Чёрная луна

Хотелось умереть. Затянуть потуже удавку на шее и прыгнуть со стула в сладкое ничего. Нам Гю колотило. Он обливался холодным потом и царапал плечи отросшими ногтями. От голода желудок склеился с позвоночником, Нам Гю оставалось только хватать ртом воздух и жалко корчится над унитазом выталкивая из себя новую порцию "рвоты", состоящую из желчи и густой слюны, которая теперь текла у него и через нос. Хуже всего было не это. Не мерзкая трель в голове, словно он стал гребными часами, которые приколотили гвоздем к стене. Не дробящая кости боль при любом движении и вздохе. Не плывущая перед глазами картинка. Хуже всего был стыд. Хуже всего была слабость, не вялые ноги и головокружение, а безвольность... зависимость. Нам Гю чувствовал себя крысой, отчаянно бьющейся в дно мусорного бака. С колотящимся сердцем, сальной головой, покрытый липким кислым потом, с пенящейся слюной. он чувствовал, что его вот-вот прихлопнут, раздавив черепную коробку, не пощадив мерзкое заразное существо. Глубоко в душе Нам Гю считал это правильным. Такая участь постигает всё бесполезное и грязное в этом мире. Когда с новой судорогой желчный сок окрасился красным, Нам Гю отключился. Неприятно было сравнивать свои светлые чувства с наркоманией. Хотя осталось ли в Нам Гю что-то светлое после всего? Он сомневался, но упорно вдавливал ногти в ладонь, вжимался носом в подлокотник кожаного дивана, медленно задыхаясь, потом переворачивался на другой бок. Нам Гю думал о Таносе как о своей сахарной зависимости, отодвигая подальше мысли о зиплоках с порошком. Ну, знаете, когда ты нос воротишь от сладкого и в обычный день, положа на язык кусок кекса ты корчишь недовольную рожу и плюешься. Когда вообще-то у тебя от сахара сыпь и прыщи, напоминающие худшие годы пубертата. А потом случается что-то, и ты находишь себя заталкивающим внутрь новую порцию выедающей рот смеси, ну, к примеру, откусывая прямо от плитки шоколад, параллельно расчесывая уродливые красные пятна на руках. Гребаный Чхве Су Бонг влиял на него похожим образом и потом Нам Гю ощущал себя уволенной проституткой, дрожа от холода и, может быть, чего-то другого в своей квартире. В своей квартире, которая месяц назад вообще-то выглядела обжитой и своеобразно уютной, а сейчас напоминала разъебанный притон. Нам Гю проклинал тысячу раз Таноса, его феерическую способность к мудачеству и умение невзначай закапывать тебя в такую дыру, что никакой кролик с часами не отроет, проклинал, а потом хотел еще одну конфетку. Хотел ещё много конфет: разноцветных блестящих леценцов, приятно шипящих на языке. Лежа на оплёванном кожаном диване, к которому он пробрался через валяющиеся на полу выпотрошенные шкафы и осколки стекла. Чувствуя, как жизнь утекает из него, Нам Гю любил Таноса, любил Су Бонга. Любил порошок на верхней губе и сережку в ухе, кривую ухмылку и стоящие колом фиолетовые волосы, любил большие руки и цепкие взгляды. Любил хватать его за плечи и звучно стонать в потную щеку, теряя контакт с реальностью, пока сердце рискует дать по тормозам. Любил, пиздец как ненавидел, но извращенно любил, не получать от него взгляда после этих самых стонов и царапин на спине. Что-то особенное было в попытках добиться внимания Таноса, когда голос подскакивает до сладкого подхалимства и ты подлазишь под его руку, вертя головой в отчаянных попытках поймать реакцию. Когда он гогочет, зовет “Нам Су”, а ты кусаешь щеку изнутри и опускаешь глаза, чтобы не закипеть совсем. Когда он испаряется у тебя из-под бока и сажает на колени очередную эскортницу в юбке длиной с ремень. Так словно ничего не было, будто вчера Нам Гю не полировал его хуй языком, а руки с “камнями бесконечности” не хватали Нам Гю за волосы. Нам Гю всегда был для него только удобным способом повысить свое, итак запредельное, эго. Он всегда ненавидел эту ебучую всеобъемлющую искренность в глазах Таноса: он даже не пытался быть мудаком, а просто вел себя как разбалованный пиздюк, которому все всегда слишком легко давалось, то есть просто вел себя ну... как Танос. И ведь Нам Гю знал, что никогда не встанет в одну линию со средневозрастными твинками по типу Вон Джи Рёна или Ли Мён Ги за которыми Танос был готов бесконечно ухлестывать и чуть ли не в зад их целовать, а может и буквально это делать. Понимал, что чем больше старается угодить тем больше превращается в “принеси-подай”, но всё равно надеялся, что однажды доберется до сердца этого уродца. Если он будет терпеть достаточно долго, то может Танос заговорит о нем с таким же трепетом как о этих сладких мальчиках за тридцать. Надежда таяла с каждым днем, но пока Нам Гю получал горячее “my boy” в шею, он не собирался отступать. Что-то вроде охоты на трофей. Может, вся эта гонка - просто способ убедить себя, что он еще чего-то стоит. Но стоило задуматься глубже, и холодная, неприятная правда проступала сама собой. Таносу эта беготня была нужна куда больше, чем ему. Таносу нравилось, когда его выбирают. Когда тянутся к нему, словно ангелу, сошедшему с небес. Когда цепляются за него, как за последнюю надежду. Это была его любимая игра. Профессиональная деформация еще с тех незапамятных времен, когда парасоциальные отношения с ним были популярны среди фанатов. Когда быть его фанатом было еще популярно. Теперь он сам становился в позицию "фаната" или искал себе тех, кто готов был перед ним пресмыкаться. И самое смешное, самое отвратительное, что те, кого он сам выбирал вместо Нам Гю, всегда держали его на расстоянии. Они отводили взгляд, ускользали, морозили его намеренно, с хищной, точной жестокостью людей, которые привыкли быть центром внимания. Танос снова и снова ломал зубы о эту ледяную стену. А потом возвращался туда, где его ждали. К Нам Гю. К его плечу, на котором можно пореветь, к сладким успокаивающим речам и безоговорочному “да”. Тяжело признаваться самому себе, в том, что ты проебался. Но Нам Гю сам поставил себя в эту позу, как бы ни пытался себя уговорить в обратном. Он хотел другого. Не очередного звонка, после которого должен сорваться в хрен-пойми-куда, не роли таблетки от Таносовой тоски по холодному мальчику. Может он хочет не услужливо подставить зад и выгнуться, а хоть раз по-настоящему поцеловаться, не ползать в ногах великой Легенды и таскать ему бесплатный алкоголь, стафф, шлюх и... что угодно, а сходить там... в кино, положить голову ему на плечо не заискивающе, а расслабленно. Может, и с родителями познакомиться. Нам Гю так хотел этого всего: простых и честных отношений. Ссор и истерик из-за бытовухи, а не разъедающего экзистенциального кошмара, растущего с каждой игрой в горячо холодно. Хотел, но только эти желания приходили к нему исключительно с пульсирующей во всем теле трезвостью.