последний засранец? Помоги мне, давай!        Чан смеется, но не отказывает. Его сильные руки легко разрывают ткань серых хаки-штанов, открывая вид на сочащуюся кровью рану. Сняв с себя длинный ремень, он помог Минхо приподнять ногу, обмотав плотным материалом основание бедра, чтобы остановить кровотечение.       Когда кровь перестала идти из раны, он открыл бутылек со спиртом, добротно вылив его содержимое на рану, дабы обработать её и предотвратить инфекцию. Стерев бурую кровь собственной перчаткой, он наложил на рану несколько йодных салфеток, после чего принялся перебинтовывать ногу, затягивая с нужной силой.        Все это время Минхо внимательно наблюдал за ним, изредка подавая звуки вроде шипения и недовольного урчания, когда грубые пальцы где-то не так надавливали.       На удивление, Чан хорошо умел оказывать первую помощь. Конечно, Минхо не сомневался, что базовую армейскую подготовку он, так или иначе, прошел, прежде чем приступил к деятельности, но ему, все же, казалось, что Бан совсем ничего не умел. В голове все еще крепко держалась установка, что он не больше, чем просто избалованный сынок богатого отца. Но смотря на него сейчас, анализируя все его действия до этого, он понимает, что это не так. Все намного сложнее. В любой другой ситуации ему было бы плевать, но в этой ему хотелось узнать как можно больше.  — Расскажи мне о себе.        Бан поднимает на него в начале не понимающий взгляд, пару раз глупо моргая.  — Что?  — Говорю, расскажи мне о себе. Мы же на свидании. Хочу узнать тебя получше, — он вскидывает брови, смотрит пронзительно и долго, заставляя альфу ухмыльнуться. — Или ты не готов к такому безумному омеге, альфа?        Все внутри Чана превращается в выжженное пепелище. Болезненный стояк упирается прямо в тугую ширинку штанов от того, как этот омега совершенно бесстыже говорит что-то подобное. Но ему это нравится, он сходит от этого с ума. Сильный запах перца пробивается в воздух ядовитой настойкой.  — Ха…только если ты готов к такому безумному альфе, как я, омега.        Экстремальное свидание в лесу — чистый вздор. Но никто из них не расскажет, сколько ещё часов они провели там за разговорами.

***

      Минхо никогда не отличался терпением в отношениях. Все его расставания всегда строились на том, что партнеры просто не выдерживали его тяжелого характера. Если в дружбе он был достаточно легок, то в любви все было совсем иначе. И это зачастую становилось главной проблемой, по которой любой альфа, подбивавшийся к нему достаточно близко, оказывался в пролете.        Помимо сложного характера, у Минхо были своеобразные наклонности в отношении интима, которые многие альфы попросту не понимали. Возможно, они строили свои ожидания отталкиваясь исключительно от его внешности, ведь его очаровательное лицо действительно не выдавало в нём любовь к более грубым действиям, нежели привычной нежности и осторожности. Он не любил, когда с ним обращались как с хрусталем в кровати, ведь что может быть приятнее того, что тебя грубо вдавливают лицом в матрас?        Он пытался найти много альтернатив, но так и не смог, возвращаясь к старым привычкам. Это просто было его неотъемлемой частью, он смог это в себе принять, но уживаться с фактом, что найти такого же безумного альфу будет почти невозможно, было сложно.        Чан был его спасением. Он сумасшедший, это просто факт. Но этим он Минхо и нравился. С каждым их безумным свиданием, с каждым жгучим поцелуем и неприличным петтингом в самых разных местах, он понимал, что этот альфа, как бы странно это ни звучало, был для него самым подходящим.        Раньше Минхо смотрел только на обложку, делая неправильные выводы, но время шло и он смог заглянуть на страницы книги, прочитать каждую строку, вдыхая аромат свеженапечатанных букв. Чан оказался совсем не таким, каким Минхо его успел изобразить в своей голове. Настоящий он был намного более привлекательным в абсолютно каждом своем аспекте. Даже изъяны шли ему в профит.        Джентельмен, обходительный и внимательный, заботливый, но в то же время дикий, грубый, полагающийся на свои инстинкты, которые кричали ему брать, как сырой сочный кусок мяса, брошенный в широкую клыкастую пасть. И, ох, Минхо соврет, если скажет, что не желает быть этим кровавым стейком.        Узнавая Чана больше, Минхо открывался и сам. Конечно, альфа мог выведать о нем любую информацию, которую хотел, но он не мог узнать его душу. А её во всей красе омега показывать не спешил. Впрочем, Чан и сам не давил на него, всегда оставляя нужное пространство.       