Часть 1
22 декабря 2025 г., 13:00
Щебечут птицы. Течёт река.
Некоторые дети смеются.
Один ребёнок плачет.
— Серьёзно, Деку? — усмехается, ухмыляется, смеётся Кацуки, с явным презрением произнося имя — слишком много презрения для такого юного создания, которому всего 5, почти 6 лет. Слишком много ненависти для того, кто ещё так мал. — С какого чёрта я должен использовать это дурацкое геройское имя? Ты такой глупый.
— Да! Какая глупость! — Два приспешника, которых он иногда называет своими «друзьями», послушно повторяют за ним.
— Н-Но… Но… — пытается сказать Изуку сквозь рыдания, его лицо краснеет от явного смущения, а глаза наполняются слезами стыда и печали. Каччан может быть таким подлым. — Я думал… Тебе бы понравилось…
— Пфф!! — Кацуки сдерживает смех, а затем снова начинает громко хохотать, и этот звук режет и без того чувствительные уши Изуку. Пока он в отчаянии обнимает себя, стоя на коленях на земле, Кацуки преувеличенно, почти по-мультяшному обнимает свой живот и смеется, словно для того, чтобы было предельно ясно, что нет, ему это совсем не понравилось — он так сильно это ненавидел, что это просто смешно. Он так мало об этом думает, что это приводит его в бешенство. Он так мало думает об Изуку.
Ему больно. Ему будет больно ещё долго. Когда-нибудь это пройдёт, но не сегодня.
Не в ближайшие годы.
— Ха-ха-ха! — Маленький Кацуки смеётся, смеётся и ещё раз смеётся. — Ты можешь себе представить это? Геройский дуэт из меня и Деку? Как там тебя зовут? «Могучий мальчик»? — Он презрительно усмехается в сопровождении двух других детей. — Как будто это не отстойное имя само по себе, но «Могучий мальчик» и Динамит звучит ещё хуже! Как кто-то может уважать меня с таким дурацким именем? Ты и правда деку!
Изуку зажмуривает свои большие зелёные глаза, словно пытаясь не смотреть на друга. По его раскрасневшимся веснушчатым щекам текут слёзы. Он всхлипывает ещё сильнее, словно пытаясь сдержать рыдания, и одной рукой прижимает к груди полы футболки.
Кажется, будто он держит своё сердце в руке.
— Динамит! Как ты вообще мог придумать такое дерьмо? Что за идиотское имя! Я не буду его использовать, никогда, — продолжает Кацуки критиковать предложение Изуку, хотя уже дал понять, что ему эта идея не нравится. — Моё геройское имя будет Великий Бог Взрыва и Убийства, придурок! Вот как звучит крутое имя, а не то банальное дерьмо, которое ты придумал.
— Да! Придурок! — Двое других детей продолжают вторить ему.
— Н-но…! Это потому что… Всемогущий… И твоя причуда… — Изуку пытается возразить сквозь рыдания, но Кацуки тут же затыкает его.
— Заткнись, Деку! — огрызается он. Улыбка исчезает с его лица, и теперь он выглядит скорее раздражённым, чем насмешливо-весёлым. — Я не буду использовать твоё идиотское имя и не буду напарником такого глупого, бесполезного, беспричудного «героя», как ты! Давайте! — Он жестом подзывает своих приспешников.
Они все поворачиваются, чтобы уйти.
— Подожди, Каччан! — кричит Изуку, стоя на коленях.
Он пытается вскочить на ноги, чтобы догнать своего лучшего друга, но спотыкается и с возгласом «ой» падает на траву. Подняв голову с земли, на которой он растянулся, и всё ещё не протерев глаза от слёз, он видит, что Каччан даже не остановился, чтобы помочь ему подняться, конечно же нет, но он показывает на Изуку и смеётся вместе с другими своими друзьями.
От этого Изуку начинает рыдать ещё сильнее. От этого Изуку продолжает рыдать, даже когда Каччан уходит навсегда и скрывается из виду.
— Идиот, — с упреком и стыдом бормочет старший Кацуки, наблюдавший за происходящим издалека. Он подходит к лежащему на земле маленькому Изуку и смотрит на исчезающую фигуру своего младшего «я». — Вечно этот грёбаный самонадеянный идиот.
— Ваа! Каччан! — Малыш Изуку продолжает рыдать, лёжа на земле, хотя теперь он совсем один.
Взрослый Кацуки присаживается рядом с упавшим Изуку, одна его рука нависает над дрожащим телом, но не касается его. Кап, кап.
— Он говорит и делает всё это, потому что он неуверенный в себе ребёнок, понимаешь? — говорит он всё ещё плачущему ребёнку, который его не слышит — не может услышать, потому что это всего лишь воспоминание и от этого разговора ничего не изменится. Капля за каплей. — Несмотря на всё это необоснованное хвастовство, он уже прекрасно понимает, каким великим героем ты можешь стать. Он знает, что у тебя есть потенциал превзойти его. Хочешь знать правду, а, Изуку? — Капля за каплей. — Он втайне обожал придуманное тобой имя. Он просто злится, что ты придумал его раньше него. Поэтому он... срывается на тебе. Он делает гадости, говорит гадости, потому что прекрасно понимает, что однажды ты сможешь превзойти его, даже без причуды. Вот почему он держит тебя... на расстоянии... — Капля за каплей.
Этот чёртов звук капающей воды раздражает Кацуки. Что это вообще такое, чёрт возьми?
Он смотрит вниз и видит кровь. Свою кровь. Она капает с его изуродованной руки на травянистый пол, туда, где искалеченная конечность лежит рядом с пригнувшейся фигурой Изуку.
Из открытой раны на его груди тоже сочится кровь.
О, точно. Война.
Это воспоминание не о том, где ему на самом деле место. Ему место… Ему место…
Он что... уже мёртв? Является ли повторное переживание мучений невинного ребёнка Изуку особым видом пытки, придуманным специально для Кацуки? Чтобы наказать его? Это чистилище? Это ад?
Кацуки внезапно чувствует слабость, и перед глазами у него темнеет. Ребёнок Изуку даже не замечает его присутствия и, проплакав ещё минуту, решает снова попытаться встать самостоятельно, как будто старшего Кацуки здесь нет.
И он не такой. Он не должен быть таким. Он всего лишь отголосок воспоминаний…
Всего лишь отголосок… Застрявший в пустоте…
— Я… зу… ку… — Он тянется к ребёнку здоровой рукой пока тот бежит в сторону младшего Кацуки, зовя его. Ребёнок Изуку отдаляется от него, зовя Каччана. По крайней мере, своего Каччана.
Затем Старший Кацуки теряет равновесие, у него кружится голова, он слабеет от постоянной кровопотери и падает назад, назад, назад, ещё дальше назад, бесконечно назад, но так и не ударяется об пол. Ему кажется, что он вращается и вращается, парит и парит; он застрял в петле, его разум одновременно и лёгкий, и тяжёлый, его конечности дёргаются, пока он отчаянно пытается привязаться к чему-то реальному, чему-то твёрдому, прежде чем окончательно потеряет себя.
Пожалуйста, очнись, — кто-то бормочет рядом с ним, но, когда Кацуки открывает глаза, он не видит никого и ничего, кроме тёмной пустоты.
Я пытаюсь. Разве ты не видишь, что я, чёрт возьми, пытаюсь? Он думает, что говорит это, но не может быть уверен. Он больше ни в чём не может быть уверен. Его преследуют призраки прошлого — призраки, которых он сам создал.
Вернись к нам, Кацуки, — зовёт другой голос откуда-то сбоку. Сбоку, сбоку, что там такое? Что вверху, что внизу? Он пытается посмотреть, но ничего не видит. Он продолжает ворочаться, пытаясь продвинуться в пустоте, и чувствует, как его охватывает жар, словно его сжигают на костре, как проклятую ведьму, за его прошлые грехи.
Помоги мне, Всемогущий. Спаси меня, Всемогущий.
Кацуки-кун, ты всё ещё нужен моему Изуку, так что, пожалуйста, поскорее выздоравливай, — говорит кто-то другой, и ладно, хватит. Одного упоминания этого имени достаточно.
Кацуки открывает глаза, чёрт возьми, действительно открывает их, и его сознание возвращается в тело.
Он лежит на больничной койке, ворочаясь с боку на бок и тяжело дыша, как будто пробежал марафон. Его накрыли одеялами и пледами, которые прилипают к его потной, разгорячённой коже. Он весь взмок, волосы прилипли ко лбу, и весь этот пот, вероятно, опасен, учитывая природу его причуды.
