Подарок высший всяких похвал.

      Александр шёл по притихшему этажу. Тот пустовал в канун праздников, только призрачный свет гирлянд играл на стенах и стеклах. Генеральный директор Николай П. Р. попросил его заглянуть «на минуту» под предлогом срочного совещания по годовому отчёту.       «Интересно, что стряслось?» — думал Бенкендорф, поправляя манжет рубашки. «Или кого уволить придётся после праздников. Вновь я буду самым ужасным» — усмехнулся про себя Александр.       Он подошёл к тяжёлой дубовой двери кабинета с табличкой «Н. П. Романов», постучал и не дожидаясь ответа (как было условлено), вошёл. Ожидая увидеть строгий минимализм кабинета, его друга и коллегу за стопкой отчетов и чашкой кофе.

И замер.

      Реальность оказалась иной.       Кабинет, обычно образец строгого минимализма, был погружён в полумрак. Мерцала только огромная живая ель в углу, украшенная дизайнерскими шарами и мишурой. Воздух пахл хвоей и дорогим парфюмом.

Но не это приковало его взгляд.

      Рядом с ёлкой, на низком пуфе, сидел сам Николай. Гендиректор.       Он сидел, поджав ноги, в одних тёмных трусах-боксёрах. Его торс, который обычно скрывали костюмы от различных брендов, был обмотан широкой атласной лентой цвета крови. На груди красовался огромный бант. А на голове, в его обычно безупречно уложенных волосах, торчали.. Чёрные бархатные кошачьи ушки на ободке?       Александр ощутил, как пол уходит из-под ног. Он машинально закрыл дверь, щёлкнув замком, опасаясь, что даже стены могут подсматривать. В ушах зазвенела абсолютная тишина.       — Николай… — выдавил он, но голос сорвался в шёпот.

            — Вот. Твой подарок — голос Романова был на удивление ровным, однако улавливалось смущение в его голосе и глазах. — Подарок от меня... За личную преданность.

      Это было безумие. Тот подарок, о котором Александр в самом тёмном уголке своих фантазий лишь смел думать, но никогда-никогда не произносил вслух. Потому что это было невозможно. Потому что Николай был непреклонной скалой, вершиной, на которую можно только смотреть снизу вверх.       Шок парализовал его. Он стоял, вцепившись в ручку двери, не в силах оторвать взгляд от картины, которая только была в его мечтах.       А потом паралич сменился осторожным любопытством. Он сделал шаг. Потом ещё один. Пол под ногами казался ватным, будто болото. Каждый шаг был немым вопросом: Это реально? Ты не исчезнешь? Не окажется, что это я сошёл с ума от переутомления?       Он остановился в двух шагах. Мог разглядеть, как при свете гирлянд играют блики на атласе ленты, как напряглись мышцы на животе Николая, выдавая его собственное нервное напряжение.

      — Саша — тихо произнёс Николай, это простое имя, сказанное им сейчас, в таком виде, прозвучало интимнее любой ласки. — Хватит смотреть. Инструкция к подарку… в твоём распоряжении.

      Александр медленно, как бы боясь спугнуть видение. Он протянул руку, пальцы слегка дрожали и коснулся банта...       ..И Николай не исчез. И Это было так странно.. Его присутствие, его близость, его жар и его желание. Сон.! Не иначе как сон.

      В таком случае Александр предпочтёт поспать подольше.

      Бенкендорф чуть чуть тянет за бант, проверяя поддасться ли тот. Бант легко свалился на пол, атласная лента медленно сползла вниз, больше не скрывая чужое тело и, на удивление Александра, Романов все еще оставался на месте. Николай внимательно смотрел на него и после хмыкнул, пытаясь вздохнуть ровно.

            — Неверующий.. – промолвил Романов, немного обиженно отворачивая голову, но ноги не сдвигал, будто приглашая. – Или боишься, что тебе не по зубам, Сашенька?