Да, по нему было видно, что он зависим, что собственничает больше положенного, но, тем не менее, он уважал чувства и желания Минхо. Это не могло не привлекать.        Все нутро омеги тянулось к нему, звало альфу, которого так явно почувствовало. Минхо сгорал ночами от желания оказаться ближе, лечь в одной постели, уткнуться носом в шею, найдя заветную запаховую железу, которая своим пряным запахом сводила его с ума.        Он старался держаться, делал вид неприступной крепости, льдинки, которую невозможно растопить, но каждый раз, стоило Чану оказаться ближе, касаясь его горячими ладонями, или подставить дуло пистолета к виску, пока горячий стояк прижимался к заднице, как он стремительно таял, опуская все свои принципы.        Чан, быть может, в каком-то роде сломал его, но этот скол, трещина, потянувшая за собой целую паутину, была тем, в чем Минхо и нуждался. Адреналин и азарт, желание выиграть, поучаствовать в охоте, где он всегда становился главным призом, трофеем. Он никогда не был для Чана вещью, но он добивался его, он дышал им и не смел смотреть на других, ведь все эти цветные пустышки для него были совсем не интересны.        Эта страсть, которой они обменивались при каждой встрече, постепенно переросла в действительно крепкий союз. Для многих это, вероятно, случилось слишком быстро, но в их отдельной от мира вселенной процесс шел так медленно, что в какой-то момент терпеть стало просто болезненно. Они оба сдерживались, выжидая подходящего момента, чтобы полностью окунуться в единое безумие.        Минхо не спешил с переездом, Чан не давил, но в итоге омега почти жил в его квартире, разделяя с ним ложе и купаясь в его поцелуях. Их секс был по истине животным, они рычали друг на друга, перекатывались по кровати, бесконечно кусаясь и царапаясь. Следы, которые они оставляли на друг друге, почти никогда не успевали заживать.        Целый год прошел, а ничего так и не поменялось. Они все ещё были дикими, все ещё любили грубо, чтобы кислорода не хватало ни одному из них.        Но сегодня — сегодня у Минхо течка. Воспользовавшись законной возможностью, он попросил несколько выходных, чтобы провести их дома, свив гнездо из всех вещей Чана, которые он смог выудить из его огромного шкафа. Там было спокойнее, там спазмы не так сильно туманили его рассудок, пока запах пропитывал его с ног до головы.        Чан был на работе, у него было так много дел. А ведь Минхо когда-то считал его простым бездельником. Сейчас от этих мыслей становится смешно, ведь его молодой человек, пожалуй, один из самых трудолюбивых людей на этой планете.        Но ему так плохо. Он пытается помочь себе пальцами, игрушками, но все они меркнут на фоне воспоминаний о члене, который мог бы заполнять его прямо сейчас.       Он скулит и извивается на кровати, пытается утешить себя феромонами, которыми пропахли белье и одежда, но все это тщетно. Ему лишь становится хуже. Зудящее желание быть как следует трахнутым преследует его, как то же самое безумие, которым он всегда упивался, придушивая рычащего альфу.        Сколько сейчас времени? Сколько уже прошло? Он не знал и узнавать не собирался. На чистых инстинктах и внутренней инерции он поднялся с кровати, преодолевая желание свалиться на колени и позорно поднять задницу вверх.        Оказавшись на кухне и врезавшись животом в столешницу, он потянулся за стаканом воды, когда услышал щелчок входной двери. Альфа. Нет, Чан. Чан вернулся.        Он пытается двигаться, пытается пойти навстречу, но лишь оказывается пойманным сильными руками, ухватившими его, точно игрушку, поперек ноющего живота. Жалкий всхлип вырывается из него плаксивой мелодией, когда грубые феромоны бьют в нос, заставляя сладко потечь. Женьшень в его аромате сегодня не горчил, лишь привлекал альфу ближе.  — Далеко собрался? Ты должен был быть в кровати. — Чан рычит ему на ушко, мурашки ползут по коже змеями, выбивая из Минхо несдержанное мяуканье.  — Хотел- Хотел тебя встретить… — он поворачивается в руках Чана, затуманенно смотрит ему в глазах, почти мурча. — Хочу тебя. Сейчас.  — Ты никогда не отличался терпением, не так ли? — Чан тычется лицом в шею, находит железу, втягивая манящий аромат, от которого в штанах резко стало узко. — Как же вкусно ты пахнешь.        