Он смотрит по сторонам — наконец-то у него получается, наконец-то он находит в себе силы — и видит, что тётушка Инко сидит у его кровати с закрытыми глазами, словно... погрузилась в молитву. Или, может быть, просто спит.
— П-прочь, — это первое, что приходит в голову Кацуки, — хрипло выдавливает он из себя, с трудом сглатывая, и его голос звучит абсолютно изломанно, что сразу же пугает Инко, и она вскакивает на ноги, широко раскрыв глаза.
— Кацуки-кун! — Она, кажется, в шоке от того, что он наконец очнулся от сна.
— Убирайтесь вон отсюда, — повторяет он более твёрдым тоном. — Я не хочу причинять вам боль.
Изуку многое мне простил, но он точно не простит меня, если я причиню боль его чёртовой маме. Даже если это произойдёт случайно.
— Причинить мне боль? Что ты имеешь в виду, дорогой? — Инко хмурится, такая же упрямая, как и её сын, и подходит к кровати вместо того, чтобы убраться из этой опасной комнаты.
— Я потею как проклятый, — пытается объяснить Кацуки. У него пересохло во рту, как будто он пытается восполнить недостаток жидкости, которую сейчас теряет. — Могу случайно вас задеть. Не могу контролировать… свои взрывы… — Одного этого простого предложения достаточно, чтобы он так устал, что снова готов был потерять сознание.
Но ему нужно её предупредить. У него явно жар, а жар и он сам никогда не ладили: из-за него он теряет ориентацию и контроль над своей причудой. Когда он был ребёнком, это уже было огромной проблемой, поэтому он не может представить, какой ущерб он может нанести сейчас, если случайно активирует, например, Кластер.
Инко улыбается — улыбается? — и позволяет себе провести пальцами по его вспотевшему горячему лбу, по-матерински откидывая назад его влажные волосы. Кацуки вздрагивает от прикосновения. Она, кажется, не обращает внимания на его предостережение и подходит ещё ближе. Кацуки не знает, что думать или чувствовать по поводу этого жеста, в голове у него туман, а на душе тяжело.
— Тётя, я серьёзно, я не могу контролировать... — снова пытается Кацуки, но она мягко его перебивает.
— Ш-ш-ш. Не волнуйся, дорогой, — спокойно говорит Инко. — Тебе дали препараты, подавляющие причуду, так что никто не в опасности, ясно? Твои родители рассказали врачам о твоей проблеме с лихорадкой. Ты не потеряешь контроль и не причинишь мне вреда; можешь расслабиться. Не напрягай сердце.
Кацуки снова сглатывает, чувствуя, как обмякает на кровати, несмотря на все усилия оставаться бодрым и собранным. Так он понимает, насколько напряжённым он был всего секунду назад. По мере того как напряжение спадает, он снова начинает терять сознание.
— Как... Изуку...? Всемогущий...? — Он заставляет себя спросить, заставляет себя не спать, его голос всё ещё хрипит, потому что он действительно не может снова заснуть, не узнав хотя бы это. Ему просто нужно знать.
Инко прищёлкивает языком и продолжает успокаивающе поглаживать Кацуки по волосам, хотя кажется, что этот вопрос её расстроил. От этого у Кацуки ёкает сердце, и ему больно. Физически.
— С ними всё в порядке, дорогой. С вами всеми будет всё в порядке. А пока сосредоточься на себе, хорошо?
Кацуки хмурится. Это звучит... неправдоподобно. Или неправильно. Он что-то упускает из виду... И вообще, что здесь делает тётя Инко, а не его мама или папа...
Словно прочитав его мысли — а может, он озвучил их вслух, сам того не осознавая, из-за высокой температуры, — Инко добавляет:
— Твоя мама вернётся с минуты на минуту. Она пошла в уборную, и я присматриваю за тобой вместо неё. Как думаешь, ты сможешь не спать, пока она не вернётся и не поговорит с тобой? Она очень волновалась, и я, как мать, не могу не поставить себя на её место, — спрашивает Инко.
Но Кацуки дезориентирован и может воспринимать только обрывки информации.
— С Изуку всё в порядке? — Он настаивает, не дожидаясь ответа. — С ним всё хорошо?
— Да, дорогой, — терпеливо кивает Инко. — С ним всё в порядке.
— Всемогущий? — Он сглатывает.
— Тоже хорошо. С другой стороны, ты перенёс очень сложную операцию и сейчас у тебя высокая температура, поэтому очень важно, чтобы ты как следует отдохнул, пока полностью не восстановишься. Хорошо?
— Хорошо, — бормочет Кацуки, демонстрируя несвойственное ему послушание. В этот момент он находится в полубессознательном состоянии. — Спасибо, тётя, — добавляет он с мечтательным вздохом, не особо задумываясь.
Инко выглядит удивлённой и взволнованной, но Кацуки этого не замечает, он ещё не до конца проснулся.
— Н-ничего страшного, дорогой. Пожалуйста, не засыпай, побудь с мамой. Я знаю, она умирает от беспокойства из-за тебя… — Открывается дверь. — Мицуки! Мицуки, иди сюда, скорее, твой мальчик проснулся…
— Кацуки?! Кацуки?! — Торопливые шаги. Рука, сжимающая его собственную. Его здоровую руку. А есть ли у него больная рука? Есть, верно? Может, из-за неё у него такая высокая температура?
— Привет, ведьм… — Это всё, что он успевает прохрипеть, прежде чем его голова снова начинает кружиться, а глаза закрываются.
— О боже, ты очнулся! Ах ты, паршивец, ты меня до смерти напугал! Ты в порядке? Что тебе нужно? Инко, пожалуйста, позови его врача... — Мицуки торопливо произносит каждое слово, словно боится, что не успеет, и Кацуки снова заснёт.
И она права. Кацуки снова погружается в себя.
— Мне нужно… Мне нужен…
Изуку…
В конце концов он теряет сознание от переутомления.
