he blessed me

Джисон вышел на крышу клуба в попытке сбежать с корпоратива. Это уже третий за неделю. В ушах до сих пор звенели крики «С Новым Годом!», остатки шума басов и пьяный смех коллег. На шее галстук болтался как удавка, и так хотелось её затянуть. Почему он вообще сегодня здесь? Так хотелось лежать в кровати и пересматривать рождественские фильмы. Воздух на улице казался ледяным. Он подошел ближе к краю крыши и заметил силуэт. Сердце Джисона, только что успокоившееся от раздражения, снова бешено застучало. Не может быть. Он в Пусане. Или в Осаке. Да где угодно, только не здесь. Но силуэт обернулся. Свет упал на острые скулы, прямой нос и знакомый разрез кошачьих глаз. Их взгляды встретились. Весь шум внизу, гул ветра — на мгновение всё затихло. Джисон первым сделал шаг, потом ещё один и остановился в метре от силуэта. Минхо достал пачку, молча протянул. Хан слегка дрожащими руками взял сигарету, и пальцы на мгновение коснулись друг друга. Огонь зажигалки осветил знакомое, но уже забытое лицо. Два огонька вспыхнули в темноте. Они стояли, курили, даже не смотря друг на друга. — Ты изменился, — наконец сказал Минхо. Голос стал тише, глубже и взрослее. Он стряхнул пепел, горько усмехнулся, глядя на Джисона, на его дорогую помятую рубашку. — Такой солидный. Галстук, костюм, всё такое. — А ты совсем нет, — выдохнул Джи, поворачиваясь к нему, пытаясь разглядеть поближе. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. — И ты всё такой же чертовски красивый. Минхо фыркнул, в глазах мелькнула старая искорка, сразу погасшая. — Не флиртуй, а то поведусь, — он прикусил губу, отвёл взгляд. — Я видел твои фото с Ликсом. Вы красивая пара. От этих слов у Джисона внутри похолодело. Он не знал, что Минхо следит. Никогда не лайкал, не комментировал, но и не отписывался. — Спасибо, — прошептал он, потому что больше нечего было сказать. Ли кивнул, залпом допил остатки виски из стакана, стоявшего на краю парапета. — Я пойду, Джисон. Я лучше пойду. Он развернулся, чтобы уйти, но в этот момент из Хана вырвалось то, что он не ожидал. — Минхо, подожди. Тот остановился, но не обернулся. — Если ты сейчас скажешь, что всё ещё любишь меня, я тебя сброшу с этой же крыши, — голос прозвучал хрипло, с огромной усталостью. — Я не скажу. Просто не уходи. Не сейчас. — Слова вылетели раньше, чем младший обдумал их. — Давай поговорим. Минхо медленно повернулся. На лице не было эмоций, но глаза выдавали всё: боль, тоску, сожаление. И слабую, едва тлеющую надежду, которую он сам, казалось, ненавидел. — У меня мало времени, — ответил он спокойно. — Пожалуйста, всего один разговор и танец, — слегка улыбнулся Джисон. Они спустились обратно в клуб. Музыка, крики, смех снова обрушились на них, но теперь для них все стало просто белым шумом. Нашли тихий угол у стойки бара. Сначала они говорили о ерунде: о слишком громкой музыке, о безвкусных костюмах, о дурацких привычках коллег Джисона. Потом разговор сам собой потек туда, куда ожидалось. — Помнишь, как мы встречали Новый год на крыше в Хондэ? — спросил Минхо, и губы его дрогнули в улыбке. — Ты чуть не поджег себя, когда бенгальский огонь зажигал. — А ты меня потушил газировкой, — улыбнулся в ответ Джисон, чувствуя, как тепло разливается по груди от воспоминания. — И мне пришлось снять куртку и почти всю ночь провести с тобой в обнимку под твоим пуховиком. — Я тогда думал, что вот бы так вечность простоять, — улыбнулся Минхо, но улыбка тут же исчезла. Он потянулся за новым напитком. Они говорили о том, что было. О том, как Джисон готовился к экзаменам, разбрасывая бумаги по всему полу, а Минхо ворчал, но каждый вечер приносил ему поесть. О мелочах, из которых и состояло их прошлое. И о том, как эти мелочи стали исчезать. Особенно, когда старший получил то предложение о работе в другом городе, а Хан готовился к диплому. — Я думал, ты поедешь со мной, — сказал Минхо, не глядя на него. — Я думал, ты попросишь меня об этом, — ответил Джисон. Они ведь даже тогда не поссорились, не было скандалов. Новая работа Минхо, выпуск Джисона, казалось, что не было даже времени остановиться, осознать и оплакать, что они теряли. Было тихое, постепенное отдаление, и из пересекающихся они стали параллельными. В какой-то момент заиграла спокойная песня, что-то старое, душевное и знакомое. Минхо посмотрел на Джисон, встал и протянул руку.

