Мертвые души

АКТ I — ПАДЕНИЕ СВЕТА Глава 1. Тёмная ночь Гермионы Летняя ночь в пригороде Лондона стояла подозрительно неподвижной. Воздух был слишком густым и тяжёлым для тёплого вечера, как перед грозой, но небо ещё сохраняло обманчивую чистоту. Дорога тускло отражала лунный свет, а росинки на траве смотрели вверх на звёзды, как крошечные стеклянные глаза. В соседних домах давно погас свет; редкие лампы на крыльцах мерцали жёлтыми кругами, отбрасывая вглубь садов длинные, нереально вытянутые тени. Если бы вы прошли по этой дороге, свернули на улицу Харборд и прошли двести метров вдоль цепочки одинаковых двухэтажных таунхаусов, то, скорее всего, даже не задержали бы взгляд на доме Грейнджеров. Он выглядел слишком правильным. Светло-кирпичный фасад, ровно подстриженные живые изгороди, гортензии у самого порога. Дом, который можно было бы смело напечатать на открытке: «Тёплые пожелания из тихого пригорода». Типичный, почти образцовый. На кухонном подоконнике подрагивали голубые занавески, будто дом сам медленно дышал во сне. Казалось, он создан для того, чтобы внутри никогда ничего примечательного не происходило — и уж тем более здесь не должна была жить ведьма, чьё имя знал весь магический мир. Но именно здесь, на втором этаже, в небольшой комнате под лоскутным одеялом, билась в беспокойном сне Гермиона Грейнджер. Её грудь вздымалась неровно, дыхание было тяжёлым, а мягкие черты лица искажались тревогой. Непослушные каштановые волосы раскинулись по подушке, кисть под одеялом делала резкие, угловатые движения, будто во сне она то ли отбивалась заклинаниями, то ли вычерчивала руны. Спящая ведьма резко выдохнула и распахнула глаза. Несколько секунд потолок над ней казался чужим — слишком светлым, слишком низким. Обоняния нежно коснулся запах стирального порошка, которым мама всегда стирала простыни, и реальность встала на место: дом родителей, лето, уютная бывшая детская комната. Гермиона приподнялась, опираясь спиной на подушки, и тыльной стороной ладони вытерла пот со слегка тронутого загаром носа. Сон рассыпался, не оставив ни одной чёткой сцены — только липкий, тошнотворный осадок, будто она слишком долго дышала воздухом Азкабана. Запястье ныло, как после многочасового повторения одного и того же заклинания. Она перевела взгляд на прикроватную тумбочку. Голубой, пузатый магловский будильник мерцал циферблатом: 3:15. — Мерлинова борода… Три часа. По сути, она даже не спала толком. Гермиона уже потянулась обратно под одеяло, решив, что попробует хотя бы просто полежать с закрытыми глазами, когда в окно резко, почти агрессивно, постучали. Цок-цок. Она замерла. Кто это в такое время? Сонный мозг автоматически перебрал логичные объяснения — ветка, птица, соседский мальчишка-хулиган — и сразу же их отбросил. Это был знакомый, выверенный ритм. Узнать требовательную министерскую сову не составляло труда. Гермиона поморщилась, стирая остатки сна с глаз тонкими пальцами, сдвинула одеяло и босиком подошла к окну. Едва она распахнула створку, в комнату, шурша крыльями, ворвалась крупная коричневая птица. Сердце неприятно сжалось. Министерские совы редко приносили хорошие новости — особенно ночью. Девушка задержала дыхание и потянулась к маленькому рулону пергамента, привязанному к лапе. Пальцы дрогнули. Неужели они опять кого-то поймали? Иначе зачем писать мне в такое время? А если… если что-то случилось? Только не это. Только не Рон. Не Гарри. Разворачивая послание, она уже чувствовала, как внутри поднимается холодная волна. На пергаменте было всего две строки. «Ты нужна мне. Срочно». Ни тебе вежливого обращения, официальных формулировок, даже подписи. Писать так мог только один человек. Гарри. Тёплое, знакомое имя в сознании вдруг стало тяжёлым, как мокрый камень. Последний раз, когда от него пришла такая же короткая записка, всё закончилось слишком плохо. Настолько, что Гермиона много раз пыталась вытеснить детали из памяти. Безуспешно. Мозг слушался, тело — нет. Воспоминания слишком крепко склеились с мерзким вкусом желчи. Собственное бессилие, страх за принятые решения, вязкий мрак, который разом накрыл всех. Одна записка, одно решение — и так много последствий. Три года назад. Четвёртое октября — шесть месяцев после того, как они победили Волдеморта. 