Мертвые души

Акт ||  Надежда Глава 32   ДУЭЛЬ  Прошёл месяц — тихий и в то же время пугающе насыщенный. Дни тянулись вязко, медленно, как густой мёд, но внутри каждого скрывались острые, болезненные кристаллы: разговоры, открытия, тренировки, сомнения. Печать Фараона держала их в плену, и время внутри поместья текло иначе — глубже, тяжелее, словно воды Нила в сезон разлива, когда река выходит из берегов и меняет саму землю. И всё же этот месяц принёс больше, чем казалось возможным. Они нашли недостающие тексты. Из обрывков легенд, полустёртых упоминаний и фрагментов древних комментариев Драко ещё год назад сложил описание ритуала, которым жрецы Осириса пользовались, чтобы увидеть души умерших в Реке Мёртвых. Тогда он искал способ вернуть душу отца после поцелуя дементора — отчаянно, почти безумно. Но очень быстро понял: утраченное не вернуть. Некоторые двери открываются только в одну сторону. Теперь же — вместе с Гермионой — они разбирали древние рисунки, схожие с ритуалом призыва мёртвой души. Линии были резкими, символы — тревожно знакомыми, а смысл — пугающе ясным. Чтобы встретить душу, покинувшую этот мир, необходимо было пройти через Врата Осириса. Не символически и не метафорически, а буквально — шагнув туда, где граница между живыми и мёртвыми истончалась до опасной прозрачности. Врата требовали три ключа. Книгу Мёртвых. Чёрный песок. Факел Судьбы. Каждый из этих предметов был не просто редкостью. Каждый хранил в себе древнюю магию — капризную, жестокую, не прощающую ошибок. И каждый из них имел цену, которую нельзя было заранее предвидеть. Это приключение могло стать последним а их жизни. Осознание пришло внезапно — тяжёлое, почти оглушающее. Свиток выскользнул из пальцев Гермионы и мягко упал ей на колени, словно сам выбрал момент быть отпущенным. — Драко… — её голос дрогнул, застряв где-то между смехом и недоверием. — Ты… ты серьёзно всё это украл? Он сидел у окна, в полутени, где свет ламп растворялся в ночи. Пальцы лениво перебирали золотую цепь, снятую, судя по виду, с какого-то древнего саркофага. На лице мелькнула тень привычного высокомерия — но не резкая, а почти домашняя, знакомая. — Я предпочитаю термин «предварительно позаимствовал», — отозвался он с лёгкой улыбкой. — Не люблю приходить на ритуалы с пустыми руками. — Ты обокрал половину Египта, — сухо заметила она. — Всего лишь его самую интересную часть. Гермиона покачала головой, но в груди у неё тепло защемило. Эти разговоры. Этот тон. Словно между ними существовала жизнь вне ритуалов, вне боли, вне постоянной угрозы — короткие островки нормальности, за которые хотелось цепляться. — Драко, — сказала она мягче, — ты же не знал, что всё это понадобится? Он замолчал. Его взгляд стал глубже, серьёзнее, словно он на мгновение позволил себе быть честным — не с ней, а с самим собой. — Нет, — признал он. — Я не знал. Пауза растянулась. — Но что-то тянуло меня к этим артефактам, — продолжил он, медленно подбирая слова, которым в его мире редко находилось место. — Как будто… — он поморщился, — как будто меня направляли. Гермиона замедлила дыхание. — Ты хочешь сказать… боги? — Я хочу сказать, — он поднял на неё взгляд, спокойный и внимательный, — что слишком много совпадений на одну жизнь. Даже для меня. Гермиона не верила в пророчества. Не верила в судьбу. Но она чувствовала — здесь было нечто большее, чем логика. Остров. Взрыв чаши. Ритуальные видения. Знаки. И его имя, вписанное в её кровь так, что оно отзывалось болью при каждом воспоминании. Она присела рядом, снова разглядывая папирус. — Остался один месяц, — сказала она тихо. — Потом мы снова попробуем снять Печать. — И Моаад попробует нас убить, — сухо добавил Драко. — Очень изящно, разумеется. Она приподняла бровь. — Насколько он опасен? Гермиона догадывалась, что ответ ей совсем не понравится. Это было очевидно. Моаад был потомком древнего и могущественного рода. И одним богам известно