***
— Всё уже не будет как прежде, — прямо говорит его врач. Кацуки, уже более трезвый, смотрит на свою перевязанную руку — главную причину его недавней лихорадки. Сначала им пришлось сосредоточиться на лечении его сердца, а рука отошла на второй план после операции по восстановлению. Вот почему инфекция, которая неизбежно возникла, доставила столько проблем. Но теперь, когда каким-то врачам-чудакам наконец удалось избавиться от инфекции, ему стало лучше. Он всё ещё чертовски уставший, но ему лучше. — Операция помогла, но лучше уже не будет, — продолжает врач, серьёзно обращаясь к родителям, как будто Кацуки здесь нет. Кацуки уставился на свою руку. — Нам придётся присматривать за ней… Но мы сделали всё, что могли. Накладывая одну повязку на другую, мы каким-то образом сохранили форму. Но я не могу сказать наверняка, будет ли она когда-нибудь двигаться снова, даже после реабилитации. Если вы хотите и дальше оставаться героем, я бы посоветовал вам протезы, как у Мирко... — Нет, я в порядке, — сразу же перебивает его Кацуки с суровым выражением лица. Протез? Хватит нести чушь! Все в комнате поворачиваются, чтобы посмотреть на него. Кацуки смотрит в ответ. — Моя причуда исходит из моих ладоней, — вот и всё, что он может сказать. Кроме того, у него её вообще изначально не было… Его родители плачут, что неудивительно. Его мама, всегда такая стойкая, явно пытается сдержать слёзы, но голос дрожит, выдавая её. А вот его отец... Ну, он же его отец. Конечно, он уже рыдает в три ручья. — Кацуки...! — Мицуки шепчет, потрясенная, неспособная оставаться бесстрастной в такой момент. Видеть их — и его маму в первую очередь — в таком состоянии начинает раздражать. Ему не нужно, чтобы кто-то беспокоился о нём. Ему не нужно, чтобы кто-то жалел его. Для него это не конец, это не конец его мечты. Этого не может быть. Этого не будет. Он не позволит этому случиться. — Я надеру задницу этой реабилитации, как бы трудно это ни было! — внезапно заявляет он резким тоном, пытаясь успокоить родителей и себя. Он пытается почувствовать себя немного лучше. Доктор невозмутим, вероятно, он уже привык к его выходкам. — Ты по-прежнему не можешь выполнять тяжёлые упражнения. — ХА? — Он рычит. — Я больше беспокоюсь о твоём сердце. Если бы Эджшот не зашил рану и не сделал сердечно-легочную реабилитацию, ты бы умер. Я даже не знаю, как тебе удалось продолжать бороться. И вдобавок ко всему я не могу понять, зачем ты пролетел столько километров. Какой в этом смысл? Кацуки замолкает и смотрит куда-то вдаль. Ему пока не очень комфортно говорить об этом, особенно с незнакомцами. (Есть только один человек, с которым он мог бы поговорить об этом.) — Очевидно, что он хочет, чтобы ты продолжал жить, — заключает доктор. — А пока сосредоточься на отдыхе. И не в характере Кацуки так легко подчиняться людям, без борьбы, даже когда на кону его собственное здоровье. Но он чувствует неестественную, пронизывающую до костей усталость, которая затуманивает его разум и лишает сознания. И он, чёрт возьми, умер, так что, вероятно, ему стоит пока залечь на дно. В конце концов, война окончена. Сейчас его внимание не занимает ничего, кроме... Врач на мгновение возится с капельницей, а затем уходит. Мицуки и Масару остаются, чтобы поговорить с сыном. И когда Кацуки поворачивается к ним, первое, что слетает с его усталых губ, это… — Как там Изуку и Всемогущий? Масару шмыгает носом и сдерживает новые рыдания, пытаясь их подавить. Мицуки, напротив, цокает языком и по-матерински гладит Кацуки по волосам, как это делала Инко. — Не волнуйся об этом сейчас. Делай, что говорит доктор, и отдыхай. Кацуки фыркает. — Я отдохну, только когда буду знать, что с ними всё в порядке, — упрямо заявляет он. — С ними всё в порядке, как тебе и сказала Инко, — не моргнув глазом, отвечает Мицуки. — А теперь закрой глаза и поспи. — Но я… я хочу их увидеть… — Он жалуется, и его глаза уже начинают слипаться. Доктор что, перепутал мои лекарства? — Ты скоро их увидишь, — обещает Мицуки со странной интонацией в голосе. Кацуки хмурится и хочет поддразнить её, но не успевает произнести ни слова, как теряет сознание.***
Его друзья приходят в гости. Ну, некоторые из них. Не все. (К сожалению, не тот, кого он хочет увидеть больше всего.) Тем не менее он рад видеть здесь Киришиму, Серо и Каминари. Они выглядят нормально, хотя и перебинтованы — правда, не так сильно, как сам Кацуки. Они могут быть кучкой идиотов, но Кацуки искренне наслаждается их компанией — конечно, он никогда не признается в этом вслух. Тем не менее он действительно может назвать их своими друзьями, в отличие от многих людей, которые пересекались с ним, следовали за ним по пятам всю его жизнь и просто… уходили. Исчезли, не оставив и следа. Он не может не думать о своих так называемых «друзьях» из детства и средней школы, которые со временем превратились в далёкие воспоминания о его прошлой жизни и ушли, так и не дав Кацуки возможности увидеться с ними снова. Не дав ему поскучать по ним. (Ну. Все, кроме одного.) Он не знает, почему так много думает об этом с тех пор, как очнулся, — с тех пор, как ему приснились эти лихорадочные сны. Может быть, смерть и возвращение к жизни помогли ему взглянуть на некоторые вещи по-новому, кто знает? Всё, что он знает, — это то, что он чувствует усталость и слабость с тех пор, как очнулся, и что на этот раз он был очень, очень близок к смерти. Он действительно, фактически умер бог знает на сколько. Он действительно успешно перенес операцию на открытой грудной клетке посреди поля боя, а затем снова в больнице, и все это было слишком. Он знает, что не может позволить себе перенапрягаться — ему едва хватает сил, чтобы бодрствовать больше нескольких минут, не говоря уже о том, чтобы встать с постели. Не говоря уже о том, чтобы навестить Изуку и Всемогущего в их больничных палатах. Мама и папа обещали ему, что с Изуку и Всемогущим всё в порядке, что они просто восстанавливаются, как и Кацуки. Что Кацуки можно будет навестить их позже, когда ему самому станет хоть немного лучше. Когда он хотя бы сможет самостоятельно стоять на ногах. В конце концов, они тоже отдыхали; навещать их в таком состоянии было бы бессмысленно, верно? (Они не понимают, что Кацуки должен увидеть Изуку своими глазами, убедиться, что он в безопасности, жив и здоров. Что Кацуки должен просто быть рядом с ним прямо сейчас, после всего, что произошло. Что ему нужно проверить Всемогущего и узнать, как поживает старик.) Изуку выиграл войну. Кацуки тоже внес свой вклад. Они победили Все За Одного и Шигараки. Они победили. Вместе. Но Изуку, Изуку — он победил финального босса, он превзошел самого себя, он... Он... Кацуки есть что ему сказать. Человеку с буквально разбитым сердцем, которое снова склеили, есть что сказать. Да, смерть позволяет взглянуть на вещи под другим углом. На многие вещи. Но пока что… — Бакуго! — Киришима первым замечает, что тот открыл глаза, и, прервав тихий разговор с Каминари и Серо в углу комнаты, спешит к кровати Кацуки. — Ты очнулся! — О, смотрите! Он наконец-то проснулся! — Серо следует примеру Киришимы, занимая другую сторону кровати и улыбаясь от уха до уха. — Чувак! Ты жив! — Каминари вскрикивает с другого конца кровати, выглядя и говоря слишком эмоционально. Кацуки закатывает глаза, просто чтобы не отвыкать от этой привычки. — Хитроумные наблюдения, у всех вас. — И он всё такой же недовольный! Слава богу! — добавляет Каминари, сдерживая слёзы радости и совершенно не обращая внимания на сарказм Кацуки. Кажется, он искренне рад, что Кацуки очнулся, и Кацуки самому становится немного неловко за то, что он сразу же начал их дразнить, как только проснулся. — Как ты себя чувствуешь, дружище? — спрашивает Киришима, слегка наклоняясь над Кацуки и нависая над ним, словно проверяя его физическое состояние. — Мы очень за тебя переживали! — Да, чувак, даже твоя мама сжалилась над нами после того, как мы пришли в сотый раз, и впустила нас на какое-то время, — рассказывает Серо. — Ты в порядке? Тебе что-нибудь нужно? — Я в порядке, просто чертовски