Мертвые души

Глава 10  Столкновение Добраться до Антирудоса оказалось задачей не для слабонервных. Гермиона знала заранее — аппарировать туда бесполезно: остров принимал лишь тех, кто знал, как склонить его к милости. Этот клочок земли был живым в каком-то смысле и, как все Птолемеи - любил дары. Он не терпел чужаков, но позволял войти тем, кто умел говорить на языке подношений и лести. Самым желанным даром была земля с материка и пресная вода. Эб Нэт предупреждала: не пытайся хитрить. Действовать необходимо четко, согласно инструкции, предоставленной наследницей Клеопатры и бывшей хозяйки острова. Гермиона подготовила два глиняных сосуда. Не серебряные, не золотые - нужна была именно Глина. Та же, из которой древние боги лепили своих первых людей - вспомнила сказания шумеров Гермиона. В Египте все переплеталось: древняя магия и магловские легенды. К счастью, Миссис Грейнджер предпочитала не ограничиваться только школьной программой Хогвартса, и ее дочь снабжалась книгами из местной магловской библиотеки. Гермиона мысленно поблагодарила свою маму за прозорливость. Два мира тесно переплетались в ее жизни. Но хоть она и была теперь ведьмой к полетам на метле так и не прониклась любовью. По этой причине сейчас Гермиона Джин Грейнджер медленно продвигалась к Антирудусу на небольшом рыбацком судне. Управлявшие судном египетские маги болтали на своём языке, хохотали, обменивались историями — о морских чудовищах, о пропавших караванах, о любовных победах. Гермиона понимала далеко не всё, но чувствовала главное: они жили свою интересную жизнь, такую отличную от ее ежедневной борьбы за право сохранять совесть и право называть себя честным человеком. Они были свободны - плыли куда хотели, делали то, что считали правильным. Эти загорелые египтяне ловили рыбу и торговали с проплывавшими мимо кораблями. Ведьма с удовольствием слушала их оживленные беседы. Впервые за долгое время ей было приятно быть просто наблюдателем. На миг Гермиона позволила себе роскошь воспоминаний. Шум моря почему-то напомнил ей дождь за окном Гриффиндорской гостиной. А эти веселые мужские голоса разбередили память о друзьях детства. Они сидели в общей гостиной Гриффиндора. За окнами шёл дождь — настоящий, британский, серый, но внутри было уютно: огонь в камине потрескивал, кто-то наверху смеялся, лестницы тихо скрипели под ногами одногруппников, было тепло и так беззаботно. Рон лежал на ковре, закинув руки за голову, и лениво разглядывал потолок. — Я всё равно не понимаю, — сказал он с напускной важностью, — зачем нам вообще готовиться к этому экзамену. Макгонагалл нас любит. Ну… меня — за харизму, Гарри — за героизм, а тебя… Он повернул голову и посмотрел на Гермиону. — …за всё остальное. Гермиона фыркнула, не отрываясь от книги. — Это не любовь, Рон. Это академические ожидания. И если ты их не оправдаешь, никакая «харизма» тебя не спасёт. — Знаешь, — пробормотал он, — порой ты такая же неприятная и въедливая, как Снейп. С дивана донёсся смешок. Гарри сидел, поджав ноги, с кружкой остывшего чая в руках. Он смотрел на них с той самой безмятежной улыбкой, которая появлялась у него редко — только когда всё было… нормально. — Вы идеальны, — сказал он вдруг. — Как старая супружеская пара. — Фу. Даже не думай, — Рон приподнялся на локте, но улыбался. Он помолчал секунду, потом сказал — уже без шутки, почти смущённо: — Зато знаешь… что бы ни случилось дальше, мы всё равно будем вместе. Ну… типа. Вы же понимаете. Гермиона подняла на него взгляд. — Что ты имеешь в виду? Рон пожал плечами — по-детски, неловко. — Ну, там… экзамены, Волдеморт, Министерство, взрослая жизнь — всё вот это. Мы же справимся. Потому что мы — это мы. Гарри не ответил сразу. Он просто кивнул. Гермиона закрыла книгу. В тот момент видела их — верящих, что добро победит, мечтающих о светлом будущем, смеющихся — и почувствовала что-то странное и тёплое, словно мир был правильно собранным механизмом. — Хорошо, что мы есть друг у друга, — сказала она тихо. — Ага, — буркнул Рон и снова уставился в потолок. — Было бы глупо иначе. Огонь в камине треснул громче, дождь за окнами усилился, и Гермиона подумала, что, если бы можно было остановить время, она выбрала бы именно этот вечер. Смех моряков вернул ведьму в реальность. «Если со мной что-то случится… только Рон сможет позаботиться о Гарри». Она написала короткое письмо - отчет о проделанной работе для Министерства.  