какие артефакты и чары в его распоряжении. Она не раз задумывалась над тем, насколько опасным будет встреча с египтянами. Биться предстояло на чужой территории, вдвоем против сил в разы превосходящих количеством. Это было безумием. Хотя что можно было назвать «нормальным» в ее жизни? — Мы на его территории, — повторил ее мысли Драко, поднимаясь. Его фигура замерла у стены, напряжённая, собранная, как у полководца перед битвой. — Он хитер и тщеславен. И я гарантирую: Моаад воспользуется чужими руками, чтобы избавиться от нас. — Работники Египетского Министерства? — уточнила она. — И не только, — он перевёл взгляд на Гермиону. Между ними повисла пауза. И само поместье замолчало вместе с ними. Гермиона погрузилась в воспоминания, лишь на мгновенье. Ей был знаком этот вкус страха на языке. Точно также она ощущала его перед финальной Битвой за Хогвартс. Но тогда ее друзья были рядом: Рон, Гарри, Нейвил, Луна. Сердце сжалось от боли. Она поморщилась, как будто кто-то отодрал пластырь, присохший к старой ране. Это не ускользнуло от цепкого взгляда серых глаз. — Ты должна быть готова бежать без меня. У неё перехватило дыхание. Гриффиндорка внутри уже подняла голову, готовая возражать, но его ладони обхватили её лицо — крепко, уверенно, не оставляя пространства для протеста. — Не спорь, — сказал он тихо. — Это может случиться. И я хочу, чтобы ты была готова к любому исходу. Он смотрел на неё так, как смотрят на уходящее солнце — зная, что оно может не вернуться. Она была такой красивой, невероятно чарующей в своем упрямстве. Драко не мог вспомнить, когда он так внимательно разглядывал чье-то лицо. Если бы его спросили, сколько веснушек на ее вздернутом носу, он бы назвал точную цифру не колеблясь. Восемь на носу и тринадцать на щеках. Драко знал, как она поджимает уголки губ, когда нервничает и выходит из себя. Это его веселило. Так же он точно знал, где именно на ее шее находится то самое место, от поцелуя которого ее колени подгибались, а сердце начинало биться в ритме галопа стаи кентавров. В ней было много всего, что притягивало его внимание. Расплавленное золото глаз завораживало. Иногда ему казалось, что в этом есть какая-то магия. То как она смотрит, как вспыхивает от злости и негодования. Как она пытается контролировать ураган эмоций внутри, но безуспешно поддается натиску чувств. Она была слишком жива, слишком беззащитна в своей естественности порывов. Возможно именно по этому ее отметили Боги этой проклятой египетской земли. Гермиона закрыла глаза и коротко кивнула. Спорить не имело смысла. Он всё равно настоял бы. — У меня есть идея получше, — сказала она и поцеловала его тёплую ладонь. — Тренировки? Он кивнул. Это было продуктивнее споры. Но в его серых глазах вспыхнул коварный, почти хищный огонёк. — И очень жёсткие. Добавил Драко, как бы идя на компромисс. ————- Жизнь внутри поместья изменилась. Она сорвалась с места и понеслась — стремительно, почти без пауз, как золотой снитч, вырвавшийся из ладони. Дни превратились в цепочку повторяющихся действий. Ритуальный зал — напоить чаши. Зал приёмов — быстрый завтрак, на ходу, между свитками и заметками. Бассейн — тренировка. Чай в саду. Тренировка. Ужин. Тренировка. Иногда Гермионе казалось, что поместье дышит вместе с ними, подстраивается под этот ритм — напряжённый, тревожный, почти военный. Глубокая тёмная вода стала ареной. Здесь они учились драться под водой, задерживать дыхание до боли в груди, использовать магию в замедленном пространстве, где каждое движение требовало расчёта. Заклинания глохли, жесты искажались, и тело становилось главным инструментом. Гермиона плавала быстро, яростно. Её тело резало воду, как нож, мышцы работали чётко, без суеты. Иногда она ловила собственное отражение в колышущейся глади — сильную, собранную, почти чужую себе прежней. Ее мышцы возвращали привычную упругость и выносливость. Как же было приятно, снова чувствовать эту