устал, — вздыхает Кацуки, поудобнее устраиваясь на подушках — настолько удобно, насколько это возможно в его нынешнем состоянии. — Не могу перестать спать. — Нам, наверное, стоит пойти за твоим врачом, раз ты уже очнулся? — Киришима колеблется. Кацуки хмыкает и закатывает глаза. — Сначала я хочу услышать, что скажете вы. Трое друзей переглядываются, а затем снова смотрят на Кацуки. — Э-э… Ч-что ты имеешь в виду? — Каминари первым нарушает неловкое молчание. Кацуки смотрит на них. Прищуривается. Сверлит взглядом. — Я хочу знать, как вы, придурки, справляетесь после всего, что произошло, — объясняет он так, словно это очевидно. — Прежде чем вы пойдёте за врачом. Лицо Каминари искажается, и он всхлипывает, словно пытаясь сдержать слёзы. Он поворачивается спиной к кровати и закрывает лицо руками, ссутулившись. Серо жалеет его и подходит, нежно проводя рукой по его спине. — Чувак, с нами всё в порядке, — отвечает Киришима. Его голос звучит растерянно и немного сбивчиво. — Я имею в виду, что мы все, конечно, получили повреждения, но ничего близкого к тому, через что пришлось пройти тебе. Кацуки смотрит на него, моргая, и его лицо искажается от недовольства. — Отлично, — фыркает он, отводя взгляд с угрюмым выражением лица. — Значит, я был единственным неудачником, который чуть не откинулся. Киришима прикусывает губу и качает головой. — Нет. Я не это имел в виду. — Ты победил чёртова Все За Одного, чувак, — замечает Серо, продолжая гладить Каминари по спине, пока тот тихо всхлипывает. — Детская форма или что-то в этом роде, но он всё равно самый ужасный злодей. — Да, я помню, — коротко кивает Кацуки, на секунду отводя взгляд. — Как Всемогущий? С ним всё в порядке? Неловкое молчание. — С ним всё будет в порядке. Он тоже здесь, в больнице, — хмурится Серо. — Ты не… помнишь, что произошло? Кацуки смотрит на него. С трудом сглатывает. Он продолжает задавать всем, кого видит, один и тот же вопрос, как будто ждёт разных ответов. На самом деле он не знает, чего ждёт; наверное, ему нужно увидеть Изуку и Всемогущего своими глазами, чтобы полностью убедиться, что с ними всё в порядке. Трое друзей ждут. Даже Каминари прерывает свой непрекращающийся плач и оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на Кацуки. Не смей позволять мне превзойти тебя, Изуку! — Я… на самом деле не помню, что произошло после того, как я помог Изуку, — угрюмо признаётся Кацуки, отводя взгляд и уставившись в одеяло. Он ненавидит, когда чего-то не знает. Он всегда это ненавидел. А потом, вероятно из-за того, что он всё ещё принимает несколько разных лекарств от разных проблем, он, сам того не желая, выпаливает: — По крайней мере, моя рука всё ещё на месте. Киришима многозначительно смотрит на Каминари и Серо, безмолвно предупреждая их. Деликатная тема. — Д-да, — напряжённо говорит Киришима. — Было рискованно, но врачам удалось спасти её. Хотя тебе ещё предстоит долгое восстановление, дружище, не буду тебя обманывать. — И не только из-за твоей руки, — рассеянно добавляет Каминари. — Твоё сердце… — Но это не то, с чем не смог бы справиться Великий Динамит, — перебивает Каминари Серо со знающим видом. Серо говорит это с благими намерениями, вероятно, в шутку, но Кацуки слишком измотан и устал, чтобы понять истинный смысл его слов. Он может думать только об одном: Динамит! Как ты вообще придумал это дерьмо? Что за дурацкое имя! Я никогда его не использую. Кацуки злится из-за того, что воспринимает как насмешку, и сверлит Серо взглядом. Все в комнате чувствуют, как меняется атмосфера, и переживают тот самый момент «ой-ой», который наступает, когда ты достаточно хорошо знаешь Кацуки Бакуго, чтобы понять, что его что-то задело. Кацуки ёрзает на кровати, и его кардиомонитор начинает немного ускоряться. — У тебя проблемы с моим именем? — сердито рычит он. — Чувак… — Киришима поднимает руки над головой в успокаивающем жесте. — О… конечно, нет, чувак, — хмурится Серо. — Я просто… пытался поднять тебе настроение. Как можно уважать меня с таким дурацким именем? — Да будет тебе известно, что моё имя — самое крутое, ясно? — рявкает Кацуки, слишком агрессивно, явно напрягаясь. — В этом нет ничего смешного, придурок. К чёрту всех, кто говорит иначе! — Никто ничего не говорит… — снова пытается Киришима. — Каччан, тебе нужно успокоиться… — пытается помочь Каминари. — Не называй меня так! — тут же огрызается Кацуки, к всеобщему удивлению. У него начинает немного болеть грудь. — Только Изуку может так меня называть. Ясно? Трое друзей, пришедших навестить Кацуки, обмениваются понимающими напряжёнными взглядами. Пауза. — Чувак, я думаю, мы... — Киришима прочищает горло. — Мы просто пойдём и приведём твоего врача. И, наверное, твоих родителей, ладно? Просто... пожалуйста, постарайся сохранять спокойствие, ты не можешь так сильно нагружать своё сердце после всего случившегося. — Я… я не это имел в виду, чувак, — добавляет Серо, явно желая загладить свою вину, хотя и не совсем понимает, что именно в его словах так разозлило Кацуки. — Я правда считаю, что твоё геройское имя крутое. Я не хотел… не хотел язвить или что-то в этом роде. — Да, и прости, что я назвал тебя... так. Я не знал, что тебя это задевает, — добавляет Каминари, изо всех сил стараясь успокоить Кацуки. Каминари тоже не понимает, почему Кацуки вдруг так агрессивно реагирует на его прозвища, но меньше всего ему хочется, чтобы выздоровление друга замедлилось из-за такой глупости, как героические имена и детские прозвища. Кацуки слегка краснеет, смущённый тем, что, как он понимает, было чрезмерной реакцией с его стороны. Что с ним происходит? — Ладно, — выпаливает он, раздражённый и пристыженный. — Я не хотел психовать или что-то в этом роде, — ворчит он, не особо задумываясь, и винит в этом лекарство, ведь это проще, чем признать даже самому себе, что он становится более честным в своих чувствах. Киришима, Каминари и Серо снова переглядываются. На этот раз с беспокойством. — Мы… Просто рады, что с тобой всё в порядке, — говорит Киришима с натянутой улыбкой. — Мы все переживали. — Его улыбка слегка дрожит. «Его глаза кажутся грустными», — думает Кацуки. — Я... знаю, — вздыхает Кацуки, раздражаясь — в основном на самого себя. У него чертовски болит грудь. — Я не хочу никого беспокоить. Я в порядке, — лжёт он. (Мне действительно станет лучше, когда я увижу —) — Да, но… — снова начинает Каминари, но Киришима останавливает его, предупреждающе прижав руку к его груди и схватив за рубашку. — Мы… скажем всем, что с тобой всё в порядке, — обещает он Кацуки. — Чтобы никто не беспокоился о тебе. Хорошо? Кацуки смотрит на друга с благодарностью, скрытой за сердитым взглядом. Он кивает и снова отводит глаза. — Спасибо. Киришима слабо улыбается в ответ и кивает. — Не за что, дружище. Мы сходим за врачом, хорошо? — Хорошо, — кивает Кацуки, с трудом сглатывая. Задумываясь. Каминари и Серо неловко машут ему на прощание, направляясь к двери, но прежде чем Киришима успевает выйти вслед за ними, Кацуки окликает его, прочищая горло. — Э-э, вообще-то... Киришима смотрит на Кацуки. По взгляду друга он понимает, что тот хочет поговорить наедине. Киришима очень привязался к Кацуки, так что в этом нет ничего удивительного. Он оборачивается к Серо и Каминари, которые придерживают для него дверь в палату, и прикусывает нижнюю губу. — Э-э, ребята, не могли бы вы сходить за его врачом? — спрашивает он как можно вежливее. — Я выйду через секунду. Каминари, похоже, хочет возразить, но Серо хватает его за локоть и оттаскивает в сторону, немного переборщив с силой. Как только дверь в комнату закрывается, Киришима снова подходит к кровати Кацуки. — Что случилось? — спрашивает он тихим, заговорщическим голосом. — Ты ведь не станешь мне лгать, верно? — сразу же спрашивает Кацуки. Киришима выглядит удивлённым. — А? Конечно, нет, я никогда не лгу своим друзьям, — хмурится он. Кацуки кивает. — Тогда скажи мне, действительно ли с Изуку всё в порядке. Действительно ли со Всемогущим всё в порядке. Все продолжают говорить, что с ними всё в порядке, но никто не вдаётся в подробности и не