Крепко завязала на лапке сокола. И отпустила его в небеса. Сокол взмыл над Средиземным морем. Солнце стояло высоко, жар был такой, будто воздух нагревали согревающими чарами и перестарались. Кожу Гермионы пощипывало от зноя, но мазь-защита, приготовленная заранее, спасала. Она всегда брала с собой всё «на всякий случай». А «всякие случаи» преследовали её по жизни чаще, чем хотелось бы. — Дальше — без нас, Мисс. Мы ближе не подойдём. - Моряк с широкими плечами говорил на смеси языков. В его голосе слышалось беспокойство. — Спасибо. Справлюсь. - отрезала ведьма. — Мы вернёмся завтра, — египтянин посмотрел прямо в глаза. — Будем ждать до заката. Если к этому времени вас не будет… - Он не договорил. — Если что случится — я доберусь на ковре-самолёте. - кивнула Гермиона и выудила заклинанием поиска свой будущий транспорт из маленькой дорожной сумки. — Берегитесь. Антирудос не любит людей. Она лишь улыбнулась и развернула ковёр — старую египетскую ткань, пахнущую песком и дымом. Не самолёт — скорее свернутый коврик. Но стоило кожаным сандалям на ее ногах наступить на ткань, коврик отозвался мягкой вибрацией, будто приветствуя путницу. Ковёр поднялся в воздух, унося с собой Гермиону. Лодка отдалялась, море становилось беспокойнее. Впереди волны били о камни Антирудоса — как предупреждение о буйном нраве этой земли, принадлежавшей когда-то не менее темпераментным царям. Ветер был солёным и трепал волосы, застилая глаза и без того непослушными кудрями. Он нес запах моря и поднимал песчинки древнего песка, пережившего столько жизней, видавший падение империй и восхождение великих магов прошлого. Гермиона понадеялась на ковёр-самолёт и приблизилась к берегу настолько, насколько позволял магический барьер: воздух дрожал, будто натянутая струна. Это была едва заметная защита. Она знала, что прикосновение к нему без обряда — больнее Круциатуса. Легкое покалывание на коже было уже вполне ощутимым. Ее ноги встретилась с гребенным волны. Это была не угроза, лишь холодное любопытство. Острав пробовал ее на вкус. Ведьма поняла, что это знак. Пора. Гермиона достала глиняный сосуд и прошептала: Terra concilia, sanguis mundi, concede iter. Сухая земля с материка осыпалась в её ладонь, тепло запульсировало между пальцев. Остров жадно вобрал частицы земли. Вода под ковром вздохнула и расступилась. По поверхности побежали золотые кольца — одно за другим, как дыхание спящего чудовища. Антирудос был не руиной — он был словно поверженный гигант, который всё ещё дышит, но выпил слишком большую дозу напитка живой смерти. Остров встречал её. Сначала был только берег: каменистая линия, разбитая волнами, словно зубы дракона, сгрызающего море. Тропинка вела вверх вдоль склона. Под ногами — мраморная крошка. Мелкая, влажная от капель, как сахар на пирожных в египетских лавках. С вершины открывался вид на Средиземное море. Ослепительный, белёсый горизонт, где солнце бьётся о воду, делая её похожей на жидкое золото. Но глаза тянуло не к морю. К величественному зданию на вершине. это был самый настоящий дворец. Он был не просто построен - он был выточен из самого острова, как будто земля расплавилась однажды под солнцем и застыла в форме, которую выбрала судьба. Белый мрамор, матовый, не полированный, такой, каким его любила Клеопатра. Он не блестел, он светился, как кожа лунной богини. Колонны вздымались, будто копья. На них — барельефы: соколы с распростёртыми крыльями, древние жрецы с клинками, женщины с глазами, смотрящие на мир прямо. Когда-то эта резиденция была символом роскоши, дорогим капризом владычицы Нила. Теперь особняк потерял былую красоту: колонны заросли плющом, статуи у входа потрескались, позолота местами опала. Но внимание Гермионы привлекли далеко не куски отпавшего мрамора