тянущую боль после тренировок, слабость в теле, но кристальную чистоту в голове. Драко двигался иначе. Экономно. Точно. Почти лениво. Он не тратил сил на лишние движения, словно знал заранее, где она окажется через секунду. Они сталкивались плечами. Хватали друг друга за запястья. Ныряли. Тянули вниз. Отталкивались от каменных стен и уходили в глубину, где давление сжимало грудь и мысли становились простыми, как удары сердца. Иногда он перехватывал её слишком резко — и она злилась. Иногда она отвечала грубо — и он усмехался даже под водой. Они выныривали, захлёбываясь воздухом и смехом, отплёвываясь от воды, которую сами же подбрасывали в воздух чарами. — Ты опять оставляешь правый бок открытым, — сказал он однажды, проводя ладонью по её плечу, будто случайно, но слишком медленно. Он делал так, зная, что ее тело отреагирует волной мурашек. — Ты слишком самоуверен, — ответила она, перехватывая его руку и резко утягивая под воду. Он не сопротивлялся. Это была странная, почти опасная интимность. Телесная. Боевая. Интуитивная. Как-то , лежа на тёплом камне у края бассейна, Гермиона поймала себя на мысли: в обычной жизни у них бы не было шанса узнать друг друга. Точно не так, как сейчас. Она вспомнила себя другой — слишком сфокусированной на учебе и друзьях, слишком занятой чужими драмами и результатами экзаменов. Вспомнила его — холодного, отстранённого, с идеально выстроенной бронёй. Там они бы прошли мимо. Здесь — они знали, как бьётся сердце друг друга под водой. Знали, сколько секунд каждый может не дышать. Знали, как держать — и когда отпускать. Они жили, как два человека на маленьком острове на краю мира. Вне времени. Вне новостей. Вне привычных координат добра и зла. И чем дольше тянулся этот месяц, тем отчётливее Гермиона понимала: если этот мир однажды рухнет — она будет помнить не боль в мышцах после ритуалов, не жжение рун на коже и даже не страх перед богами. Она будет помнить это. Их разговоры. Тихие, опасные, невозможные в любом другом месте. Гермиона долго молчала. Вода в бассейне почти успокоилась, стала тёмной, зеркальной. В ней отражались колонны, звёзды, обломки света — будто это было не помещение, а колодец, уходящий вглубь мира. Она смотрела на своё отражение и вдруг с пугающей ясностью поняла, что за последний месяц оно изменилось. Лицо стало строже. Взгляд — внимательнее. В нём поселилось то, чего раньше не было: сомнение. Она вспомнила Хогвартс, последний курс. Чёткие правила, ясные границы, уверенность в том, что если поступать правильно — мир обязательно ответит тем же. В настоящем же один невероятно красивый и невыносимо уверенный слизеринец переворачивал с ног на голову все ее моральные устои. Они часто вот так просто начинали говорить о сложном, о том, где не было и не могло быть согласия между ними. Ведьма устало выдохнула, продолжая затянувшийся разговор. — Ты всегда говоришь так, — сказала она наконец, не поднимая глаз, — словно у людей не было выбора. Драко не сразу ответил. Он сел на край бассейна, свесив ноги в воду, и только потом медленно повернул к ней голову. Мокрые светлые волосы были зализаны назад. Он всегда выглядел собранным — даже сейчас, даже здесь. Эта безупречность раздражала и притягивала одновременно. Его широкая спина, чётко очерченные мышцы — всё это на секунду сбило её с мысли. Гермиона поймала себя на этом и почти разозлилась на себя. Его чуть хрипловатый после тренировки голос вернул её в разговор. — Потому что у многих этого выбора не было. Он говорил без злости. Без защиты. Как человек, который слишком давно перестал оправдываться — и перед другими, и перед собой. — Выбор звучит красиво, — продолжил он, — когда ты стоишь в стороне. Когда у тебя есть Министерство, Орден, союзники, вера в то, что кто-то придёт и спасёт. Надежда. Он сделал паузу — не для эффекта, а потому что слова требовали воздуха. — Но когда к тебе приходят ночью и говорят: либо ты с