Минхо скулит и вешается Чану на шею, его тело требует контакта, стараясь прижаться как можно ближе. Откровенное возбуждение трется об одежду, пачкая её вязким предъэякулятом. Черная длинная футболка, накинутая поверх голого тела, не скрывает абсолютно ничего. И Чану тяжело думать, когда эти аппетитные бёдра смыкаются вокруг его торса стальным кольцом.  — Ты мне нужен, Чанни, — Минхо плачется в плечо, зарывается кончиками пальцев в волосы, выгибаясь дугой. — Хочу чувствовать тебя внутри. Хочу твоих котят.        Минхо всегда был таким во время течек — слишком требовательный, желающий получить все и сразу. Он всегда затрахивал Чана, взрослого здорового альфу, до полусмерти, когда он уже не мог ни то что нормально соображать, даже двигаться. Он был убийственно хорош в постели, насаживаясь и сжимая так идеально, что у Чана перед глазами взрывались галактики. Этот омега был воплощением слова «безумие», всегда умоляющим о большем.        Трахаться на столе не самый удобный вариант, но Чану так плевать, когда он срывает с себя одежду, словивший триггер от сладко пахнущего, текущего для него омеги. Его омеги. Его истинного.        Это так забавно. Они, вероятно, не должны были встретиться при таких обстоятельствах, природа должна была столкнуть их сама, просто они оба оказались недостаточно терпеливыми, чтобы считаться с её сроками.        Горячий налитый член выскальзывает из белья. Чан приставляет влажную головку к бедру Минхо, мажет по белесым каплям естественной смазки, пачкая кожу ещё больше. Он впивается в сладкие губы, кусает их до крови, заставляя металлический привкус смешиваться вместе со слюной. Он грубо царапает живот и бока, оставляет синяки, после припадая горячим ртом к набухшим соскам.        У Минхо очаровательная упругая грудь. Она большая и сочная, сладкая, Чан всегда пытался зарыться в нее лицом, нащупать клыками и сжать. Такой грудью можно вскормить здоровых красивых котят. Его котят. И эта мысль делает весь процесс ещё более невыносимым.        Он поочередно прокусывает клыками соски до вскриков, вытягивает капельки крови, которые ощущаются малиной на языке. Ему не терпится войти в Минхо, но больше этого ему хочется омегу ублажить. Это было чем-то тоже на уровне инстинктов, просто то, чего требовало все его нутро — любить-любить-любить. Вылюбить.        Минхо гнется ему навстречу кошкой, тянет уши к голове, тарабанит хвостом по столешнице, когда Чан наконец открывается от своего занятия, опускаясь к бедрам и оставляя на них большие следы от зубов. У него острые клыки, он легко вонзается ими в кожу, заставляя омегу пищать от удовольствия, растекаясь лужей по столу.  — Сладкая киска, хочется всего тебя съесть, — он слизывает кровоподтеки с кожи, зарывается носом под дрожащие яички, языком собирая капли сладкой смазки. — Я собираюсь войти, Хо-я.  — Быстрее, черт возьми, Кристофер. С каких пор ты такой медлительный?        Ах. Знакомая интонация и эта гребаная привычка грубить. Чану почти отрадно, а вместе с этим же как-то злобно. Он грубым движением переворачивает Минхо на живот, подтягивает его задницу к краю, отвешивая увесистый шлепок, от которого болезненный стон рвется с обкусанных губ. Пятерня вплетается в темные пряди волос, натягивая их у корней.  — В течку ты всегда такая дерзкая сука. Но мне это нравится. Хочу тебя досуха вылизать, — взгляд падает вниз, на пульсирующую дырочку, только что вытолкнувшую из себя большое количество смазки. — Похотливая шлюха. Для этого у нас ещё будет достаточно времени.        Шлепнув Минхо ещё несколько раз, Чан наконец направляет свой член прямо в сжимающийся вокруг воздуха сфинктер. Природной смазки так много, что она не перестает течь по бедрам Минхо. Так жалко все это оставлять, но сейчас он хочет как следует выебать наглую задницу нуждающегося омеги, не отвлекаясь на остальное.  — Сделай глубокий вдох для меня, — Минхо послушно следует инструкциям Чана, но тут же захлебывается большой порцией воздуха, когда толстый член одним движением входит в него по самые яйца. Он визжит и хнычет, хватаясь за бёдра Чана и оставляя на них глубокие царапины, на что альфа лишь заламывает его руки, ложась всем весом на взмокшее тело. — Ах, б-блядь- В тебе так влажно. Айщ…        Минхо может лишь стонать и мяукать в ответ, когда Чан, не давая ему ни секунды на передышку, начинает грубо тараниться в него, точно заведенный зверь в приступе бешенства.        