      Александр только фыркнул и присел перед пуфиком, оглядывая чужие длинные ноги. Он повёл рукой по ноге вплоть до трусов и немного резко сжал член сквозь темную ткань. Николай вздохнул, прикрыв глаза и его колени так и норовили сжаться, но вторая рука Бенкендорфа не позволила этому случиться, прижав ногу за ляжку к тому самому пуфику. Ногти впились в кожу, а золотисто карие глаза лишь наблюдали с удовольствием за тем, как краснеет кожу в месте хватки. Медленно голова опускалась ниже, к самому краю трусов, к руке.       — Не по зубам? Сейчас проверим..       Улыбка исказила лицо Александра, когда он коснулся губами кожи и ткани, оставляя почти не ощутимый поцелуй. И, казалось, этого ему хватило – его сдержанная натура вступила место чему то другому. Зубы впились в кожу, а вторая рука, с явной неохотой отлипнув от уже твердого члена Николая, схватила вторую ногу, не давая ей дернуться. Быстро зубы сменились губами, что оставляли свои поцелуи, как на трусах, так и рядом, и мокрым языком, что шаловливо забирался под край ткани, оставляя после себя жгучее тепло.       С тихим, довольным стоном Бенкендорф прижимается щекой к бугорку на трусах Романова. Господи, какое удовольствие было наконец обладать им, заставлять дрожать и едва слышно всхлипывать, смущая каждым действием, словно неопытного мальчишку, а не Гендиректора.       — Знаешь.. – влажные губы Александра задевали член каждый раз как двигались, проговаривая очередной слог, горячее дыхание обдувало плоть сквозь ткань. – Я мечтал об этом, мечтал, что бы ты был в моих руках. В самой ужасно пошлой позе, в самом беспомощном виде.. Желание нагнуть тебя на твоём же столе, каждый раз когда ты наклонялся слишком сильно.. Знал бы ты, как это неудобно, когда приходится сковывать себя, что бы не выдать своего напряжения. А может сейчас и узнаешь.       Дыхание Николая перехватило от столь резких слов. Неужели Александра так просто вывести из себя.. Хотя он ведь далеко не "просто".       Зубы старшего впиваются в резинку боксеров, стягивая их с невыносимой медлительностью, ниже и ниже. Пальцы помогали ему, пока глаза, казалось, хотели просверлить дыру на смущенном лице Романова, что ёрзал на пуфике, не то помогая, не то наоборот усложняя задачу. Алексенор не стал уточнять то, что ему было ясно и без того.       Трусы тихо упали пол, обнажая Романова во всей его красоте. Член уже твердый, по нему редкими каплями стекала смазка, пульсируют венки.. Не красота ли? Однако самое привлекательное было ниже и Александр немедленно прильнул к тому, чего хотел с самого начала.       Пальцы Александра скользнули вверх по внутренней стороне бёдер Николая, крепко удерживая их разведенными. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало кожу у самого основания члена, но Бенкендорф не спешил. Его взгляд, тяжелый и полный нескрываемого торжества, медленно поднимался вверх, по животу, груди, пока не встречался с глазами Романова. В них читалась смесь стыда, возбуждения и вызова.       — Вот так. — прошептал Александр хрипло, почти ласково проводя кончиком носа по мошонке, заставляя Николая вздрогнуть всем елом.       Его язык, широкий и влажный, лизнул снизу вверх, одним медленным, размашистым движением, от самой промежности до кончика головки. Николай ахнул, запрокинув голову. Его пальцы впились в обивочную ткань, суставы побелели. Александр повторил движение, уже настойчивее, изучающе, будто пробуя на вкус каждую каплю предсемени, каждый нервный пульс, пробегавший по напряженному телу.       Но это была лишь прелюдия. Удовлетворенно хмыкнув, видя, как Романов теряет остатки самоконтроля, Бенкендорф отстранился.       — Подожди. — его голос прозвучал хрипло, но уже с возвращающейся властной нотой. Он не отпускал бедра Николая, но его взгляд метнулся по сторонам — к брошенному на пол своему пиджаку, к столику у кресла.       Он снова посмотрел на Николая, на его запрокинутое лицо с полуприкрытыми глазами, на губы, прикушенные до красноты. И спросил. Просто, будто спрашивает, где спрашивает о чём-то повседневном.       — Где? Не на сухую же..       Вопрос повис в воздухе, грубый и практичный, возвращающий Колю с небес страсти на грешную землю. В нем звучало и раздражение на собственную оплошность, и немой укор Николаю — ты же должен был быть готов, ты же хотел этого. И самое главное — ожидание. Ожидание, что Николай, даже в этом унизительном положении, сохранил хоть толику контроля или, по крайней мере, предусмотрительности. Что он знает. Что он должен знать.       Николай на мгновение замер. Вопрос, такой бытовой и грубый на фоне их борьбы, отрезвил его. Стыдливый румянец на его щеках вспыхнул ярче. Он отвернулся, не в силах выдержать пронизывающий взгляд Александра, но жест Коли был красноречив — короткий, резкий кивок в сторону своего же, аккуратно сложенного на спинке соседнего кресла, пиджака.