***

Рука Минхо нашла его талию легко, как будто и не теряла её никогда, словно и не было этих трёх лет. Джисон положил голову ему на плечо, и мир сжался только до этих двоих. Они даже не танцевали, просто переминались с ноги на ногу, почти не двигаясь с места. Люди вокруг продолжали смеяться, кто-то заунывно подпевал, танцпол же был практически пуст. Существовали только эти двое — родные, знакомые и в то же время абсолютно чужие. Джисон закрыл глаза и глубоко вдохнул запах Минхо — парфюм тот же, что и раньше. От этого аромата в груди стало так больно и отчаяно знакомо. Рука Феликса всегда ложилась на талию так твердо и уверенно, давала опору. Рука Минхо лежала сейчас нежно и выбивала пол из-под ног. — Ты счастлив? — тихо спросил Минхо прямо над ухом. Голос был тихим, но вопрос прозвучал чётко и внезапно, как неожиданный удар. — Да, — прошептал он. — Я счастлив. Женюсь весной. Рука на его талии дрогнула. Пальцы Ли на секунду до боли вжались в кожу, а потом снова расслабились. Движение длилось доли секунды, но Джисон почувствовал его всем телом. — Извини. Поздравляю, — сказал Минхо, и голос его сорвался на хрипоту. — Он замечательный. — Да, так и есть, — выдохнул Джисон, но ком в горле мешал говорить. Больше они не говорили. Просто танцевали. Джисон чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт музыке, а сердце Минхо — стуком пробирается до грудной клетки. Хан помнил, как засыпал под него, когда жизнь была другой. Это словно было в другой жизни. Я люблю Феликса. Я выбрал его. Мы строим будущее. Мне так с ним спокойно и так хорошо. У нас всё будет хорошо. Но под этим слоем, глубоко-глубоко, пробивалось другое. Что-то резкое, одновременно тупое и острое, как старая травма, что болит к непогоде. Любовь к Минхо тогда не умерла, а просто впала в кому. А сейчас проснулась и смотрела умоляющими, непонимающими, испуганными глазами и кричала: «Я не хочу умирать! Пожалуйста, прошу, нет!». Когда Ли чуть наклонил голову, и его дыхание коснулось виска Джисона, всё внутри сжалось от такой нежности, что стало трудно дышать. Минхо не думал ни о чём. Он просто чувствовал. Тело младшего в своих руках, он чувствовал, как его собственная душа кричит от боли и в то же время поёт от счастья, что существует это мгновение. Всё разумное и взрослое в нём молчало. Осталось только это — огромное чувство радости и любви, которое уже не помещалось в груди. Любовь, которая не стала меньше. Теперь это шрам на сердце, который уже не болит, а просто напоминает о том, что не случилось. Если бы я мог загадать что-то под бой курантов, я бы загадал тебя, — пронеслось в его голове, но через секунду, одумавшись, мысль свернула, — Чтобы у тебя всё было хорошо. Даже если этого "хорошо" без меня. Музыка стала затихать, последние аккорды окончательно затихли. Джисон поднял голову. Глаза Минхо были влажными. Он смотрел на него таким взглядом, от которого остановилось бы сердце, будь оно хоть на йоту слабее. В этом взгляде была вся их история. И первая встреча, и смех, и ссоры, и долгие ночи, и непрожитая боль расставания, и эта щемящая нежность сейчас. Минхо медленно поднял руку и прикоснулся к щеке Джисона. Палец провёл по скуле, стирая воображаемую слезу, потом он наклонился и его губы коснулись лба младшего. Поцелуй длился мгновение, но в нём было всё. Прощание. Благословение. Покаяние обо всём, что произошло. Когда он отстранился, по его щеке пробежала слеза, но он не стал её вытирать. — Будь счастлив, — прошептал он так тихо, что парень почти не расслышал. — Таким счастливым, как я не смог сделать тебя. Джисон не мог говорить, он лишь кивнул, чувствуя, как слёзы подкатывают к его глазам, а горло разрывает острый ком. Он взял руку Минхо и на секунду прижал её к своей груди, к тому месту, где колотилось сердце, и отпустил. Музыка снова заиграла, она была совершенно неподходящая моменту. Люди вокруг заполонили танцпол, запрыгали и закричали. Праздник должен продолжаться. Джисон и Минхо стояли посередине танцпола, понимая, что больше одной песни они не могут себе позволить. Время вышло.