20:45 на часах. Ведьма могла назвать это время так же легко, как собственную дату рождения. Тогда Гарри уже не был тем мальчиком, которого она встретила в Хогвартсе. Добрый, наивный, настойчивый, светлый — он исчез. Остался кто-то другой, с тем же шрамом на лбу и теми же зелёными глазами, но с холодом там, где когда-то горел огонь. И всё началось с того вечера. С той совы. С короткого: «Ты нужна мне. Срочно». Гермиона сжала записку в кулаке. Хотелось бы вот так же смять и последние пару лет. — Конечно нужна, — тихо сказала она в пустоту. — Тебе всегда нужна Гермиона Грейнджер, когда нужно заткнуть дыры после твоих решений. Слова прозвучали резче, чем она ожидала, и отозвались болезненным уколом где-то под рёбрами. Она вздохнула и прошла в ванную. Над раковиной тускло горела маленькая лампа. Холодная вода обожгла кожу, когда она плеснула себе в лицо. Отражение в зеркале смотрело серьёзно и осуждающе: девушка с чуть осунувшимися щеками, упрямо сжатым ртом и глазами, в которых поселилась усталость, совсем не школьная. Та девочка, что засыпала в библиотеке Хогвартса на стопках книг, осталась в другом мире. В мире, где добро и зло были нарисованы чёткими линиями. В этом мире линии расползлись. Добро умело убивать. Зло — прятаться за красивыми законами. Тебе больше не шестнадцать. Именно это говорило отражение. А встревоженный ночным посланием мозг напомнил, что встретиться в кабинете Министерства Магии ей придётся не с мальчиком, который спасает всех ценой собственной шкуры. На автомате выключила свет и вернулась в комнату. Сова уже улетела; окно оставалось приоткрытым, пропуская в дом ночной воздух, который совсем не приносил прохлады. Гермиона снова легла, но не стала закрывать глаза. Смятое письмо лежало на тумбочке рядом с будильником. Цифры сменяли друг друга, ночь текла дальше, а она слушала, как в темноте начал постукивать по стеклу редкий дождь. Через несколько часов она ответит на зов Гарри Поттера. Конечно ответит, она не может иначе. Ей просто нужно немного времени побыть в неведении — жалкая и безуспешная попытка удержать хрупкое настоящее. Где-то глубоко-глубоко внутри уже шевелилось ощущение, что эта ночь — начало нового витка разрушений её маленького мира. Предчувствие грядущего разговора пахло неприятными последствиями. Воспоминания сами перенесли её в тот день, после которого изменилось всё. Три года назад. Четвёртое октября. 20:45. Тогда тоже шёл дождь, как и сейчас, только более сильный. Равнодушное небо проливало слёзы по уходящей юности, рухнувшим надеждам и несбывшимся мечтам. Холодные капли барабанили по стёклам, будто кто-то снаружи пытался пробиться внутрь, достучаться до неё. Быть может, предупредить. Небо над Лондоном было затянуто тяжёлыми тучами, похожими на бетонную плиту, иногда вспыхивающую белыми, ослепляющими молниями. Тогда Гермиона жила в небольшой съёмной квартире в Лондоне. Экзамены в Хогвартсе оставались позади, результаты уже мало волновали её — всё нужное она давно доказала на войне. Но формальности были важны для работы в Министерстве, а у неё были планы на Визенгамот, на реформы, на законы. Юная по цифрам в паспорте, но закалённая годами борьбы ведьма прошла стажировку на Аврора. И пусть это расходилось с её планами на будущее, Гермиона убедила себя в правильности решения быть ближе к мальчикам: Рону и Гарри. Не то чтоб она цеплялась за дружбу настолько сильно. Временный компромисс виделся прагматичной данью требовательной реальности. И от Гермионы Грейнджер послевоенный хрупкий мир запросил слушать голос разума, не сердца. Сначала — разобраться с последствиями