нами, либо твоя мать умирает первой — это уже не философия. Гермиона сжала губы. Перед глазами всплыли лица. Списки погибших и те, кто виноват в их смерти. Гермиона не чувствовала жалости к убийцам. И бросала слова, как клинки в мишень. — Значит, ты считаешь, что они невиновны? — спросила она громче, чем собиралась. — Я считаю, что большинство из них не были фанатиками, — ответил Драко. — Они были трусами. Родителями. Сыновьями. Людьми, которые хотели дожить до утра. Он посмотрел в воду, словно там можно было увидеть ответы. — Волдеморту не нужны были идеологи. Ему нужны были заложники и солдаты. Гермиона резко вдохнула. — Но были те, кто ему верил, — возразила она. — Кто наслаждался этим. Кто убивал, потому что считал себя выше других. Она вспомнила заклинания, произнесённые с улыбкой. Черные кудри Беллатрисы, кривой оскал Долохова. Смех егерей, гнавших ее по лесу. Глаза, в которых не было ни страха, ни сомнений. — Были, — кивнул он. — И они — меньшинство. Самые громкие фамилии и имена. Самые заметные и жаждущие славы. Но удобно же ненавидеть всех сразу не различая? И не утверждай обратное. Гермиона не отступала. Она снова и снова сыпала аргументами. — Но система держалась не на них. - Она яростно тряхнула головой и капли воды полетели в разные стороны. — Это не оправдание. — Я и не оправдываю, — он поднял на неё глаза. — Я объясняю. Драко сел так, чтоб видеть лицо Гермионы лучше. — Ты знаешь, как выглядело это “предложение”? — продолжил он. — Прими метку — и твой дом останется цел. Откажись — и мы сделаем так, чтобы ты видел, как умирают все, кто тебе дорог. Или еще хуже. Знаешь, Грейнджер, есть вещи куда страшнее смерти. Внутри у неё что-то оборвалось. Не логика. Не аргументы. А то человеческое, что всегда отзывалось болью. Ведьма чувствовала, что сейчас он рассказал ей свою историю. Он признался в том, что принадлежало только ему. Вернулся в то время, когда мальчик Малфой должен был убить Дамболдора или принести себя и всю свою семью в жертву. Но отчаянная гриффинорка внутри сорвалась и сказала за нее то, что она не хотела произносить в слух. — Тогда надо было умереть, — прозвучало это тихо, но твёрдо. — Лучше погибнуть, чем стать частью этого. Драко замер. В его глазах мелькнули опасные тени. Он медленно приблизился к ней. Эти его движения напоминали повадки большой хищной кошки перед прыжком. — Это очень гриффиндорский ответ, — сказал он без насмешки. — Красивый и благородный в теории. Пауза. — И абсолютно бесполезный для тех, у кого на руках младенец. Её пальцы сжались в кулак. Она вспомнила, как держала раненых. Как не успела спасти, тех кого должна была. Как каждый раз думала: если бы я пришла раньше. И жгучую ненависть к Пожирателям смерти. — Ты хочешь сказать, что жизнь любой ценой — это правильно? — Я хочу сказать, что жизнь — это ценность, — ответил он. — Даже если она принадлежит убийце. Даже если она куплена страхом и деньгами. Человек имеет право жить. Гермиона бросила взгляд, в которой было больше боли, чем злости. — А как же те, кого они убили? — спросила она. — Те, чьи жизни они обменяли на свои? — Их кровь — на руках тех, кто создал этот выбор, — холодно сказал Драко. — Не на руках тех, кого загнали в угол. Хотя это тоже выбор. Она резко встала. Вода стекала с её ног, оставляя тёмные следы на камне — как доказательство того, что этот разговор был настоящим. — Нет, — сказала она. — Каждый человек отвечает за свои поступки. Даже в аду. В памяти всплыли безжизненные и израненные фигуры Люпина и Тонкс, уже мертвые, но все еще держащиеся за руки. Она вспомнила какой выбор сделали родители Гарри. Лица отдавших жизни за победу над Темным Лордом бесконечным рядом проплывали в памяти. Она сжала кулаки, резко встала и схватила халат. — Нет. Иначе мы оправдаем всё. Любую жестокость. Любой террор. Драко поднялся следом. Они стояли слишком близко для спора и слишком далеко для примирения. — Ты веришь в