и неухоженный сад. Было что-то инородное во всем внешнем виде здания. Крылья на стенах  были рассечены тончайшими линиями рун, и руны эти были не египетские — они цепляли взгляд, будто отпечатки пальцев на зеркале. Кто-то поработал тут изрядно, оставив след, словно подпись художника. Кто-то опасный, носитель черной магии, чернокнижник или ведьма. Остров переписал себя под нового хозяина. Гермиона это сразу поняла, такое влияние могла оказать весьма сильная магия. И кто-то не один месяц творил ритуалы в этих стенах, сомнений быть не могло. Ведьма аккуратно обошла поместье. Она двигалась медленно, как солдат ожидающий нападение врага из засады. Время шло, солнце начало опускаться к линии горизонта.  Надо поторапливаться, в темноте будет сложнее все разглядеть. Не говоря о том, что встретить в темноте хозяина особняка - не самая лучшая идея. Кто знает, что Моаад спрятал внутри. Или кого? Ворота в особняк были не заперты. Даже сигнальных чар не было обнаружено. Складывалось впечатление, что хозяин поместья слишком уверен в себе или слишком глуп. Гермиона, сглотнула вязкую слюну и аккуратно ступила в холодный полумрак. Двери моментально сомкнулись за ее спиной.  Внутри мрамор не отбивал звук шагов — он поглощал его. Потолки казались слишком высокими, как будто пространство раздвинули не архитекторы — магия. Палочка была предусмотрительно выставлена вперед. Звенящая тишина совсем не успокаивала, ведьма слышала ускоряющийся стук сердца в груди. Гермиона сделала глубокий вдох в попытке вернуть самоконтроль. Адреналин предательски плескался в крови, как стая рыбок в горной реке. С этим домом было явно что-то не так. Точнее все не так! Место, где Клеопатра пила из нефритовых чаш и принимала послов, теперь служило другой цели. Какой предстояло выяснить. Но предчувствие неминуемых неприятностей подступало волнами мурашками на затылке. Когда Гермиона пересекла проем внушительной арки, магия мягко коснулась одежды — не атакуя, с незваной гостьей знакомились. Сердце пропустило удар, но быстро собравшись, ведьма окутала себя защитными чарами и пустила по коридору волну сканирующего заклинания. Стены ответили тишиной, безмолвно игнорируя. Гермиона продолжила свой путь. Она оглядывалась, каждый шаг был подобен танцевальному выпаду. Ведьма осознанно меняла траекторию своего движения, чтоб избежать возможных ловушек. А они будут, обязательно. Уж слишком архитектура этого поместья выбивалась из египетских канонов. То, что было женственным и царственным, стало острым и хищным, ненасытным. Лепнина на потолке — вытянулась в формы крыльев, как будто кто-то пытался долго вырваться наружу. Ряды окошек в потолке — стали щелями, как прикрытые глаза дракона, сквозь которые падал узкий красный свет заходящего солнца. Как луч хирургического скальпеля нарезая пол на ровные отрезки. Внутренние сады — перестали быть зелёными. Пальмы завяли, но не умерли  их листья сворачивались в спирали, будто повторяли очертания чёрных рун. И Гермиона впервые за долгое время почувствовала настоящий благоговейный страх. Она была в месте, которое пережило красоту, власть, кровь, предательство, видело императоров, чуму, магов, богов и пережило сотни жизней людей. Магия этого места была настолько древней, что волоски на коже вставали дыбом. Белый мрамор, отшлифованный ветром и временем, тянулся коридорами, уходящими за горизонт. На нём, словно живые сосуды, росли тёмно-зелёные плети плюща. И не намека на жизнь. Этот особняк больше был похож на склеп, чем на резиденцию. Ожидание неизбежной встречи с опасностью обострили все чувства, заставив превратиться в сплошной оголенный нерв. Когда Гермиона шагнула в главный зал, пол словно качнулся, как будто остров проверял её вес. Девушка затаила дыхание. Здесь пахло иначе, воздух принес с едва уловимым дуновением сладковатый и тошнотворный аромат. Вот она - первая ловушка! Шипение нарастающим звуком обволокло коридор. Ведьма среагировала за доли секунды: перед глазами пронеслись ее исписанные мелким по чероки конспекты. Все, что когда-либо Гермиона читала о Египте и проклятьях промелькнуло