разрешает мне навестить их, все придумывают отговорки. Изуку — такой же взволнованный ботаник, как и всегда, а Всемогущий — такой же благородный ублюдок, как и всегда. Если бы с ними действительно всё было в порядке, они бы пришли навестить меня, верно? Киришима прищёлкивает языком и вздыхает. Он опускает голову и слегка качает ею, прежде чем снова встретиться взглядом с Кацуки. — Чувак. С ними правда всё в порядке. Я имею в виду, они выздоравливают, как и ты. Мидория, наверное, хочет навестить тебя так же сильно, как ты хочешь навестить его. Вам двоим просто нужно… немного поправиться, прежде чем вы сможете увидеться. Кацуки хмыкает. — Тогда с ним не всё в порядке. Если он не может прийти в гости, значит, с ним не всё в порядке. Что с ним не так? Киришиме неловко. — Кацуки… — Я, чёрт возьми, не помню, что произошло в… в последние мгновения, — жалуется Кацуки, снова поднимая эту тему. Боль в груди немного утихла, но он всё ещё чувствует себя измотанным. — Никто не рассказывает мне, что произошло. И я чувствую, что происходит что-то ещё. Киришима слегка улыбается, забавляясь. — Ты это чувствуешь? — Что-то не так, — рявкает Кацуки. — Если никто не скажет мне, в чём дело, мне придётся разбираться самому. Понятно? Киришима опускает голову. — Громко и ясно. Я поговорю с твоими родителями. Кацуки хмурится, озадаченный. — Что? Зачем? Какое отношение они имеют к этому? Киришима нервно покусывает нижнюю губу, словно его только что поймали на том, что он делал что-то запрещённое. Затем он обречённо опускает плечи, понимая, что легко отделаться не получится. — Не злись, но… Это они попросили персонал отложить твой визит в палату Мидории. Они просто беспокоятся о тебе, чувак, это было… Это было очень опасно, и никто не хочет, чтобы твоё выздоровление затянулось. — Почему из-за визита к Изуку моё выздоровление замедлится? Если дело в том, что я перенапрягусь, пока буду идти туда, то любой мог бы просто докатить мою кровать до комнаты этого ублюдка и на этом закончить, — с подозрением замечает Кацуки. Киришима бледнеет. Он больше не смотрит Кацуки в глаза. Он делает несколько шагов назад. — Я… я пойду поищу твоих родителей, чтобы поговорить с ними. — Киришима. — Я скоро вернусь, чтобы снова навестить тебя! — Он хватается за дверную ручку. — Киришима! — Люблю тебя, дружище, скоро увидимся! — Киришима! Дверь за Киришимой закрывается, и Кацуки остаётся один. Ему не нравится, как всё это звучит. Ему это совсем не нравится. Поэтому он принимает решение.***
Он с трудом переворачивается на бок, но после нескольких попыток ему удаётся сесть. Как только головокружение и чёрные точки перед глазами проходят и мир перестаёт вращаться, он встаёт и хватает капельницу. Он тащит её за собой к двери. Когда он выходит из своей палаты, коридор, к счастью, пуст. Он смотрит по сторонам, прежде чем продолжить путь. Каминари и Серо, вероятно, заняты поисками его врача, а Киришима, скорее всего, отчаянно ищет родителей Кацуки. Он не знает, где находится палата Изуку, и у него мало времени, чтобы выяснить это до того, как кто-нибудь узнает о его грандиозном побеге, поэтому он решает не терять времени. Он мчится — настолько быстро, насколько позволяют его нынешнее состояние и капельница — по коридору и просматривает имена, выгравированные на каждой двери. Он измотан, но продолжает идти. Я и не через такое проходил. По правде говоря, ему не удаётся уйти далеко, прежде чем в дальнем конце коридора позади него раздаётся знакомый голос. — Кацуки гребаный Бакуго! — Мицуки кричит слишком громко для человека, находящегося в больнице. — Мицуки, говори тише! — Масару умоляет её более тихим и неуверенным голосом. Кацуки делает вид, что не слышит их, и продолжает идти по коридору, хромая слишком медленно для того, кто пытается убежать. — А ну тащи свою задницу обратно! Ты ещё не выздоровел! — снова кричит Мицуки и идёт по коридору за сыном, а Масару следует за ней. — Отвали! — вот и всё, что Кацуки кричит ей в ответ. А потом его взгляд падает на имена Изуку Мидория и Тошинори Яги, написанные на стене. По крайней мере, их палата находится в том же коридоре, что и его. (Значит, ботаник в паре с Всемогущим, а я остался один? Как это, чёрт возьми, справедливо —) — Как ты вообще можешь ходить?! — рычит Мицуки, догоняя его быстрее, чем он мог бы двигаться в таком состоянии, как раз в тот момент, когда Кацуки открывает дверь и — — …Я всё ещё чувствую внутри себя тлеющие угли, — Кацуки прерывает разговор Изуку с Всемогущем. Мир замирает. Тлеющие угли? Что он…? … имеет в виду? Изуку поворачивается к нему лицом, лежа на кровати, и широко улыбается при виде Кацуки, несмотря на то, что половина его лица забинтована. — Каччан?! (Кажется, весь его мир озарился, когда он увидел живого Кацуки.) — Я рад, что ты жив! — весело добавляет он. Слишком весело, если то, что Кацуки только что услышал о тлеющих углях, правда. Это неправильно — Это неправильно — Это неправильно — — Мне так жаль, Всемогущий! — нервно говорит Мицуки, стоя позади него и всё ещё держась за сына. — Этот парень очень переживал за тебя! И ты прости, Изуку-кун! А Кацуки — Кацуки в замешательстве, Кацуки не может понять, что он имел в виду — что он имел в виду — — А? Угли? — это всё, что может выдавить из себя Кацуки. Его глаза широко раскрыты от шока, мир вокруг рушится, а голос становится таким же неуверенным, как у отца. — Значит... Ты... Заткнись, Деку! Я не буду использовать твоё идиотское геройское имя и не стану напарником такого глупого, бесполезного, беспричудного героя, как ты! — Беспричудный… Изуку всё ещё улыбается. И как бы Кацуки ни любил эту улыбку, сейчас, в этой ситуации, она выглядит такой неправильной, неуместной и тревожной. — Да. Но я с самого начала родился без причуды, так что мне не очень грустно, — как ни в чём не бывало объясняет Изуку, пожимая плечами. — Я отдал её по собственному желанию. На самом деле я очень рад, что смог осуществить свою мечту. Улыбается. Не перестаёт улыбаться. У Кацуки болит в груди. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы — Когда весь его мир, кажется, рушится — Потому что — этого не может быть — нет, нет, нет — этого не может быть — Только не после всего, что было, нет — Какую грязную уловку ты использовал?! Парень без причуд никогда бы не сдал экзамен! Так что я поднимусь ещё выше… Это мой долг...! Не смей позволять мне превзойти тебя, Изуку! Кацуки не может сдержать рыданий. — Не может быть! Ты плачешь? — Глаза Изуку от шока так сильно расширяются, что вот-вот вылезут из орбит. Кацуки чувствует себя униженным из-за собственной реакции, которая стала ещё более очевидной и унизительной из-за небрежного комментария Изуку. Он смущённо отворачивается и закрывает глаза здоровой рукой. — Нет… А? Я… просто… — Он шмыгает носом. Снова беспричудный. А как, чёрт возьми, ещё он должен реагировать? И после всего, после потери причуды, Изуку всё ещё улыбается, как будто он этого заслуживает, как будто он сам напросился. И это заставляет Кацуки задуматься — — Серьёзно… Как, чёрт возьми, я мог так с тобой обращаться? — спрашивает он дрожащим голосом. Потому что это правда: он превратил Изуку в такого человека — в того, чья ценность определяется тем, насколько он полезен другим. Если его так сильно задела потеря «Один За Всех», значит, он каким-то образом винит в этом себя. Я отдал её по собственному желанию. И Кацуки не может этого вынести. Он не может справиться с чувством вины за то, что сделал с Изуку за все эти годы, даже несмотря на то, что его уже простили. Он также не может не скорбеть о будущем, о котором он начал мечтать, о будущем, в котором они с Изуку стояли бы плечом к плечу как равные, о будущем, в котором они, возможно, даже стали бы напарниками. Я не буду использовать твоё дурацкое геройское имя и не стану напарником глупого, бесполезного, беспричудного героя — — Я просто подумал... что мы... будем продолжать догонять друг друга... и... до конца наших жизней... я не знаю... — В конце концов он выпаливает это ужасным дрожащим голосом, не в силах взять себя в руки, идиот, ты