самопожертвование, — сказал он тихо. — В то, что человек должен сгореть, чтобы мир остался чистым. Ты готова умереть, чтоб жили другие. — Я верю, что кто-то должен остановить зло, даже если это стоит ему жизни, — ответила она. — Иначе зло победит. Он усмехнулся — устало, почти горько. — Зло побеждает именно тогда, когда умные люди выбирают смерть вместо выживания. Между ними повисла тишина. Тяжёлая. Не примиряющая. Такая, после которой оба понимают: этот разговор они ещё продолжат — просто не сегодня. Он просто иссяк — как воздух в лёгких после долгого погружения. Они разошлись молча, каждый унося с собой собственную правду, тяжёлую и неуступчивую. ————— Гермиона долго не могла уснуть. Дом дышал вокруг неё — медленно, глухо, будто огромный зверь, свернувшийся кольцами под камнем. Где-то далеко шумела вода, ветер терзал занавески. Ночь была тёплой, но внутри у неё оставался холод. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту, в которой всё ещё проступали очертания бассейна, отражение колонн в воде, его силуэт — слишком спокойный, слишком уверенный. Он не прав, сказала она себе сразу. Резко. Почти зло. Как заклинание, которое нужно повторять, чтобы оно сработало. Не прав. И всё же… Мысль не хотела умирать. Она вспомнила войну — не так, как о ней писали потом, не как о цепочке героических решений. А как о бесконечном выборе между плохим и ещё худшим. Как о ночах без сна, когда приходилось решать, кого эвакуировать первым. Кого оставить. Кого не успеют спасти. Я всегда знала, что правильно, - думала она. - Всегда верила, что если выбрать верное — мир выправится. Так учили книги. Так учили профессора. Так она учила себя сама. Но война не спрашивала о правильности. Она спрашивала о выживании. Если бы она была вынуждена принять метку… Мысль была отвратительной. Она хотела вытолкнуть её прочь. Но та возвращалась. — Нет, — прошептала Гермиона в темноту. — Это ложная логика. Это путь к оправданию зла. И всё же внутри что-то отзывалось. Драко говорил не как палач. Он говорил как свидетель. Как человек, выросший внутри системы, где выбор был роскошью, доступной немногим. Он часто напоминал ей об этом. То как он легко умел скрывать боль и любые проявления чувств и эмоций говорило за него. А если бы это была я? Мысль пришла внезапно — и ударила сильнее любых аргументов. Если бы к ней пришли ночью. Если бы сказали: либо ты с нами, либо погибнет Гарри или Рон. Или родители. Смогла бы она умереть? Она смогла бы. Но видеть, как мучают или убивают их - нет.  Она сжала пальцы в простыне. Я бы сопротивлялась, сказала она себе. Я бы нашла выход. Северус смог, он был героем, был Пожирателем, шпионом.   Но голос внутри был тише и честнее: А если бы выхода не было? Гермиона закрыла глаза. Она всегда верила в жертву. В то, что кто-то должен заплатить, чтобы мир остался целым. И чаще всего этим «кем-то» оказывалась она сама. Она пожертвовала памятью родителей, когда это было нужно. Она прикрывала спины Рона и Гарри в сражениях. Ее чуть не изнасиловали тогда в лесу, когда схватили егеря. Волна холода пробежала по телу. Но Драко говорил о других. О тех, кто не был готов умереть красиво. О тех, кто хотел просто дожить до утра, кто спасал семью. Имею ли я право судить их? Имею ли я право требовать от них того, на что сама, возможно, решилась бы? Мысль была опасной. Она расшатывала фундамент. Она выросла на сказках и легендах о славных героях, которые всегда делали правильный выбор. Но что, если не обязательно быть героем. Гермиона резко села. — Нет, — сказала она вслух, уже увереннее. — Если мы перестанем верить в ответственность, всё рухнет. Но даже произнеся это, она поняла: её вера больше не была цельной. В ней появилась трещина. Не сомнение в добре. А сомнение в простоте зла. Она вспомнила его взгляд — не оправдывающий, не просящий. Просто знающий. Мы смотрим на одну войну с разных сторон, поняла она вдруг. И, возможно… правда не