войны, потом заниматься своей карьерой. Таков был план. Уже годы спустя, бросив ностальгический взгляд в прошлое, Гермионе удастся признать: было страшно видеть, как пути Золотой троицы расходятся. И её компромисс — не что иное, как попытка удержать то, что неизбежно должно было измениться. А потом случилось то, что выпотрошило всех. Реальность напомнила о том, что зло рядом. И несмотря на то, что Тёмный Лорд побеждён, его сторонники всё ещё на свободе. Даже в страшном сне Гермиона не могла предположить, что кто-то из её близких умрёт от непростительного заклинания. Это должно было остаться в прошлом. Они так старались, они боролись и они победили. Ведь победили же?! Но старуха с косой пришла за Джинни Уизли. Так неожиданно, так несправедливо забрав её. И Гарри… он просто сломался. После смерти Джинни он больше не мог находиться в Норе. Избегал семьи Уизли, избегал друзей, избегал любых воспоминаний, в которых они были счастливы. Все видели, как горе разъедает его изнутри, как он становится всё более замкнутым, холодным. Как в нём что-то отмирает день за днём. Гермиона пыталась поддержать его, но Гарри никого не подпускал. Он ушёл в работу с новым Министром Магии, Амелией Боунс. Каким образом этой поборнице порядка удалось развернуть его взгляд на Министерство на сто восемьдесят градусов, Гермиона не знала. А Гарри и не говорил. Обрывал любой разговор, где звучали слова «политика», «порядок», «правосудие». И вот в тот самый дождливый вечер Гермиона Грейнджер своими глазами увидела, как всё зашло слишком далеко. Сорвалось с обрыва и понеслось ко всем чертям. Сова ударилась в стекло так же резко, как сегодня ночью. На лапе — маленький свёрнутый пергамент. Она уже знала, от кого послание, ещё до того, как развернула. Содержание нежданной хлёсткой пощёчиной стёрло остатки сна. «Ты нужна мне. Срочно». Никаких приветствий. Никаких объяснений. Только это — сухие две строчки. Она не раздумывала. Это самое «срочно» не оставляло времени на анализ или долгие сборы. Схватив сумку, пальто, палочку — с глухим хлопком аппарировала прямо в коридор перед кабинетом главы Отдела по чрезвычайным вопросам. На двери висела соответствующая табличка с должностью и именем: Гарри Поттер. Его кабинет находился в одном из новых крыльев Министерства, отстроенных после войны. Слишком просторный, слишком пустой, с огромным окном во всю стену. За стеклом лился дождь, и казалось, что небо само истекает тёмной водой, как слезами. Гарри стоял у окна, вытянутый силуэт — тёмным пятном на фоне молний. Он был неподвижен. Слишком неподвижен, как тень от того, кто когда-то был человеком и стал камнем, холодным призраком того, в ком когда-то было столько жизни и желаний. Когда Гермиона вошла, он не обернулся сразу. Только слегка повернул голову — он уже знал, кто и зачем. Конечно знал, только ей и Рону дозволено было аппарировать прямо у его кабинета. — Гермиона, — голос был ниже, глуше, чем она помнила. Усталость в нём была не напускной, тёмные круги под глазами свидетельствовали о долгих часах без сна и отдыха. — Спасибо за оперативность. Будучи другом детства, девушка прекрасно знала это выражение его лица ещё со школы: он думал о чём-то важном, сложном. Гарри слегка прищуривал правый глаз и сжимал уголки губ. Но тогда, в Хогвартсе, в этих зелёных глазах всегда была доля страха — за других, за друзей. Сейчас страха не было, только решимость. Такая плотная, как гранитная столешница в этом мрачном кабинете. — Привет, Гарри, — тихо ответила она, подходя ближе. — Как я могла иначе? Ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать. Ведьма попыталась мягко улыбнуться, но улыбка вышла слабой, неуверенной. — Что случилось? — Мне нужно, чтобы ты разъяснила пару важных моментов, — он по-прежнему стоял неподвижно. Мистер Поттер не пытался сократить расстояние, не предложил присесть, не делал попытки придать беседе дружеский формат. Вместо этого он всматривался в собеседницу, как на допросе. От цепкого взгляда зелёных глаз не ускользнуло то, как Гермиона переступает с ноги на ногу, то, как она поборола попытку броситься в приветственных объятиях к нему. И этот её тревожный неуместный тон. Молния вспорола небо, на секунду залив комнату жёстким светом. Отблеск лёг на круглые стёкла очков, пряча её любимые глаза. Напряжённая пауза оставила пространство для долгого взгляда. — Просто расскажи, что знаешь, — добавил Гарри, скрестив руки на груди. — Не задавая вопросов. Это прозвучало не как просьба, скорее как приказ. По спине у Гермионы пробежал холодок. С каких это пор их разговоры стали напоминать сухие отчёты подчинённого перед начальником? Грустно, больно, горько. Ведьма неспешно прошла к креслу у стола и села, жестом приглашая его расположиться напротив, намеренно ломая установленный деловой формат диалога. Именно так по-хозяйски она когда-то усаживала двух друзей на библиотечную скамью. Но Гарри обошёл ее и опустился в огромное кресло за столом. Дистанция стала официальной. Начальник и подчинённая. Не друг и друг. — Хорошо, мистер Поттер, — попыталась пошутить она, но голос слегка дрогнул. — Расскажу всё, что знаю. Хотя в Министерстве, уверена, полно людей куда более компетентных, чем твоя подруга детства. — Мне не нужны они, — спокойно отозвался Гарри. — Мне нужно, чтобы ты подтвердила то, о чём я и так думаю. Тебе я доверяю. Он сделал паузу. — Доверяю как специалисту по правам всех нелюдей, магических тварей и духов. «Доверяю». Слово прозвучало странно в этих стенах. Было в этом скрытое, намекающее на желание использовать её. Принудить расписаться своей кровью под договором, написанным самим дьяволом. Но в кабинете сидели только двое волшебников — друг напротив друга. Он вынул палочку, лениво взмахнул ею, и Гермиона почувствовала, как по комнате прокатилась волна магии. Заклятие приватности легло на стены лёгким непроницаемым слоем. Очки в круглой оправе отразили блики огня в камине, когда их обладатель проверил пустые рамы портретов. Удостоверившись в том, что разговор не утечёт за пределы кабинета, Гарри снова посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлый, оценивающий. Будто он размышлял не о том, что сказать, а о том, насколько далеко можно будет зайти. — Что происходит с человеком после поцелуя дементора? — слова ядом акромантула отравили весь воздух вокруг. Вопрос был настолько ужасающим в своей прямоте, что ведьма забыла, как дышать. — Мерлинова борода, Гарри… — наконец выдохнула она. — Зачем тебе… — Просто ответь, — перебил он. Голос стал жёстче, в нём зазвучал металл. Поттер наклонился вперёд, опираясь кулаками на стол, и столешница тихо скрипнула. — Всё, что знаешь, Гермиона. Это уже не было просьбой. Это было требование. — Мы знаем немного, — начала она медленно. — Поцелуй дементора считается худшей участью для живого существа. Дементор высасывает душу, и от человека остаётся только пустая оболочка. Он не способен ни мыслить, ни чувствовать, ни желать. Он… просто существует. Но, Гарри… — Значит, — собеседник напротив чуть наклонил голову, — мы можем исключить возможность того, что такой человек когда-либо сможет использовать магию, причинить вред, произнести заклинание. Убить кого-то. Так? «Убить» прозвучало так спокойно, будто речь шла о расписании поездов. Гермиона поёжилась, а в глазах так не вовремя собиралась лишняя влага. — Последним, кого поцеловал дементор, был Барти Крауч-младший, — сказала она, стараясь держать голос ровным. — Если у тебя есть сомнения, ты можешь встретиться с ним. — Встретиться, — уголок тонких губ дёрнулся. — Интересный глагол для кого-то, кто больше не существует. — Гарри… — она нахмурилась. — Зачем ты спрашиваешь? Что ты задумал? Он откинулся на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза, будто это её вопросы, а не разговор о высасывании душ показались ему неуместными. Потом медленно потёр переносицу. Главный волшебник одного