же в итоге будешь выглядеть неудачником перед — — Стой! Это на тебя не похоже! — говорит Изуку с широкой улыбкой, и это больно. Больно от того, что Кацуки так сильно страдает, в то время как Изуку, кажется, делает вид, что ничего не происходит. Больно от того, что Изуку ведёт себя так, будто Кацуки слишком остро реагирует, как будто он не реагирует в достаточной мере. Больно, всё болит. В том числе и его чёртова грудь. — Но эй! У меня всё ещё есть угли, — продолжает Изуку, как будто это лучшая новость на свете. — Хоть и моё тело в полном раздрае, и с психикой тоже не всё в порядке. Я, чёрт возьми, вижу. Кацуки продолжает плакать и тихо всхлипывать. — Вы стали сильнее, — говорит Всемогущий с другого конца палаты, вступая в их разговор. — Вы оба. Вы сильно изменились с тех пор, как я вас встретил. Пойти ко дну — Кацуки ненадолго закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки. — Юный Мидория, в тот день, когда ты побежал, — продолжает Всемогущий, — ты стал моим величайшим героем. Но теперь ты тот, кто заставляет людей снова вставать на ноги. Это значит, что ты величайший герой и для всех остальных. Ах, плотина прорвана. На глазах у Изуку выступают слёзы, и он сдаётся с глупой улыбкой. Его губы дрожат. — И юный Бакуго… — Всемогущий продолжает, а Кацуки изо всех сил старается вытереть эти чёртовы слёзы. — Благодаря тебе я могу сказать вам обоим об этом. Ты тоже величайший герой. Большое тебе спасибо. И Кацуки не из тех, кто разводит сентиментальную чушь, но сейчас он ничего не может с собой поделать. Эти слова произносит герой его детства. Его величайший кумир и образец для подражания. Как он мог отреагировать иначе, кроме как слезами радости и неуверенной, застенчивой, но искренней улыбкой? Он смотрит на Изуку и видит такое же глупое выражение на его забинтованном лице и на мгновение снова чувствует себя маленьким ребёнком. Физически слабый и хрупкий, но с большим и сильным сердцем героя, который никогда не сдаётся. И он этого не сделает. Он никогда не откажется. От своей мечты или Изуку. Что бы ни случилось. Что бы ни случилось. Он обещает себе это в тот самый момент. Его мама откашливается, стоя в дверях, чтобы привлечь его внимание. Они с отцом вежливо ждали снаружи, но было очевидно, что Кацуки нужно отдохнуть. Черно-белые пятна, которые начинают появляться перед его глазами, похоже, с ними согласны. — Отдохни, юный Бакуго, — Всемогущий, кажется, заметил, что ему всё ещё не очень хорошо. — Мы увидимся все позже. — Ладно, — ворчит Кацуки, и его улыбка гаснет, уступая место угрюмому выражению лица. — Но не думайте, что вам так легко от меня избавиться, — шутливо добавляет он. — Как только я поправлюсь, я вернусь и буду вас доставать. Всемогущий и Изуку смеются. — И в мыслях не было, Каччан, — говорит Изуку. — На самом деле мы будем скучать по тебе. Кацуки пристально смотрит в его зелёные глаза. А ты? Он разворачивается и уходит, не дав однозначного ответа.***
Кацуки один в своей больничной палате, крепко спит, надежно укрывшись одеялом, когда внезапный шум привлекает его внимание. Тем не менее, он не чувствует приближения неминуемой опасности – в наши дни он знает, как доверять своей интуиции, или, может быть, это просто лекарства ослабляют его беспокойство. В любом случае, он держит глаза закрытыми и вместо этого просто слушает. Дверь в палату закрывается с тихим щелчком, как будто человек, который входит, старается не разбудить его. Слышны такие же тихие, медленные шаги и звук маленьких колёсиков, скользящих по полу. Капельница? Он слышит, как кто-то тяжело опускается на стул для посетителей рядом с его кроватью. Человек протягивает руку и берёт ладонь Кацуки — здоровую — в свою, нежно сжимая её. Он смутно догадывается, кто мог бы пойти на такое безрассудство, как нарушение предписаний врачей, и пробраться в его палату посреди ночи, когда посетителей уже не пускают. Тем не менее он молчит, закрыв глаза в мягком лунном свете. Он хочет понять, к чему всё идёт. — Легче быть честным, когда на дворе середина ночи и ты не можешь заснуть, потому что твое сердце продолжает бешено колотиться, я думаю, — начинает Изуку таким низким, шепчущим и мягким голосом, что его едва слышно даже в ночной тишине. К концу этой фразы он издает тихий смешок. — Что забавно, потому что мне всегда было чрезвычайно легко быть честным с тобой. Я никогда не смог бы солгать тебе. Никогда. О чём ты сейчас врёшь? — задаётся вопросом Кацуки, хотя, опять же, у него есть смутное представление о том, о чём идёт речь. Изуку вздыхает. Он некоторое время молчит и лениво поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Кацуки. На протяжении долгих мгновений слышны только звуки городской ночи за стенами больницы. — Когда я прибыл на поле боя и увидел тебя там, на земле, с открытыми глазами, истекающего кровью, я... — голос Изуку дрожит, и он на мгновение отпускает руку Кацуки, вероятно, чтобы успокоиться. Но он тут же снова берёт его за руку. — Я потерял себя, Каччан. Я не знаю, как ещё это описать. Это был образ, который я не могу выбросить из головы — ни наяву, ни во сне. Я просто не могу... справиться с этим... — Кажется, он изо всех сил сдерживает слёзы, его голос дрожит и звучит напряжённо. Снова воцаряется тишина, пока он приходит в себя. Кацуки хочется сжать руку Изуку и просто держать её, но он решает, что сейчас не время. Изуку явно нужно это, что бы это ни было; своего рода проработка, потому что Кацуки подозревает, что тот вернётся к своей «я в порядке» манере, как только узнает, что Кацуки очнулся. — Прости. Я дурак. Это глупо, — шепчет он дрожащим голосом. Может, ты и немного глуповат, но это не глупо, Изуку. — Я просто… мне нужно было прийти и убедиться, что ты всё ещё… здесь, иначе я бы не смог уснуть. После всего, что произошло. Ты меня так напугал, — обвиняет он, но в его голосе нет обиды, только беспокойство и… грусть? Кацуки хочет прижать его к себе и держать в объятиях, пока вся его боль не утихнет. Он не знает, почему вдруг почувствовал это, но это так. Его переполняет желание защитить Изуку, и он чувствует, что мог бы снова в одиночку сразиться с Шигараки и Все За Одного, хотя бы для того, чтобы сохранить святость яркой улыбки Изуку. — Но теперь, когда я слышу, как бьётся твоё сердце после всего случившегося, я... — продолжает Изуку, и Кацуки с болью осознаёт, что над его головой пищит кардиомонитор. Ему нужно контролировать своё сердце. — Я чувствую себя лучше. Это в каком-то смысле успокаивает, — тихо усмехается Изуку. — Я мог бы заснуть под этот звук... Сделай это. Отдохни. Останься. Останься здесь со мной. Усталый, недовольный вздох. — Мне нужно вернуться. Если Всемогущий проснётся, он будет волноваться... Кацуки сжимает руку Изуку. Он сжимает её в ответ. Изуку, кажется, вздрагивает, но говорит тихо, понимая, что они сейчас «вне закона» из-за того, что увиделись в палате Кацуки. — Каччан? Ты не спишь? — спрашивает он полушёпотом. Кацуки хочет рявкнуть: Хорошо подмечено, идиот, но вместо этого бормочет: — Останься, Изуку, — хриплым голосом, всё ещё немного невнятным после сна. И, возможно, он всё ещё под кайфом от лекарств, потому что в итоге выпаливает: — Я хочу, чтобы ты остался. Изуку колеблется, но затем медленно опускается на стул. — Ты… хочешь, чтобы я… — Я хочу поговорить с тобой, — пытается взять инициативу в свои руки Кацуки. — О том, что произошло. О том, что будет дальше. Изуку нервно сглатывает, когда речь заходит об этой теме. — Каччан… — Я хочу быть честным, так что заткнись уже, чёрт возьми, — ругается он. Изуку так удивлён, что у него действительно отвисает челюсть. — Я хочу быть рядом с тобой, — продолжает Кацуки. — Я хочу поддерживать тебя, как никогда раньше. Я хочу помочь, Изуку. Изуку горько улыбается. — Мне не нужна помощь. — Хорошо, но тебе бы не помешал кто-то, кто мог бы тебя поддержать. Тебе бы не помешало чьё-то плечо, на котором можно выплакаться, когда становится слишком тяжело. Тебе бы не помешал кто-то, кто мог бы поставить тебя на ноги, когда ты слишком слаб, чтобы подняться самостоятельно. Тебе бы не