в голове и преобразовалась в одну нужную именно сейчас мысль. Порча Маат - проклятие древней богини истины, порядка, мудрости и правосудия. Заклятие не убивало быстро - вместо этого с нарастающей силой давило на сердце, медленно и жестоко, пока оно не становилось тяжелее «пера богини». Так гласила легенда. Как же этот извращенный пережиток древней магии чувствуется на самом деле, Гермионе предстояло ощутить на своей собственной шкуре в ближайшие секунды. Неопытный маг попытался бы пробить или рассеять порчу. Гермиона, же внимательно слушала на лекциях, поэтому знала, что с древней магией Египта не воюют. Её перевешивают. Она опустилась на колено, от тяжести в груди, с хрипом вспоминая слова профессора Флитвика: «Не разрушай чары, если не умеешь их создать». Из палочки вырвался мягкий, ровный, сбалансированный свет. Голос ведьмы был низким, уверенным, без лишних эмоций. Эхо разлетелось: -Imitatio Librae. Порча дрогнула, словно чьи-то пальцы ослабили мертвую хватку и выпустили сердце в грудной клетке Гермионы. Ведьма судорожно схватила ртом воздух, из глаз прыснули слезы. Дрожащее тело не хотело подниматься с колен. Страх сковывал мышцы. Понадобилось не меньше десяти минут прежде чем девушка нашла в себе силы встать и сделать шаг вперед. Она продолжила идти. Вторая ловушка не пряталась. Она — нападала. Проклятие ударило в горло, резко, как рыбья кость — простое, грубое, британское Detractio animae. Гермиона слышала это заклинание раньше в подвалах Министерства. Его испытывали на новобранцах в авроры, давали попробовать, как чувствует себя “враг”. Ведьма подняла уголок губ и ее лицо изобразило легкий намек на насмешку. Перед ней вспыхнуло лицо Рона, который задыхался после первого испытания: «Герм… извини… я не могу…». Она тогда стояла над ним и шептала что-то на ухо, чтобы заставить его идти дальше, и поняла — иногда слабость — не в теле, а в воле. Как же много в ее жизни было связано с Роном. Но сейчас не было времени предаваться сентиментальным воспоминаниям слишком долго. Все решали секунды. Гермиона четко и резко крикнула: - Voluntas intacta. Словно рысь, оттолкнувшаяся от капкана, магия вырвалась — диким зверем, разбивая проклятье в пыль из искр. Гермиона провела пальцем по горлу - целое. «Моаад. Ты ставишь силки не для врагов. Для дураков». Этот остров — египетский дом, закрытый британскими ловушками. Любопытно. Складывалось ощущение, что ее появления тут ждали. Отбросив эту нелепую мысль, ведьма пошла дальше. Дворец замечал её присутствие - коридор сужался, потолок опускался. Можно было подумать, особняк принуждал к смирению — как храм, поощрял приклонить колени. Пламя факелов не только давало света — оно бросало тени. Это были сущности, подобные тем, что Гермиона встретила в Александрийской библиотеке. Но эти, сотканные из тьмы создания были слабым подобием библиотечных стражей. По крайней мере так решила для себя ведьма. Шаг за шагом девушка продвигалась вперед. Темная магия ощущалась впереди, как волна от приближающейся бури. Гермиона закатала рукава мантии и продолжала наступать, уверенно держа палочку перед собой. Вдох - шаг, выдох - шаг. Когда-то в подпольных дуэлях Лондона противница — старая ведьма с глазами болотной воды — шепнула, едва избегая летящего ей в грудь Confringo: «Ты не крадешься как лев. Ты атакуешь, как змея из-под коряги». Тогда она подумала, что это обидная шутка. Сейчас — знала: она готова была быть кем угодно, хоть змеей, хоть флоберчервем. Главным было выжить. И Мерлин ее сохрани, этот проклятый особняк чувствовал ее страх. Ведьма могла поклясться, что тени у стен стали больше, когда она поймала себя на трусости. Воздух в сужающемся коридоре стал плотнее, он словно стремился обнять за плечи, хотел почувствовать её пульс. Наконец впереди показался проход, облаченный в форму арки. Зал впереди обещал быть сердцем этого чудовища, прикинувшегося домом. Гермиона поняла по тому, как усиливалось давление темной магии на барабане перепонки, просачивалась в вену за веной, пронизывала позвонки ледяными иглами. Словно кто-то стоял далеко впереди