      — Карман... внутренний — выдохнул он, голос звучал приглушенно и сипло от перехваченного дыхания.

      Ухмылка тронула губы Бенкендорфа — торжествующая и благодарная одновременно.       — Умница — проронил он одобрительно, почти ласково. Его пальцы наконец-то разжали хватку на бедрах Николая. Александр быстро встал.       Он шагнул к креслу и грубо сунул руку во внутренний карман, его пальцы наткнулись на гладкий, прохладный пластик. Он вытащил небольшой, почти полный флакон прозрачной смазки. Взвесил его на ладони, повертел, и его взгляд снова нашел Николая, который, кажется, готов был провалиться сквозь пуфик от стыда.       — Заранее подготовился — усмехнулся Александр, возвращаясь к нему. Он снова встал на колени между его ног, открыл крышку. — Значит, все это время… ты тоже думал об этом. О моем столе. О том, как я мог бы тебя нагнуть, войти..       Он вылил щедрую порцию жидкости на свои пальцы, растирая их, не сводя глаз с Николая.       — Ждешь? — ехидно бросил Александр.       Николай ничего не ответил,лишь проглотил комок в горле, следя за движениями его рук.       — Расслабься. — его голос прозвучал приказом, когда смазанные пальцы нашли цель. Сначала один, осторожно, но решительно, обходя напряженное мышечное кольцо, смазывая, подготавливая. Николай резко дернулся, и губы его дрогнули, сдерживая стон. Александр пригнулся ближе, его дыхание смешалось с дыханием Николая.       — Тише. — палец вошел глубже.       Николай выдохнул со стоном, в котором было больше наслаждения, чем боли. Его тело, сначала сопротивлявшееся, начало поддаваться, принимать вторжение. Бенкендорф наблюдал за каждой переменой на его лице, добавляя второй палец, растягивая, готовя его. Его собственное возбуждение было болезненным и пульсирующим, но он сдерживал себя, желая продлить этот миг — миг абсолютной власти.       Александр наклонился, чтобы его губы почти касались уха Николая, а пальцы продолжали свою неторопливую работу.       — Какой податливый.       Наконец, сочтя подготовку достаточной, он отстранился. Флакон снова оказался в руке.       Он встал во весь рост перед Николаем, который сидел, пригвожденный взглядом и собственным стыдливым ожиданием.       Взгляд Александра не отрывался от Николая. В его золотисто-карих глазах плясали теперь чертики. Он медленно провел ладонями от пояса вниз по бедрам, будто сглаживая невидимые складки на идеально сидящих брюках.       Пальцы нашли пряжку ремня. Металлический щелчок и Александр неторопливо вытянул кожаную ленту из шлевок, и она, мягко шурша, упала на пол, присоединившись к атласному банту Николая. Змейка брюк расстегнулась под его пальцами планым движением. Но на этом он не остановился.       Он взялся за пояс брюк и нижнего белья вместе и одним мощным, решительным движением стянул их до середины бедер. Мускулы на его животе и руках напряглись. Это было лишено всякой эстетичности, только грубое возбуждение.       Одежда застряла на пол пути из-за его собственного возбуждения. Александр фыркнул, коротко и раздраженно. Не отводя взгляда от смущенного лица Николая, он с новой силой рванул ткань вниз, высвобождая себя. Ткань поддалась с тихим шуршанием, сползла по ногам и скомкалась у его колен. Он сделал шаг, чтобы окончательно сбросить ее, и оказался еще ближе, почти касаясь коленями пуфика. Его тень полностью накрыла Николая.       Только после того, как он полностью освободился от последних пут, он потянулся к флакону, чтобы завершить подготовку.       Он смазал себя, не скрывая, как его рука дрожит от нетерпения. Он встал на колени между раздвинутых ног Романова, притянул его бедра ближе к краю пуфика, заставив того издать недовольный звук от неожиданности и новой волны стыда.       Александр навис над ним, опираясь одной рукой о пуфик.       — Наконец-то.. — голос Бенкендорфа был низким, обрывистым. Он направил себя, наконец снимая маску полного контроля, и в его глазах вспыхнула голая, ничем не сдерживаемая страсть.       И, медленно, неумолимо, подавляя сопротивление мышц, которые все еще пытались сжаться в последнем инстинктивном протесте, Александр Бенкендорф вошел в Николая Романова. Глубокий, сдавленный стон вырвался из груди обоих — один от захлестнувшего чувства полноты и жгучей боли-наслаждения, другой — от триумфа окончательного, физического взятия того, что так долго желал.              Бенкендорф вошёл медленно, но глубоко сразу давая почувствовать себя всего, сразу желая видеть в его глазах удивление, смешанное с болью и.. Восторгом? Губы Николая приоткрываются, с них слетает полу стон полу вздох, который в тишине кабинета становится самым громким и прекрасным звуком. Таким долгожданным. Александр опускает голову к чужой шее и осторожно тычется в нее сначала носом, вдыхая аромат кожи, дорогих духов и ёлочных веток, а после отдавая и своим губам ощутить этот неимоверно сладкий вкус - вкус чужого его любимого тела. Вместе с этим, он сжимает Николаеву талию, придерживая и оставаясь меж его ног. Старший чувствует, как плоть вокруг него напряглись, слегка сжалась. За тихим стоном его удовольствия следует глубокий, медленный толчок, заставляющий Романова выгнуться.             Первое движение, слегка болезненное, но вызывающее самые невероятные чувства.       Александр застывает на месте, заглядывая в чужие глаза. В глубоких голубых глазах блестят огни гирлянды, разбежавшихся теперь не только по ёлке странными волнами, но и по телу Романова - его груди, плечам. Раньше эти огоньки раздражали Александра неимоверно, но сейчас казались самым прекрасным и невероятным дополнением к образу его новогоднего подарка.       Второй толчок вырывает у Николая не только стон, но и тихую просьбу, жалобную.