помешал друг. Изуку смотрит на него. Просто смотрит. — Я хочу быть твоим другом, — заключает Кацуки. Вот. Теперь он поймёт. Изуку снова улыбается, на этот раз растерянно. Он действительно не понимает. — Каччан, мы уже друзья. Кацуки тяжело вздыхает. — Нет, — он качает головой, и на мгновение Изуку выглядит удивлённым и подавленным из-за этого несогласия. — Ты был моим другом. Но я не был тебе другом. Ни на йоту, Изуку, я… Теперь вздыхает Изуку. — Качан, мы уже это обсуждали, всё прощено... — Может, ты заткнёшься и просто послушаешь... — Тебе не нужно винить себя за то, что было в прошлом... — Изуку... — Я бы предпочёл сосредоточиться на том, что будет дальше... — И что будет дальше? — Кацуки наконец заставляет его замолчать, попадая в самую точку. Но Изуку физически отшатывается, как будто ему больно. Кацуки продолжает цепляться за его руку, как за спасательный круг, отчаянно пытаясь заставить его остаться, не дать ему сбежать. — Я всего лишь хочу помочь тебе, идиот, — нервно говорит он. — Я хочу, чтобы твоя мечта сбылась. Но я не смогу сделать это как следует, если ты оттолкнёшь меня. Изуку хмурится. — Я никогда этого не делал. Я... — Когда я навещал тебя, ты вел себя так, будто всё в порядке, — говорит Кацуки. — Но я знаю, что это не так. Я знаю, что ты, должно быть, чувствуешь себя ужасно. Тебе не нужно мне лгать. Ты сам сказал, что никогда так не поступаешь. — Но я в порядке, — настаивает Изуку. — Я выжил, не так ли? Я здесь, я жив, в то время как многие погибли. Я смог осуществить мечту, о которой мечтает каждый ребёнок без причуд, но которой он никогда не достигнет. Я стал героем, я стал наследником Всемогущего, — шмыгает он, грустно улыбаясь, пока по его щекам катятся слёзы. — Как я могу быть расстроенным? — Потому что до того, как стать героем, ты был обычным чёртовым человеком, — Кацуки сжимает его руку. — После всего, что произошло, ты заслужил чёртово право расстраиваться из-за чего угодно. Особенно когда дело касается потери твоей причуды. Изуку прерывисто вздыхает. — Я… я… — Я говорю, что ты заслужил это, — настаивает Кацуки. — Я официально разрешаю тебе расстраиваться из-за всякой ерунды. Изуку сдавленно усмехается и шмыгает носом. — Спасибо, — говорит он с сарказмом, но с юмором. — Я серьёзно, Деку, — добавляет Кацуки более серьёзным тоном. — Я знаю, что ты идиот с комплексом мученика, и в большинстве случаев это моя вина, но, как ты и сказал, легче быть честным, когда на дворе ночь и сердце бешено колотится, — он на удивление честно и искренне говорит о своих эмоциях. — Я здесь ради тебя. Я хочу быть здесь ради тебя. Даже если ты никогда больше не станешь героем, в чём я сомневаюсь. Изуку нервно прикусывает нижнюю губу. — Мне нужно всё спланировать, — говорит он. — Мне нужно спланировать, что делать, когда угли… — Он замолкает, не в силах закончить предложение. Не в силах даже подумать об этом. Кацуки снова сжимает его руку. — Мы во всём разберёмся. Изуку снова грустно улыбается. — Ты знаешь, что это не твоя ответственность. Тебе не стоит так сильно волноваться. — Я не должен этого делать, — кивает Кацуки. — Но я всё равно волнуюсь. Я хочу быть тебе лучшим другом. Я хочу стать лучше. Изуку снова усмехается, но выглядит растерянным и немного подавленным. — Каччан, что происходит? Ты сегодня сам не свой. Кацуки отводит взгляд. — Полагаю, смерть заставила меня взглянуть на некоторые вещи по-другому. Лицо Изуку мрачнеет. Он бледен. Кацуки бросает на него беглый взгляд, прежде чем продолжить. — Я больше не хочу тратить своё время на бесполезные вещи. Бесполезные чувства. Бесполезные представления. Я прекрасно понимаю, что почти десять лет вёл себя с тобой как полный придурок, и я не хочу снова становиться таким, Деку. Я не хочу… Пауза. Многозначительная. Напряжённая. Тревожная. — Я не хочу продолжать причинять тебе боль. Изуку теперь открыто плачет, его лицо искажено от эмоций. На этот раз он молчит, позволяя Кацуки продолжить. — Я знаю, ты сказал, что прощаешь меня, ты прощал меня снова и снова, даже до того, как я попросил об этом, иначе нас бы здесь сейчас не было. Но прощение ничего не значит, черт, если я не приложу усилий, чтобы измениться. Если я не попытаюсь стать лучше. И я хочу стать лучше. Для тебя, да, но и для себя тоже. Я хочу принять тебя и твоё место в моей жизни. И теперь я действительно принимаю тебя, иначе я бы не выбрал то геройское имя, которое выбрал. Полные слёз глаза Изуку слегка расширяются. — Ч-что? Кацуки хмурится. — Ты не помнишь? — Не помню что?.. — Это ты предложил мне такое имя, дурачок, — замечает Кацуки. — Динамит. То есть я смешал его с уже выбранным мной именем, но часть его — принадлежит тебе. Оно от тебя. Потому что я хочу, чтобы ты занимал важное место в моей жизни. Ты очень важен. Изуку резко отпускает руку Кацуки, как будто она обожгла его, и встаёт со стула для посетителей. Он недоверчиво качает головой. — Что ты говоришь? Кацуки хмурится. — Изуку, я... — Тебе не нужно так себя вести только потому, что я снова стану беспричудным, — в голосе Изуку слышится огорчение — даже обида. — Тебе не нужно так себя вести, потому что ты жалеешь меня. — Я не испытываю жалости, и ты это прекрасно знаешь, — возражает Кацуки. — Если я говорю это... — Почему ты это говоришь? — Если — я это говорю, — перебивает его Кацуки. — То потому, что это правда. Ты же знаешь, что я тебе не лгу. Если уж на то пошло, я всегда был с тобой слишком честен. Изуку теребит нижнюю губу, его щёки влажные и блестят в лунном свете, который освещает тёмную комнату. Он то сжимает, то разжимает кулаки и, кажется, не знает, что делать. — Смерть многое поставила в ином свете, — повторяет Кацуки, и слова слетают с его губ легко, непринуждённо, беззаботно. — В том числе и мои чувства. — Твои… чувства? — Изуку моргает, опешив. — Ты мне небезразличен, Изуку, — говорит он. — Ты мне так дорог, что я готов отдать за тебя жизнь. Я так и сделал. Я сделал бы это снова. — Я не хочу, чтобы ты этого делал, — шепчет Изуку с грустью и ужасом в голосе. — Неважно, чего хочешь ты, — вздыхает Кацуки. — И неважно, чего хочу я. Если до этого дойдёт, я сделаю это снова. Думаешь, тот, кто готов умереть ради тебя, не будет о тебе заботиться? Не захочет узнать, почему ты врёшь, что с тобой всё в порядке, хотя это явно не так? Всемогущий и Тетушка могут поверить в твою чушь или, по крайней мере, сделать вид, что верят, чтобы не расстраивать тебя, но ты меня слишком хорошо знаешь. Я не буду молчать и подыгрывать тебе, если увижу, что ты действительно страдаешь. — Я не страдаю, — рыдает он с разбитым сердцем. — Я… я… — Изуку, — вздыхает Кацуки, протягивая ему руку. — Иди сюда. Изуку колеблется, но послушно подходит к кровати. Он берёт руку Кацуки и крепко сжимает её. — Мне нужно, чтобы ты внимательно меня выслушал, — говорит Кацуки настолько терпеливо, насколько это возможно, учитывая его текущее состояние. — О-окей, — кивает Изуку, по его лицу всё ещё текут слёзы. — Я не откажусь от тебя. Никогда, — говорит Кацуки. — Мне всё равно, продержутся ли угли год или двадцать лет. Я буду рядом с тобой, когда понадоблюсь. И я сделаю всё возможное, чтобы твоя мечта сбылась. Потому что ты — ты всё ещё можешь стать героем. Лицо Изуку снова искажается. Он начинает открыто рыдать, наклоняется и садится на край кровати Кацуки, крепко сжимая его здоровую руку, словно это спасательный круг. Он наклоняется и кладёт голову на грудь Кацуки, плача и слушая его сердцебиение, а не кардиомонитор над кроватью. — Мне пришлось отказаться от этого, — Изуку рыдает, оправдывается. — Я не хотел этого делать, но я должен был. Я должен был. Я должен был. Я должен был... — Я знаю, — Кацуки успокаивает его, крепче прижимая к груди здоровой рукой. — Всё в порядке. — Но это не так, — безрадостно смеётся Изуку, вытирая слёзы. — Совсем не так. — Я знаю, — повторяет Кацуки и кивает. — Так и будет, но сейчас это не так. Это не так. Хорошо, что ты это знаешь. — Как ты вообще… стал таким… таким… таким… разумным? — Изуку всхлипывает и икает. — Это совсем на тебя не похоже, — повторяет он свои прежние