и вытягивал из неё тепло тонкими нитями. Авроры называли это «выставить сети». Магическая тварь не нападала, не шла в лобовую атаку. Вместо этого заманивала, чтобы жертва пришла сама. И кто-то внутри этого поместья сплел такую прочную паутину из темных ритуалов и проклятий, что Гермиона могла только гадать, движет ей желание разгадать очередную загадку, или же она летит как мушка в цепкие лапки темного мага. Гермиона остановилась всего на миг, прислушиваясь к интуиции и голосу разума. «Что бы не скрывалось на острове, это не может быть страшней того, что я уже видела. Вперед». Она не успела закончить мотивационную речь к самой себе. Сердцевина дворца раскрылась. ———————- В мерцании факелов тени уже не казались просто тенью — они жили собственной жизнью, вытягивались, ломались, словно из камня и воздуха вырывались неведомые твари и, наигравшись, снова врастали в стены. Солнце медленно опускалось за горизонт, и темнота не столько наступала, сколько грызла свет по крошечным ломтикам, как шакал, экономящий силы перед финальным броском. Казалось, само небо избегает этот зал: лучи не касались пола так, если бы боялись запачкаться о магию, растекавшуюся по камню и просачивающуюся внутрь. Эти комнаты давно перестали быть просто помещением, они превратились в артерии тёмного сердца, где вместо его камер стучали древние формулы, где слова произносились языками, умершими ещё до того, как кто-то придумал слово «цивилизация». Заклинания в этом доме никто не записывал на доске мелом — их вскрывали, как патологоанатомы вскрывают тела, разбирая по слоям, по структуре, по смыслу; чтоб позже скроить своего собственного Франкенштейна, воскресить то, что должно быть в мире живых. В самом центре зала, там, где руны врезались в мрамор, как когти в живую плоть, горел огненно-красный круг. Это был не просто рисунок - это был разлом. Казалось, сквозь пол проглядывает пропасть, и пламя внизу неторопливо, почти лениво, облизывает её края, ожидая, когда кто-то соскользнёт внутрь. На коленях, посреди этого круга, стоял Драко Малфой - босой, весь в чёрном, молодой и слишком красивый. Среди этого безумия, пахнущего смертью, юноша выглядел как падший ангел. Даже его слишком идеальные черты лица были не подтверждением существования богов, а частью проклятия. Белые волосы отбрасывали мягкие блики, словно лунный песок. Редкий сквозняк, пробирающийся через коридоры, пытался их взъерошить в последнем предупреждении: «Остановись». Но он не слышал, глаза цвета ртути не моргали. Юноша внимал мелочам: каждой чаше, каждой линии рун, каждой искре в огне. Ошибка здесь стоила слишком дорого — жизни. А может быть, и всех жизней, которые он пытался вырвать у судьбы. — Пора, — тихо сказал Драко себе и теням, что продолжали плясать вокруг, как стая бесов. Он положил Книгу Мёртвых в центр круга. Медленно, почти торжественно, как жрец, вынимающий сердце из груди жертвенного быка. Страницы были настолько чёрными, что свет отказывался к ним прикасаться, будто тьма веками выжигала из них любые пигменты, оставить лишь пустоту. Найдя нужное место, чернокнижник остановился. Воздух у него за спиной едва заметно дрогнул. В арке показались две пары огромных эльфийских ушей и четыре круглых глаза — осторожные, блестящие, как у детей, выглядывающих в щёлку спальни родителей. Домовые эльфы. Их никто не звал — они пришли сами. Эти маленькие и верные слуги никогда по-настоящему не боялись смерти. Они боялись потерять мальчика, которому служили не за деньги, а по договору. И потому, что он, был единственным наследником рода, которому эти домовики принадлежали каждой искрой своей магии. Они переглядывались, ища спасение в глазах друг друга. Но в итоге опустили головы и исчезли, ускользнув прочь — позорно спасаясь в Меноре. Эльфы не могли помочь, и это бессилие жгло их изнутри сильнее любых обетов. Драко Малфой стоял у самого чрева преисподней и при этом не пытался выглядеть ни героем, ни жертвой. Он был тем, кто бежал на перегонки со смертью. Магия в его теле дрожала в унисон с рунами, уши закладывало от давления силы, будто он стоял на