      — А-а.. Александр.. Я прошу.. В-выключи гирлянду.. Аж больно.!

      — Глазки болят? – усмехается Бенкендорф, оглядывая личико Николая, отчаянно краснеющего от собственного положения, от просьбы. – Хорошо..       Александр толкается в Николая, пытаясь дотянуться до пульта управления. Романов выгибается, прерывисто постанывая. Отворачивает голову и чуть дёргает руками, словно пытаясь порвать ленты.       — Не дёргайся. Больнее будет.       Николай тихо всхлипывает и кивает головой, всеми силами пытаясь не дергаться, но так тяжело это было, до невозможности.. До невозможного хорошо, приятно и глубоко. Его собственные пальцы не могли никогда доставить ему такого удовольствия, они никогда не были тем, что он хотел по настоящему. Ногти Николая впиваются в пуфик, когда Александр опять толкается в него, хотя казалось, куда еще? Пульт в его руке, чужое тело тоже полностью его. Неужели мало? На вопросы не было сил - сильнее желания       Когда гирлянда перестаёт мигать, оставляя их вдвоём в полумраке комнаты, Александр чувствует странное трение о руку. Щекотно и приятно одновременно. Он опускает голову и замирает: Николай самой макушкой, на которой удобно располагаются его "ушки" трётся о чужую руку, словно кот. Брови сведены, а губы так сжаты, что побелели. С трудом тот открывает глаза и взгляды их, сосредоточенные и полные страсти, встречаются, что бы через секунду, отведённую для одного лишь слова, раствориться в темноте беспощадно поглощающей страсти.

— П-прошу..

      Не требовалось уточнять, чего он просит, не требовалось спрашивать "зачем?", требовалось только дать все то, невысказанное и самому Николаю неизвестное, что он так хотел. Член почти полностью вышел из него, после чего Александр с грубой силой вошел вновь, до конца и без всякой нежности. Ему давали - он брал. Брал так, как считал нужным и так, как хотелось им обоим. Стон Николая и его тело, так податливо выгнувшиеся на встречу, были лучшими доказательством запретного желания, настолько сильного, что все казалось сном.       — Просто.. Просто. Посмотри.. – за каждым словом дюслеловпл очередной толчок, может и не такой грубый, но такой же глубокий, как и первые. Бенкнгоррф навис над Романовы, что доверчиво обнажал свою шею, откидывая назад голову и закатывая блестящие от слёз глаза. – Что.. Ты.. Делаешь.. Со. Мной.       Каждый раз он проезжался по по чувствительному комку нервов, выталкивая воздух из легких Николая, казалось, заполняя его тело собой полностью, не оставляя ничего кроме. Его пальцы медленно передвигались по ляжкам младшего, иногда сжимая и не давая им сомкнуться, когда тот в очередной раз дёргался, когда пытался поддаться на встречу, уже не в силах усидеть на этом чёртовом пуфе.