Его альфа голодный. Бедра шлепают по ягодицам до красных следов, дикое рычание рвется из-за сжатых зубов, пока слюна капает прямо Минхо на плечи. Чан вылизывает его кожу, впивается в нее, смыкая челюсти, пока пушистые уши щекочут шею. Слезы срываются с ресниц, стоит языку скользнуть на загривок в месте, где зажившая метка несомненно пахла Чаном.        В животе настолько заполнено, что ему дурно. Глотку сжигает от стонов, которые не щадят и рвутся целой очередью наружу. Он скулит в ответ на рев альфы, пытается прижаться ближе, подмахивая собственными бедрами. Течка сделала его слабым, заставила лишиться рассудка окончательно. Зрачки расширились, вытолкнув радужку, а язык вывалился наружу, пачкая вытекающей слюной дорогую столешницу.        Чан хватал его за бедра, оставлял синяки на запястьях и предплечьях. Его пальцы, точно опущенные в краску, размазывали по Минхо кровавые царапины. Они трахались как животные. Дикий секс был им привычен и необходим. Они оба сходили с ума, теряясь друг в друге и сливаясь в единого ирбиса, что сейчас таящим снегом рычал в полутьме кухни.        Рука Чана потянулась к шее, сжалась плотно, передавливая гортань. Минхо быстро стало нечем дышать. Длинные пушистый хвост обвился вокруг чужой жилистой ноги, а уши устремились назад, пока альфа вылизывал и прикусывал их, доводя омегу до истеричных криков.        Постепенно набухающий член в какой-то момент стал распирающе огромным. Чан продолжал долбиться в Минхо, которого размазало по столу. Он почти не мог дышать, пытаясь жадно глотать кислород. В глазах стремительно темнело, а слезы стекали солеными дорожками по рдеющим щекам.  — А-альфх- Ха! А-ахн-мьм-… Альфа, пожалуй-мьх-ста-… — Минхо стонет еле разборчиво, перебивая слова неугомонными стонами. Но Чан хорошо его слышит, наконец ослабляя давление на шею.  — Ещё немного, котёнок, я- Блядь, я близко- — он чуть встряхивает Минхо и тянет на себя, прижимая пискнувшего омегу спиной к своей широкой груди. — Иди сюда.        Он отпускает шею, вместо этого хватаясь за щеки и поворачивая личико Минхо к себе. Он втягивает его в новый влажный поцелуй, который слюняво остается блестеть на губах, пока бедра продолжают толкаться, теперь вгоняя пульсирующий внутри член ещё глубже, до выпирающего на животе бугорка.        Несколько обрывчитых быстрых движений и Чан с рыком, оставшимся на губах Минхо, кончает внутрь, проталкивая набухший у основания член внутрь. Пронзившие одновременно удовольствие и острая боль заставляют омегу пискнуть, обильно кончая на свой дрожащий, медленно заполняющийся струями спермы, живот.        Тяжелое дыхание оседает на кухне, жар катится по телу каплями пота, когда Чан жмется ближе к Минхо, успокаивающе вылизывая ему шею.  — Ты в порядке?        Омега пару секунд молчит, прежде чем чужой вопрос доходит до него, словно из под толщи воды.  — Я- Кха…да, я в порядке. — он устало повисает в крепкой хватке больших венистых рук, пытаясь не потерять связь с реальностью раньше, чем нужно. — Ай, не двигайся, дурак!  — А, прости-прости, не шипи, — Чан осторожно уносит Минхо в спальню, заваливая его на кровать и прижимаясь поближе. — Безумный омега. Ты кончил без рук.  — Мне было хорошо. Чувствую себя неприлично заполненным, — Минхо тяжело выдыхает, ложась хвостом на голое бедро Чана. — Ты безумный тоже, знаешь? Почти задушил меня.        Альфа тихо смеется, потираясь носом о загривок.  — Тебе это понравилось.  — Понравилось.        В комнате устанавливается привычная тишина. Легкое мурчание от обоих начинает смешиваться, пока уши изредка реагируют на мелкие источники звука вокруг. В какой-то момент их хвосты переплетаются, а ноги образовывают запутанный клубок. Своеобразный уют, который Чан прерывает своим смешком.  — Что? — Минхо заглядывает себе через плечо, вопросительно играя бровями в сторону довольного альфы.  — Просто представил, что однажды стану мужем самого безумного омеги на свете.  — Это плюс или минус?  — Это мечта, — он чмокает Минхо в острый нос, обводя маленькую родинку на кончике. — Хочу, чтобы на нашей свадьбе мы устроили перестрелку.  — Вот как? Надеюсь, что брачная ночь будет проходить в снежных равнинах, пока ты будешь с простреленным боком привязан к дереву.        Все ещё набухший член внутри Минхо от этих слов возбужденно дергается. Чан же непричастно урчит в щеку.  — Извращенец, — он смеется и чмокает Чана в губы, оставляя влажный след от языка. — Безумный альфа.  — Безумный омега. Что в итоге?  Минхо лишь пожимает искусанными вдоль и поперек плечами. Ответ ведь прост, как дважды два:  — Твоё-моё безумие.