самой кромке пустоты и делал шаг не вперёд, а вниз. Но не чтоб упасть - чтоб воспарить. Изящным жестом руки волшебник высвободил из под мантии изумрудную маску в форме львиной головы. Драко прикрыл глаза и надел маску Сехмет. Это было не украшение, не музейный экспонат — древняя реликвия, позеленевшая, как старый металл, с раззявленной пастью и заострёнными клыками, созданная не для защиты, а для хищного укуса. Артефакты такой силы могли сожрать душу целиком и не подавиться. Пустые глазницы маски ловили отблески факелов, и тени, скользящие по лицу Драко, казались не игрой света, а живыми сущностями, что спорят, кому из них он достанется. Сехмет не молились, ей не кланялись. Этой богине веками приносили себя в жертву. И юный Малфой это понимал, как никто другой. Клинок Гора лежал на его предплечье. Черный камень словно дышал, выдавая из себя волны жара, разъедающего кожу, как если бы лезвие было отлито из раскалённого вулканического стекла. Драко поднял кинжал. В этом движении не было ни тени сомнения, ни тени страха. Лезвие встретилось с белой кожей. Полилась кровь, кинжал рассекал не плоть —он разрезал судьбу. Кровь выступила ярко-алой, густой дугой. Некоторые истекают кровью и умирают тихо. Эта рана в свою очередь пахла войной, битвой между телом, сражающимся за жизнь, и самой смерью, предвкушающей пир. Капли одна за другой падали в чаши, ложась внутрь, словно чёрный жемчуг в раковине. И каждая руна в камне чаш начала вспыхивать мягким светом из глубины, как если бы в них влили раскалённое золото. Факелы захрипели огнём, рассыпая столбы красных искр. Стены чуть дрогнули, и древняя магия медленно, но неумолимо пришла в движение. Волшебник заговорил. Это не была латынь. Слова прозвучали на языке, которому не учат в Хогвартсе. Так говорили боги, а за ними повторяли люди. Эти строки передавали через века, чтоб они прозвучали вновь. — Sa-hem n’ Seshmet. Sa-hef em rem. Sa-nekht en nesu. Каждый слог бил в пространство, как удар клинка по камню. Каждый звук оставлял трещину в самом фундаменте этого особняка. Изумрудная маска Сехмет ожила. Пустые глазницы медленно наполнились янтарным светом, словно кто-то сыпал в них золотой песок. Клыки блеснули, чуть вытянулись, выжидая момент. И богиня ответила. На секунду мир вокруг замер, как море перед тем, как на него обрушится цунами. Драко на секунду показалось, что даже время замедлило свой ход. В ушах шуршали пески пустыни. Это было похоже на приближение откуда-то издалека миллионов невидимых ног, оставлявших следы на его нервах. Огонь в рунах вспыхнул не вверх, а ворвался внутрь пламенем, уходящим в глубину. Чёрное и золотое разлилось по полу, как лавина, медленно сползающая по горам, и в центре круга поднялся вихрь — тёмный, цвета обсидиана. Печать Фараона качнулась. Драко почувствовал этот сдвиг, как долгожданный треск старых кандалов. Наконец! У него получилось! И именно в этот миг торжества он ощутил присутствие чужого. Маг резко развернулся. Министерская крыса! Его дыхание не сбилось с ритма, пальцы по-прежнему крепко сжимали клинок. Но Драко понял свою ошибку. — Поздно, — выдохнул он сквозь малахитовую пасть Сехмет, и это прозвучало как признание поражения. Дверь сорвалась с петель. Заклинание ворвалось в зал, как падающая звезда, оставляя за собой шлейф искр. Малфой не отпрянул — скорее точно увернулся от атаки, как змея, выскальзывающая из петли охотника. Ритуал сорвался. Кровь в чашах резко вскипела, руны вспыхнули бледно-зеленым светом; маска зашипела, будто раскаленный камень сбрызнули водой. И тогда Драко принял решение, единственное, которое оставалось. Он хлопнул в ладоши. Сияющие золотом массивные Браслеты Тота на его запястьях вспыхнули ослепительным светом. Волна силы сорвалась с них и ударила по залу. Сначала по стенам, потом — по самому острову. Антирудос сжался, как зверь, который в последнюю секунду захлопывает пасть. И мир снаружи перестал существовать.  Остались только: след от чёрной магии на руках, дрогнувшая, но не сломанная печать Фараона и двое, которых даже богиня войны почему-то решила не забирать с собой.