Нет сил больше тереть.

      Закусив губу, Александр медленно выскользает из Николая, не смотря ему в глаза, но сем своим телом чувствуя, как на он на него смотрит. Смущённо, немного зло и обязательно раскрасневшись до самых ушей. Вопрос так и витал в воздухе: "Неужели это все?". Но вместо ответа Александр просто поднимается с пола и резко, да так, словно Романов вообще не имел веса, поднимает его на руки.

                  — К-куда?! – лишь успел вскрикнуть Рикоовы, ерзая в чужих руках. Ему не очень то хотелось менять мягкий пуф на что либо другое.

      — На стол. – просто ответил Александр и тут же уложил тело на плоскую холодную поверхность, не удосужившись даже смахнуть некоторые бумаги на пол.       Возмущенный вздох застрял в груди у Николая и вырвался наружу громким стоном когда Бенкендорф не встаёт меж его ног, а просто сводит их вместе и закидывает на свое плечо. Прижавшись ближе к его ягодицам, Александр направляет член к его анусу и неспешным, но сильным толчком вновь входит в него и снова до конца.       В полумраке кабинета, где теперь царил только прерывистый звук дыхания, Александр нашёл новый, невероятный ритм. Стол, холодный и твёрдый под обнажённой кожей Николая, резко контрастировал с жаром, исходящим от их сплетённых тел. Каждый толчок теперь был медленнее, но более , глубоким, будто Бенкендорф хотел запомнить на ощупь каждую складку, каждую реакцию внутри.       Его руки скользили по бёдрам Николая сжимая их, когда тот пытался бессознательно отодвинуться от натиска, и тут же ласково проводя по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мурашки бегут по коже под его пальцами. Взгляд его был прикован к лицу Романова, к его полуоткрытым губам, с которых срывались сдавленные звуки, к закрытым глазам, влажным от слёз, которые теперь катились по вискам, растворяясь в волосах у висков.       Именно тогда, опустив глаза чуть ниже, в мерцающую тень между телом Николая и краем стола, Александр заметил движение.       Хвост, аккуратно прикреплённый к чему-то плавно и лениво изгибался в воздухе, словно живой. Сначала он подумал, что это просто игра света и тени, плод его перевозбуждённого воображения. Но нет — кончик хвоста мягко бил по воздуху, когда Николай особенно сильно выгибался навстречу и замирал.       Не отрываясь от его лица, Александр медленно опустил одну руку, позволив пальцам коснуться пушистой поверхности.       Хвост дёрнулся, как от разряда, уши пригнулись.       Николай вздрогнул всем телом, и его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Александра, вырвав у того низкий, хриплый стон. Голубые глаза Романова, полные страсти и влаги, широко распахнулись, встретившись с взглядом Александра. В них мелькнула паника и что-то дико стыдливое. Он попытался отвернуться, но Александр не позволил, наклонившись ближе.       — Что это? — его голос прозвучал хрипло, с пьянящим любопытством. Его пальцы снова легли на хвост, на этот раз поглаживая его от основания к кончику медленно, изучающе.       Николай зажмурился, и по его щеке скатилась новая слеза — от стыда, от переизбытка ощущений. Хвост в ответ на ладонь Александра изогнулся дугой, а его кончик завибрировал.

            — Про… просто… аксессуар… — выдавил он, но это была такая очевидная ложь, что Александр лишь усмехнулся, уголки его губ приподнялись.