принадлежит ни одному из нас полностью. Эта мысль не принесла облегчения. Только усталость. Гермиона легла обратно, уставившись в потолок. Я всё ещё верю, что зло нужно останавливать, подумала она. Даже ценой жизни. Но впервые за долгое время добавила — почти шёпотом, почти с болью: Я просто не готова жертвовать твоей жизнью. —————— На дуэль она вызвала его сама. Приказала встретиться в Зале приёмов — коротко, без объяснений. Когда Драко вошёл, Гермиона уже ждала. Ее волосы нервными кудрями топорщились в стороны, глаза искрились от предвкушения боя, на губах была легкая улыбка. Не мягкая, это был вызов. Весь ее внешний вид говорил о этом вызове. Драко уловил исходящие от нее вибрации. Это возбуждало. Грейнджер в своем яростном и праведном огне была крайне соблазнительна. Ее сила и решимость искушали пробить эту оборону и уложить ее на лопатки. Показать ей, кто тут главный. Это было заманчиво. Черти начали свою пляску, разжигая угли внутри него. Она сбросила оранжевую мантию на камень. Подняла палочку. — Готов? — спросила она, наклонив голову. В её голосе мелькнула знакомая дерзость. — Маглорожденная ведьма сейчас надерёт твой чистокровный зад. Он усмехнулся, обнажив зубы в хищной, почти мальчишеской улыбке. Так он улыбался на школьных матчах по квиддичу.  — Небрежная уверенность тебе идёт, Грейнджер. Пауза. — Но я обязан предупредить: я не стану применять всё, что умею. Я не хочу испортить это милое личико. — А ты попробуй, — ответила она спокойно. И встала в боевую стойку, дразня его. Она знала, как нужно посмотреть на него, чтоб серебро глаз вспыхнуло молниями, как грозовое небо перед штормом. И дуэль началась. Не медленно. Не с осторожности. А взрывом. Гермиона ударила первой — золотым заклинанием, острым, как клинок. Драко парировал так быстро, что воздух дрогнул вокруг его плеч, словно пространство не успело за движением. Он ответил серией коротких, простых, но  точных атак — каждая была выверена так, чтобы сбить её с ритма, но не убить. Начали со школьных заклинаний. Профессор Флитвик был бы очень горд своими учениками. Магия воздуха пошла в ход первой. Она уходила влево, вправо, почти танцуя. Её волосы взметались, как тёмный огонь. — Ты ускорилась, — бросил он между ударами. — Ты… отстаёшь, — ответила она и вбила в него взрывное Impulso. Драко отбросило назад. Он устоял, отряхнул рубашку, будто это была досадная мелочь, а не реальная угроза его костям. — Это уже война? — спросил он небрежно. — Это разминка. Он вскинул палочку, и коварно улыбнулся. Гермиона поняла, что сейчас будет что-то намного серьезнее, выходящее за рамки школьной программы. Их магия столкнулась. Свет против тени. Огонь против льда. Искры резали воздух, удары сотрясали камень. Гермиона вбила заклинание в мрамор — пол под ногами пошёл трещинами, как пересохший песок пустыни. Драко ответил тёмным щитом — плотным, почти живым, поглотившим пыль. Ведьма уловила удивление на его лице. Малфой явно не ожидал, что ей знакомо это египетское заклятие. — Очень хотела его испробовать! — крикнула Гермиона, уклоняясь от алых искр. — Ты читаешь книги из моей библиотеки, — отозвался он. — Не забывай.  Ведьме понравился эффект, произведенный древним египетским заклинанием. Она наткнулась на него давно, когда искала все возможные упоминания Сета. Но времени порадоваться новому проклятью в арсенале Малфой ей не предоставил. Он был точен, элегантен в движениях и смертельно опасен. Но каждый раз, когда проклятье могло попасть прямо в неё, — он замедлялся. Уводил кисть. Сдерживал силу удара. И она поняла. Он боится ранить её. Не абстрактно — по правилам дуэли. По-настоящему. Животным страхом, который нельзя спрятать ни за холодностью, ни за аристократической небрежностью. Это было унизительно, но приятно. — Драко! — выкрикнула она, перехватывая его очередной удар. — Ты сдерживаешься! Он остановился. Палочка дрогнула в его пальцах. — Я не могу… — выдохнул