***

Они стояли посреди праздника, который вдруг стал для них чуждым и таким несвоевременным. Джисон посмотрел на Минхо, на его влажные глаза, и он всё же не смог сдержаться, сделал шаг вперёд, рука сама потянулась, чтобы схватить его за свитер, притянуть, встретить его губы — забыть всё, перечеркнуть все границы одним решением. Минхо поймал его запястье в воздухе, нежно, но твёрдо перехватив руку. — Нет, — сказал Ли, и Джисон никогда не узнает, какой силы воли стоили эти три буквы. — Не делай этого. Не разрушай то, что у тебя есть. И то, что осталось у меня. Он отпустил руку, и Хан почувствовал, как по щеке всё-таки скатилась предательская слеза. Минхо видел это. Он молча достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и перехватил со столика бумажную салфетку. Положил на стол и что-то быстро написал шариковой ручкой. Аккуратно сложил, сунул в пачку сигарет и протянул младшему. — Возьми. И не открывай сейчас. Открой, когда будет совсем одиноко и грустно. Когда... Лучше никогда. Джисон взял пачку из слегка дрожащих рук. — Что там? — голос Хана чуть дрогнул. — Ничего важного, — Минхо слабо улыбнулся. — Просто напоминалка. Ли сделал шаг назад. Ещё один. И Джисон понял, что он собирается уйти. — Минхо... — Я буду знать, что ты счастлив, — перебил он мягко. — Обещай, что будешь счастлив. Джисон кивнул, не в силах выговорить ни слова. Минхо посмотрел на него в последний раз — долгим, прощальным взглядом. Развернулся и пошёл, не оборачиваясь. В голове Джисона почему-то пронеслось воспоминание об Эвредике. Хан стоял, сжимая в руке пачку сигарет, и слушал, как начинается обратный отсчёт: «Пять! Четыре! Три! Два!». Грохот фейерверков, крики «С новым годом!». А внутри была пустота. Потребовалось несколько шотов и пьяных объятий коллег, чтобы вспомнить, где он находится. Он спустился вниз, прошёл через шумную толпу, вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Феликса: «Приземлился. Еду к тебе прямо из аэропорта. Я уже скоро, нас ждёт прекрасная ночь, утро, и целая жизнь. С Новым годом, любимый!». Сообщение обожгло внезапной волной стыда и вины. Феликс летел из Австралии, чтобы встретить с ним первый день нового года. А он здесь, с чужими сигаретами в руке и отчего-то разбитым сердцем. Эта не та ситуация, в которой можно жаловаться. Слёзы хлынули снова, в этот раз неконтролируемые. Он прислонился к стене и начал вытирать слёзы рукавами, чтобы успокоиться. «Не смей! Не смей, блять! Не плачь! Ты не имеешь права!». В этот момент, в самом пике этого одиночества, которое было невозможно разделить, внезапной истерики посреди всеобщего ликования, пальцы сами нащупали в кармане пачку. Он достал её. Дрожащими руками вытащил смятую салфетку и развернул. На ней, неровным, торопливым почерком Минхо было написано: «Я же сказал, когда будет одиноко, Джисон. Сейчас это не так. И я тебе говорю, что ты сделал правильный выбор, ты выбрал человека, который никогда не оставит тебя одного в праздник». Парень сжал салфетку в кулаке, прижал её к груди и разрыдался от какой-то пронзительной, горькой правды. Почему-то стыд, вина, боль отступили. Это было благословение. Последний, самый важный подарок. Отчего-то важное подтверждение, что его выбор — правильный. Что его настоящее счастье — в человеке, который едет к нему сейчас сквозь пробки в новогоднюю ночь. Он вытер лицо, глубоко вдохнул морозный воздух. Спрятал салфетку обратно в пачку, а пачку глубоко в карман. Он сохранит её как оберег от боли, которая могла бы быть с Минхо.