      — Ага, аксессуар.. — он повторил движение, на этот раз более уверенно, смотря параллельно за ушками. Хвост послушно прижался к его ладони, ушки же невольно вздрогнули. — И он очень… отзывчивый.       С этим открытием всё изменилось. Ритм Александра стал другим. Он чувствовал, как каждое его движение, каждый глубокий, до дрожи, толчок, тут же отражался в нервном подрагивании бархатной игрушки и ушей.. Это был самый честный, самый развратный из всех возможных датчиков удовольствия.       Он гладил хвост, сжимал его в кулаке, позволял ему обвиваться вокруг его запястья, наблюдая, как тело под ним отвечает на это судорожными волнами наслаждения. Николай уже не мог сдерживать звуки — тихие, разбитые стоны, похожие на мурлыканье, вырывались из его груди с каждым движением руки Александра по чувствительному «аксессуару». Его руки, вцепившиеся ранее в край стола, теперь беспомощно лежали по сторонам, пальцы время от времени судорожно сжимались в кулаки.       — Как самочувствие? — прошептал Александр, наклоняясь к уху. Его член медленно выходил почти полностью, чтобы тут же войти обратно, заставляя Николая взвизгнуть. — Я прекрасно всё вижу. Они не врут. Они показывают, как тебе это нравится. Как ты хочешь… чтобы я тебя продолжал брать.       С этими словами он ускорился, найдя ту точку, которая заставляла Романова кричать, а бархатный хвост биться в такт, как пойманная рыба на леске. Он не отпускал его, продолжая свои ласки, чувствуя, как наслаждение в его собственном теле нарастает, сжимаясь в тугой, горячий узел внизу живота. Николай был полностью открыт, беззащитен, разобран до последней детали, и не только физически. Этот подрагивающий хвост, прижатые уши к голове выдавали все его самые потаенные, стыдные и сладкие фантазии.       Последние толчки были резкими, глубокими, лишающими разума. Александр, не отрывая рук от бархатной шкурки, погрузился в него в последний раз, издав низкий, животный рык, и почувствовал, как тело Николая содрогнулось в немой кульминации, а хвост с ушами напряглись и замерли, затем хвост безвольно повис, ушки же чуть приподнялись.       Александр медленно опустил ноги Николая со своего плеча, позволив ему развалиться на столе, всё ещё находясь внутри, наклонился, чтобы прикоснуться губами к его влажному виску. Глаза Романова были закрыты, ресницы мокрые.       — С Новым годом, Коленька. — прошептал он, проводя пальцем по тёплому бархату хвоста, который слабо дёрнулся в ответ. — Подарок… был выше всяких похвал.       Николай медленно расплылся в блаженной улыбке и вздохнул, пытаясь хоть чтото внятное произнести в ответ. Он чувствовал странную пустоту и липкую полноту внутри одновременно, чувствовал под пальцами холодный твердый стол и одновременно с этим всем своим телом ощущал тяжёлые теплые касания Александра, в которых был готов раствориться, если бы мог, может, даже слиться воедино..

      — Я рад.. Что подарок был оценён по достоинству.. – только и смог прошептать Николай, снова замолкая и только тихо прерывисто дыша. Хвост его медленно и осторожно обвил одну ногу Александра, словно притягивая к себе, заявляя права и не отпуская от себя ни на сантиметр.

      — Никак иначе. – шепчет в ответ Александр, целуя его в висок, потом чуть ниже - в скулы, в щеки. Он оставлял влажную тёплую дорожку поцелуев на его лице, неспеша подбираясь к самому важному и сокровенному.       Губы Николая сами собой приоткрылись в ожидании поцелуя, взгляд внимательно следил за Александром. Тот медленно наклоняется к ним, сначала осторожно касаясь самыми кончиками, а после уверенно прильнув, затягивая в сладостный поцелуй, осторожный и совсем не грубый, как будто бы проверяющий. Он проверял, что Николай был тут, что сейчас нежился под ним и отвечал чуть сбивчиво, что прижимался ближе, что отдавал тепло, любовь и всего себя в этот новогодний вечер..

Проверял, что это был не сон.