он. — Гермиона, я… когда вижу, что ты передо мной, я не вижу врага. Она сделала шаг вперёд. Магическая пыль вокруг них осела, будто устала от боя. — И это хорошо, — сказала она тихо. — Мы не должны быть врагами, - заправила за ухо выбившуюся прядь волос. — Но мы должны быть бойцами. До конца. Её ладонь коснулась его щеки — тёплая, пахнущая солью и лотосом. — Ты не ранишь меня, — сказала она уверенно. Его пальцы сжали её запястье — горячо, почти болезненно. — А ты можешь ранить меня, — ответил он. — Мгновенно. Без заклинаний. Слова повисли между ними. Тяжёлые. Честные. Сильнее любой магии. Их взгляды сцепились. Пыль медленно оседала на камень, будто мир выдыхал после удара. Воздух всё ещё дрожал, искрился остаточной магией — плотной, горькой на вкус. Драко опустил палочку сократил расстояние между ними до опасного минимума. Гермиона почувствовала жар, исходящий от него. Адреналин схватки гнал кровь по венам, как разлившуюся реку. Она всё ещё дышала тяжело, неровно. — Я выиграла, — сказала она с ленивой, почти дерзкой улыбкой, вытирая мокрый нос тыльной стороной ладони. — Только потому, что я позволил. Его руки легли на её талию — уверенно, без вопроса. — Какая ты горячая, Грейнджер. Расстояние исчезло. Совсем. Она ощущала стук его сердца сквозь тонкую ткань рубашки. Её руки сами поднялись, вжимаясь в жёсткую спину, будто искали опору. — Я думал только о том, как быстрее прижать тебя к полу. Его губы накрыли её — жадно, без осторожности. По телу разлилось дурманящее чувство лёгкости, почти потери веса. Гермиона знала это ощущение: момент, когда контроль ускользает. От силы его рта, от напора, с которым он вторгался в её пространство. Это была атака — прямая, без обходных манёвров, сокрушающая защиту. И она позволяла ей случиться, растворяясь в мягких, накатывающих волнах желания. Она торопливо высвободила края его рубашки из-под ремня. Драко помог, расстёгивая пуговицы, не отрываясь от поцелуя. Её пальцы впились в его бледную кожу. Его возбуждало это превращение — правильная, собранная Гермиона Грейнджер исчезала, уступая место чему-то дикому, жадному. Желание делало хорошую девочку бестией. Он развернул её лицом к стене, откинул волосы и прижался губами к изгибу шеи. Гермиона застонала, прогибаясь, прижимая бёдра к холодной пряжке ремня. Узкие джинсы подчёркивали каждую линию. Одной рукой он расстегнул пуговицу, другой сжал её волосы на затылке. — Ты моя. Я не отдам тебя им, поняла! — слова прозвучали как обещание и как приказ одновременно, горячим шёпотом обжигая ухо. Его рука скользнула внутрь, от молнии вниз, раздвигая мягкую ткань, находя её там, где она давно его ждала. Ей нравилась его грубость, его напор, то, как он вжимался грудью в её спину, лишая пространства для отступления. Его руки сводили с ума, поцелуи уносили за пределы комнаты, времени, здравого смысла. Гермиона тонула — безвозвратно — в жаре тел и резких движениях бёдер. Она не заметила, когда её джинсы оказались на полу. Время теряло вес, когда он входил в неё. Каждый раз внутри что-то дрожало, будто маленькие когти скребли изнутри, вызывая судорожный отклик. Границы стирались. Невозможно было понять, где заканчивается она и начинается он. Драко проводил поцелуями линию вдоль её позвоночника, тяжело выдыхая в такт движениям. Стена под её ладонями была шершавой — как его язык, и твёрдой — как его живот, расчёрченный мышцами. Мысли исчезали, вытесняемые его присутствием. Волна дрожи поднималась снизу, требуя выхода. И она не сопротивлялась. Гермиона выдохнула его имя — хрипло, из самой груди, растекаясь в его руках, как расплавленный воск. Он ждал её. Терпеливо. Чтобы затем самому сорваться, излившись теплом между её ног. И в этот миг казалось, что так и должно быть. Что иначе и быть не может. Что весь мир сузился до двух тел, липких от пота, тяжело дышащих, сотворивших чудо без магии и палочек. Чудо — простое, древнее, доступное даже маглам.