из важнейших департаментов выглядел бледным и измотанным, но эта усталость была не от бессонницы. Скорее — от тяжёлых решений, к которым он уже привыкал. Мистер Поттер был известен своей несдержанностью и решительностью. Но его школьная подруга явно зря тешила себя пустыми надеждами найти в этом мужчине отголоски давно пропавших эмоций. Тёплый свет ламп, призванный создавать уют, вдруг показался болезненно резким. В кабинете стало холоднее, как будто кто-то приоткрыл дверь в Азкабан. — Что происходит, Гарри? — сделала ещё одну попытку Гермиона, но уже тише. — Я уже сказал, — в его голос вернулась сталь. — Никаких вопросов. Это дело Министерства. Мне нужно было услышать подтверждение. Я его услышал. Точка. Он закончил разговор так, будто ставил печать. — Гарри, если ты хочешь поговорить… — она попыталась снова пробить его броню безразличия. — Не как начальник и сотрудник. Как… — Нет, — сухой голос оборвал её, резко, почти зло. Встал — быстро, нервно. — Гермиона. Спасибо, что пришла. И… — он на секунду запнулся, словно выбирая, как именно оттолкнуть её подальше, — и за всё остальное тоже. Человек, больше похожий на камень, развернулся к окну жёстко, отсекая любые попытки сопротивления его воле. — Мы почти не разговаривали после… — мягкость в её голосе почти граничила с отчаянием, заставляя голос держаться. — После похорон Джинни. — О чём ты хочешь поговорить? — перебил Гарри, весь его внешний вид демонстрировал раздражение. — По-твоему, это её вернёт? Он шагнул ближе, и расстояние между ними стало угрожающим. Воздух комом встал в лёгких Гермионы. — Она мертва, слышишь. Мертва. Её нет. — Он выговаривал слова, как удары. — Малфой убил её. И эта мразь заплатит за всё. Обвинения вперемешку с обещаниями, произнесённые без пафоса, без крика, почти шёпотом, внушали страх. В этом шёпоте было столько ненависти, что у Гермионы побежали по коже мурашки. Молния ударила где-то совсем близко, свет белой полосой разрезал комнату. На миг когда-то украшенное юношеской улыбкой лицо исказилось — и показалось абсолютно чужим, неузнаваемым. Жизнь наложила свои отметины на эти когда-то сияющие изумрудом глаза. Слишком холодно от них теперь. Так холодно, что даже согревающие чары не помогут. Гарри Поттер, мальчик, который сражался за жизнь, теперь стоял перед ней как человек, который учился убивать — и больше не считал это трагедией. Она смотрела на него и молчала. Слова о Дамблдоре, о справедливости, о том, что так нельзя, застряли в горле. Казалось, любой звук только оттолкнёт его ещё дальше — туда, откуда уже не возвращаются. — Всё хорошо, — сказал он наконец. Слишком быстро. Слишком чётко. — Не стоит беспокоиться. Я в порядке. Он сделал ударение на последнем слове. Потому что видел, читал в ней столько тревоги и пустых беспокойств о неважном, потерявшем всякий смысл. Все эти тревоги о его душе. Она всегда беспокоилась о подобных мелочах. Пустая философия для нерешительных слабаков. Гермиона поняла, что решение уже принято. И что, скорее всего, поцелуй дементора был не теоретическим вопросом. — Ты не в порядке, — хотела сказать она. — Ты трещишь по швам. Ты превращаешься в кого-то, кого я боюсь. Но вслух сказала только: — Если тебе всё-таки понадобится разговор — настоящий, а не такой, — ты знаешь, где меня найти. Он ответил лёгким кивком головы. Она развернулась и вышла из кабинета, чувствуя на спине сверлящий взгляд — тяжёлый, изучающий, холодный. В коридоре было душно. Где-то вдалеке гудели лифты, спорили ночные клерки, смеялись стажёры. Мир жил, как ни в чём не бывало. А Гермиона стояла, прижимая ладонь к груди, и пыталась понять, в какой именно момент мальчик, который спас мир, начал превращаться в монстра, которого этот мир сам себе создаёт. Тогда она ещё верила, что сможет его остановить. Спустя три года, просыпаясь в доме родителей от ночного кошмара и читая на помятом пергаменте «Ты нужна мне. Срочно», она уже не была в этом так уверена.