слова. — Я решил, что хочу быть более открытым в своих чувствах, — объясняет Кацуки. — Я устал притворяться крутым парнем, которому нет дела до других. Я, чёрт возьми, умер, Изуку. Этот парень раздавил меня, как грёбаного жука. Я был мёртв. — С-стой, — с несчастным видом качает головой Изуку. — Остановись, Каччан... — Я больше не буду притворяться бессмертным, — вздыхает Кацуки. — Я больше не буду притворяться, что у меня нет чувств. Я больше не буду притворяться, что у меня нет чувств к тебе. Мир снова замирает. Изуку напрягается и медленно, медленно поднимает голову, которая до этого лежала на груди Кацуки. Он замечает, что их лица очень, очень близко друг к другу. — Ты... очень важен для меня, — говорит Кацуки, краснея. — И я... я чуть не умер навсегда, Изуку. Мне придётся залечь на дно на какое-то время из-за моей руки, но также и из-за моего сердца. Моё сердце было разорвано на части... — Ты можешь прекратить?! — визжит Изуку. — Это правда! — без тени юмора усмехается Кацуки. — Нет смысла приукрашивать. Мне придётся залечь на дно, так что лучше сразу всё прояснить. Ты мне небезразличен. Я бы умер за тебя. Я люблю тебя. Изуку резко втягивает воздух. Это действие повторяется несколько раз. Это приводит к гипервентиляции. — К-Каччан… К-Каччан… — Он дышит часто и прерывисто. — Дыши, Изуку, — говорит Кацуки, волнуясь и изо всех сил стараясь не зацикливаться на реакции Изуку. Конечно, он не ожидал, что его чувства будут взаимными, после всего, что он натворил в их жизни, но он и не думал, что у Изуку случится настоящая паническая атака. — Давай, дыши глубже. Однако вместо того, чтобы вдохнуть, Изуку придвигается ещё ближе, сильно дрожа и крепко сжимая плечи Кацуки дрожащими руками. — Каччан, я... — Тебе не нужно ничего отвечать, просто расслабься, — Кацуки закатывает глаза и кладёт здоровую руку на плечо Изуку. — Просто дыши, чёрт возьми, ты меня беспокоишь. — Если я не обязан отвечать – могу я показать тебе? — Поспешно спрашивает Изуку. Кацуки хмурится. — Показать мне что? — Что я чувствую, — Изуку не сбивается с ритма – он действительно звучит так, будто у него заканчивается время. — Могу я показать тебе? Кацуки корчит гримасу. — Не знаю, что ты имеешь в виду, но… да, я думаю... Изуку тут же набрасывается на него и целует Кацуки в губы. Глаза Кацуки расширяются, потому что Изуку действительно целует его, так что у них обоих стучат зубы. А потом, вдобавок ко всему, у Изуку, наверное, так кружится голова от поцелуя с Кацуки, что он случайно активирует «Полет». Он бы улетел под потолок, если бы Кацуки не понял, что происходит, и не схватил его за больничную рубашку. Изуку крепко зажмуривается и растягивает губы, отчего Кацуки улыбается в ответ. Он тянет Изуку за рубашку, чтобы притянуть его парящую фигуру ближе, его собственное сердце бешено колотится в груди — ой-ой, наверное, это не к добру — и он шепчет: — Расслабься, идиот, — прежде чем нежно поцеловать Изуку в уголок рта. Затем он перемещается к центру его губ, и в этот момент Изуку действительно расслабляется, и Кацуки осторожно облизывает его сомкнутые губы. Изуку понимает намёк и облизывает губы Кацуки, и в мгновение ока они уже страстно целуются на больничной койке Кацуки, который всё ещё цепляется за больничный халат Изуку, чтобы тот не упал. Только когда ритм кардиомонитора Кацуки становится слишком хаотичным, чтобы это можно было считать нормальным, Изуку перестает парить и с глухим «плюх» падает на кровать. Он отстраняется от Кацуки, его лицо краснеет, как помидор, так что веснушки исчезают, а глаза расширяются. Кацуки автоматически наклоняется вперёд, чтобы поцеловать его, но Изуку отталкивает его. — Каччан! Ты в порядке? Твоё сердце, оно... — Я в порядке, — кивает Кацуки, медленно моргая. — Иди сюда... — Нет, я не хочу причинять тебе боль... — Изуку, я же сказал, что со мной всё в порядке, — говорит Кацуки. — Моё сердце не разорвётся от какого-то поцелуя или чего-то ещё. Просто иди сюда, положи голову мне на грудь, — подталкивает он Изуку, и тот нерешительно снова придвигается к нему и кладёт голову на перевязанную грудь Кацуки. — Я никуда не уйду, — обещает Кацуки. Он сплетает свои пальцы с пальцами Изуку и сжимает его руку, кажется, уже в сотый раз. — О-Обещаешь? — спрашивает Изуку, свободной рукой цепляясь за больничный халат Кацуки. — Я обещаю, — кивает Кацуки. — А ты мне пообещаешь? Изуку слегка приподнимает голову, чтобы посмотреть на него. — Конечно, Каччан, — хмурится он. — Если ты позволишь, я всегда буду рядом с тобой. Догоняя, — улыбается он, вспоминая слова Кацуки, сказанные ранее. — Хорошо, что ты это помнишь, потому что, как только я буду здоров на 100%, я не буду с тобой церемониться, — говорит он, злобно ухмыляясь. — Я тебе не уступлю, — улыбается Изуку, прижимаясь к груди Кацуки. — Мы будем больше, чем просто пара. — О, да? — Мы будем соперниками, — улыбается Изуку, поглаживая руку Кацуки. — Звучит неплохо, ботаник, — улыбается Кацуки. — Но мы всегда были соперниками. — Может, тогда мы всегда были и парой тоже. Кацуки громко смеётся. — Ты прав. Хоть и без поцелуев. — Без поцелуев. Нам нужно это исправить. — Определённо. — Как думаешь, у нас будут проблемы, если я останусь у тебя на ночь? — мечтательно и устало спрашивает Изуку. Он по-прежнему лежит, положив голову на грудь Кацуки. — Честно? Мне плевать, — усмехается Кацуки. — Что самое худшее они могут сделать? Убить меня? Изуку серьёзно смотрит на него. — Хватит шутить на эту тему, — очень строго говорит он. Кацуки закатывает глаза. — Убивец. — Я… думаю, мне лучше вернуться, — говорит Изуку через несколько секунд. — Всемогущий будет волноваться, если меня не будет рядом, когда он проснется, и– — Будет лучше, если ты будешь спать в своей кровати, — понимающе кивает Кацуки. — Тебе здесь будет неуютно. — Мне никогда не бывает неуютно, когда я с тобой. — Такой чертовски милый, — цокает Кацуки, притягивая Изуку ближе здоровой рукой и намеренно небрежно целуя его в щеку. — Каччан! — протестует Изуку, вытирая слюну со щеки тыльной стороной ладони. — Спокойной ночи, ботаник, — говорит Кацуки. — Обещаешь, что завтра снова ко мне придёшь? — Обещаю на мизинце, — Изуку переплетает их мизинцы, и Кацуки снова закатывает глаза. — Спи хорошо, ладно? — Ты тоже, — кивает Кацуки. — Приятных снов. — Приятных снов, — улыбается ему Изуку, прежде чем встать и направиться к двери, неся с собой капельницу. — Эй, Изуку, — говорит ему вслед Кацуки с кровати. Изуку останавливается на месте, чтобы посмотреть на него. — Да, Каччан? Кацуки мягко улыбается. — Спасибо. Изуку хмурится, но в то же время улыбается. — Тебе не нужно благодарить меня за поцелуй. Я могу сделать это в любой момент, когда захочешь… Кацуки перестаёт улыбаться и смотрит на Изуку с раздражением. — Не за это, идиот. Я хотел сказать спасибо тебе за всё. Спасибо, что ты есть в моей жизни. Спасибо, что никогда не бросал меня, что никогда… не уходил. Как это делали другие. Изуку моргает. — Конечно, Каччан, — говорит он с удивлением. — Но если тебя это утешит, я сделал это ради себя так же, как и ради тебя. Я бы не знал, как жить без тебя. Я никогда этого не знал. Кацуки ухмыляется. — Банально. — Я серьёзно, — говорит Изуку. — Вот почему я хочу, чтобы ты берег своё сердце, хорошо? Если не ради себя, то ради меня. Кацуки закатывает глаза. — У меня уже есть тот, кто позаботится об этом вместо меня. — О, да? — Изуку улыбается. — Да. Он настоящий ботаник, совершенно невнимательный, немного стеснительный и любовь всей моей жизни. — О, ситуация обострилась! — шутит Изуку. — Любовь всей твоей жизни? — Я бы запустил в тебя подушкой, если бы это не означало, что мне придется шевелиться чтобы взять её. Изуку хихикает. — Спокойной ночи, любовь всей моей жизни. — Заткнись. — Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Кацуки знает, что в будущем им ещё много о чём предстоит поговорить, особенно о тлеющих углях Изуку и его чувстве собственного достоинства, но сейчас этого достаточно, чтобы он мог спать немного спокойнее по ночам.
Примечания:
рабочий тгк: https://t.me/theosow