      Но телефон в кармане его брюк зазвонил резко неожиданно, да так пронзительно громко, что пришлось оторваться от любимых губ, которые тут же словно растворились в замке сна, так же, как и кабинет Николая Павловича, как ель, как бант на полу, как все то, что успело произойти.       Александр сидел за столом, посреди своего собственного кабинета, украшенного всякой новогодней мишурой. Гирлянды уже не мигали и только свет от искусственной маленькой елочки, стоящей на краю стола освещал помещение. Света от часов хватало только чтобы осветить его собственное лицо да пара сантиметров вокруг. Времени было 21:57.       С громким отчаянным стоном Бенкендорф откинулся в кресло, проведя рукой по своему лицу. По щека была мокрой от слюны, срекавшей по ней, а собственная одежда липла к телу, как будто бы он где то промок. Но Александр знал, что просто вспотел от.. От того обжигающего сна, о котором не мог перестать думать даже тогда, когда понял, что это сон. Боже.. Какое же это было ужасное и одновременно прекрасное осознание. Хотя сейчас он бы отдал все, что у него было, лишь бы Николай Павлович сейчас действительно лежал на его столе с ушками и тем хвостом.. Да можно и без этого! Но что бы он просто был..       Штаны неприятно сковывали в районе паха. Он быстро достал телефон из кармана и дрожащей рукой включил фонарик, а второй ели как растягнул ремень, ширинку, приподнял резинку трусов.. С отчаянным ругательством он еще ниже съехал со своего стула, закрывая руками красное от стыда и гнева на самого себя, телефон выпал из пальцев на пол чудом не разбившись. Как можно было ещё и кончить от этого чертового сна?! Просто сна.. Хотя, Николай в нем был действительно горяч.. Да как такое вообще могло черт возьми присниться то?! Еще и на его работе, где буква этажом выше и находится тот самый Николай Павлович, но уже без всего, что было. Разочарование было действительно горьким однако у Александра было только три минуты чтобы справиться с ним как это было положено мужчине - стойко, с серьёзным лицо и сжатыми кулаками. Он нервно запихивал нужные и нет бумаги к себе в портфель, проверял аппаратура и окна, чтобы ровно в 22:00 стоять около двери, в последний раз в этом году смотря на свой кабинет, который в эту секунду вызывал одно отвращение и неприязнь. Какоп счастье, что во сне он был в чужом кабинете..       — Господи.. А как он хорош то был. – вспоминал Александр, запирая дверь на ключ, и снова передаваясь блаженным воспоминаниям о тех минутах и, где то на затворках сознания, благодаря себя за то, что решил немножечко поспать на работе. – Ну не могли мне позвонить чуть чуть позже?! – Да, Александр был теперь практически уверен, что все это было спланировано чуть ли не специально.. Ну или просто судьба ненавидела его чуть больше, чем всех остальных во компании.

***

      На парковке его ждала тёплая, уютная машина, в которой пахло новым освежителем воздуха, сигаретами и каким то странным ароматом, который неизбежно пробирается повсюду в канун нового года и который неизбежно заставляет думать и подглядывать на часы каждые пол часа, двадцать минут, а после, когла совсем наступить время, каждые пять.. Но Александр пока ограничился тем, что посмотрел на часы всего один раз - и то тогда в кабинете - чего ему было вполне достаточно. Он не собирался праздновать новый год так масштабно, как к этому привыкли другие. С кем? Со своей рукой под одеялом и воспоминаниями о сне? Нет, конечно, он так делать не собирался, по крайней мере в эту ночь.. Хотя, как новый год встретишь..

Бенкендорф выжал педаль газа на полную и не оглядываясь уехал куда подальше с этой чертовой парковки.

      В дороге он провёл практически целый час, пробки были просто ужасными - все торопились домой, к семьям, к друзьям, к своим домашним животным или к спокойствию и одиночеству, но всем так и хотелось успеть до 12 ночи. Один Александр не торопился и лишь по иронии судьбы он оказался дома ровно ровно к одиннадцати вечера. Какое то время он молча сидел на своём парковочном месте на закрытой подземной парковке, сжимая руль и закрыв глаза. Дома.. Было как то холодно. Как-то пусто.. Просто по-человечески. Только холодное богатое величие, отраженноое, кажется, в каждом сантиметрего его трёхкомнатной квартиры. Вздохнув, Александр вытащил ключ зажигания, забрал портфель из машины и вышел, хлопнув за собой дверью.       Почти каждое место на парковке было занято, только одно или два места Александр увидел свободных. Жильцы, скорее всего, суетятся в своих квартирках, готовят салаты, украшают стол и приводят себя в порядочный вид. "Как новый год встретишь, так его и проведешь" - эта мысль мучила Александра все время, пока он поднимался наверх на лифте, пока шел мимо дверей к своей, отстраненно одинокой, вдыхая аромат, доносившийся почти повсюду - чтото жаренное, мандарины и свечи.. У него же дома, скорее всего хоть шаром покати - по крайней мере праздником совсем не пахнет, разве что вино найдётся, но, вроде как, не это главное в новогоднюю ночь.       Вставив ключ в дверь, Бенкендорф прокрутил его два раза и вошел в квартиру, тат же закрывая за собой дверь, но теперь уже на два замка, словно желал запереть весь новый год и всю его радость, его ароматы и атмосферу за этой дверью.. Не вышло. Запах елки был и тут: сам ее поставил неделю назад теперь и мучайся! Только вот.. Теперь пахло и чем-то еще. Сладким, но не приторным, чем-то спокойным и знакомым, но при этом так не пахло в его квартире никогда. Александр никак не мог понять откуда.. Он сделал осторожный шаг, еще один и медленно, словно ожидая нападения, он дошел до зала, в котором стояла его большая елка, украшенная шарами, мишурой, гирляндой. И все было бы хорошо, он бы не заподозрил чего то, если бы та самая гирлянда, вместе со звездой на макушке у елки, не светилась, иногда мигая, меняя темпы. Медленно Александр огляделся и заметил на гостином журнальном столике что-то странное: бутылка вина, причём вина хорошего, одного из его любимых, блюдо с мандаринами, ярко рыжими и небольшими, и свечи.. Настоящие свечи, которые обычно зажигают на свиданиях в фильмах, или на каких то особенных вечерах. А главное, что Александр не заметил сразу - два бокала около бутылки. Два. — Что за ч..чудеса. – Александр вовремя исправил свое ругательства на что-то более приличное и снова повернулся к елке, словно спрашивая у нее ответ. По правде говоря, он бы не удивился, если бы она прямо сейчас заговорила с ним.

Но вместо этого случилось другое чудо.

— С новым годом!

      Из под ёлки с радостным новогодним криком выпрыгнул сам Романов Николай Павлович.. Точнее, как выпрыгнул. Резко вылетел, остановившись на коленях около елки перед Александром, держа руки вскинутыми. Вокруг шеи была обвязана алая мишура, первые пуговицы белой рубашки расстёгнуты, а штаны чуть чуть смяты, словно тот сидел под елкой пол дня.       Первый реакцией Александра был шок. Он приоткрыл рот и стоял а месте, глядя на то, как Николай радостный стоит перед ним, ожидая, когда шок сменится чем то иным. И он сменился - ледяной уверенностью, что этот миг, даже если это снова чертов сон, Александр не упустит.       Он резкими шагами двинулся к Николаю и опустился перед ним на колени и прежде, чем тот успел сказать хоть чтото, Александр взял его лицо в свои руки и заключил его губы в чуть грубый, но без сомнения утверждающий право поцелуй. Николай, того явно не ожидавший попытался что-то промычать, но не отстранился. Его руки легли на предплечья Александра, ища хоть какую-то опору, кроме собственных, уже изрядно ноющих коленей. Напор Александра становится все сильнее и сильнее, пока Николай не выдержал и не отклонился назад, настолько, что , казалось его сейчас сломают. Он возмущенно простонал в губы Александра и только тогда старший решил, что с него будет достаточно. Бенкендорф отлип от него, смотря прямо в его ясные голубые глаза, оглядывая смущенное лицо и красные щеки, которые выдавали не просто смущенного человека, а человека еще и явно довольного, пусть и слегка ошарашенного.       — Ты.. Ты не исчез. – проговорил Александр тяжело дыша. Он пришел в себя первым и теперь поглаживал пальцами чужое лицо. – Я же не пережмву, если это снова будет снон.

— Сон.? Нет.. Я решил сделать тебе небольшой подарок. – промямлил Николай и отвел взгляд, смотря на свои колени. – Что бы тебе не пришлось праздновать новый год в одиночестве.

      Руки Николая опустились ниже, на колени Александра, просто ложась на них, чуть подрагивая от переизбытка чувств.       — Подарок… был выше всяких похвал. – проговорил Александр и расплылся в улыбке. Его плечи дрогнули и он отпустил его лицо, утыкаясь своими же в его плечо Романова, вдыхая тот самый знакомый прекрасный запах, который почувствовал ещё на входе в квартиру. – Коленька..       Новый год теперь, кажется, будет самым любимым праздником Александра.