Придёт серенький волчок

Виннииииииииииииииииииииииииииии Виннииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Ви... Ручеёк прорезает почти растаявший южный снег, сбегает вниз по улице, звеня грязной водой после долгой зимы. В этом году особенно долгая, но кажется, что так с каждым новым. Виннииииии смотрит на ручейки, переминаясь кроссовками в луже, у ноги мокрые насквозь и выражение обеспокоенной нервозности, въевшиеся в кожу лица. Вокс оглядывается через плечо, а потом через другое; за его спиной бесконечные высокие стены больницы, но у Вокса не хватает концентрации, чтобы подумать, как она закрывает всё небо и поглощает всю землю и самого малыша Винни, стоящего на пороге с заключением в руках. — Ну как? — Валентино чавкает жвачкой, чавкает диетической колой, которую держит в руках. Чавкает воздухом и собственной слюной, которую глотает до того, как разомкнуть напомаженные блеском губы. Он всегда дерёт корочки с губ, проглатывает их и ждёт, пока снова будет что драть. — Как я и думал. У Винни диагноз в кармане, а ему всего семнадцать. Винни страдает (или наслаждается) СДВГ, но врач в этом не виноват, просто в Винни сломалось что-то ещё до того, как он родился. Кто-то бросил лом в генетическую лотерею и разломал линию судьбы. Иногда Аластор водит по ладони Винни, пытаясь читать её рельеф и натыкаясь в итоге на старые шрамы. Вот Винни прижёг утюгом ладонь. оставив пятнышко на линии жизни, а она уже у него коротенькая-короткая, уходит куда-то за ладонь и пропадает на тыльной стороне. Его кожа бледная как пергамент. Его глаза красные как воспаление недосыпа. — Вот же сука, — шипит Валентино, пока его руки тянутся, чтобы крепко-крепко сжать Вокса, сцепить его спину со своей грудью и не отпускать, даже если будут душить обоих и отбирать. — Этот врач некомпетентен, — говорит Аластор, хотя врач и не виноват, а это всё ошибка только в Виннииииииииииии Винниииииииииииииииииииииииии Это у него концентрация умирает примерно каждые десять секунд, но он не может знать этого, потому что никогда не досчитывает до девяти. Один. Два. Три. Четверть часа проходит с тех пор, как они едут вперёд по бесконечной весенней дождливой пустоте, разрушая домики для ручейков из талого снега. Шины шуршат в бесконечную темноту поздних закатов. Винни смотрит в окно на удаляющуюся заправку, чавкает хот-догом и воняющим тряпками американо. Это традиция, потому что ему нравятся ритуалы и традиции, но не так, как Аластор. Аластор жуткий. Аластор не ест хот-доги, он вообще нее ест где-то, кроме дома. И не спит где-то, кроме дома. Аластор делает костёр из влажной древесины и тот вспыхивает старой корой и безнадёжностью с запахом бензина. Валентино закатывает глаза и не отпускает нервного Вокса из рук, прижимая его тёмную голову к своей груди. Его длинные паучьи пальцы пачкаются нефтью волос. Вокс даже не просит утешения, но эти двое почему-то решают, что его нужно обязательно утешить. Вокс смотрит на колыхающийся воздух над костром, но видит темноту ночного весеннего леса. Вокс не любит леса и костры, но обычно Аластор настаивает на какой-то безумной херне, а Валентино кукситтся, хмурится, но согласно кивает. Спрашивают ли они Винни? Виннииииииииииииииииииииииииииии Виннииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Винни идёт по сырым улицам сырого города в сырых кроссовках, тупит на пешеходных переходах и пропускает похоронную процессию. Таких нынче очень много, но он никак не может задать себе вопрос. Единственный вопрос. Такой простой вопрос. Почему? Почему в маленьком-маленьком городе посреде нигде происходит так много смертей. У Вокса есть диагноз, чтобы он мог не задумываться об этом дольше... Три. Два. Один. Валентино держит его локоть, сцепляет со своим и тянет в сторону школы, опутанной бархатными чёрными лентами. Там среди шкафчиков и длинных коридоров чёрно-белая фотография хмурой женщины, которая вела у них в младшей школе. — Ну и старуха, — говорит Валентино. — Она никому не нравилась, — поддакивает Аластор. А больше-не-малыш Винни вспоминает, как стоял посреди класса с докладом про акул и никак не мог сказать им всем позакрывать свои вонючие пасти, потому что он занят, он пытается донести до узколобых придурков, что акулы — древнейшие существа на земле. Акулы появились раньше деревьев. Акулы не стоят на земле, бесполезно покачиваясь на ветру. Акулы — лучшее, что случилось с этим миром, но Винни тогда был слишком маленьким, чтобы донести во всех красках такую простую мысль. Винни стоял посреди класса, сжимая влажные от пота с ладоней листки с аккуратными распечатками, а ещё немного перекричать гомон класса. А чёрно-белая строгая женщина велела ему стать наконец лучше, стать достаточно хорошим, чтобы его захотели слушать. Вокс не знает, почему они смотрят на её чёрно-белую фотографию. Чёрные процессии передвигаются по городу, как шахматные фигуры. Аластор ставит мат в компьютерном классе, а в его глазах пляшут черти на исках. Вокс хмурится, пытаясь спастись из бедственного положения. На почках уличного дерева прямо под окнами класса мелькает что-то зелёное, потому что ручейки смогли удобрить землю мёртвым снегом и дерьмом. Как же они полезные. Весенние ручейки текут вниз, потому что их город на холме. Весенние ручейки скатываются в бурный речной поток, где можно очень удачно отстирывать кровь от одежды, а потом двигаться медленно, капая на землю новыми ручейками. — Ты холодный, отвали, — дёргается Вокс, когда Вал смеётся, пытаясь забраться леденящей ладошкой под его рубашку. Вал холодный и влажный, будто бы он плавал в реке. Женщину, стоящую среди младшеклассников, который не слушают про величие акул, нашли в её квартире с перерезанным горлом. Стопка тетрадок на столе, прямая осанка и только запрокинутая назад голова говорит, что что-то тут по-весеннему грязно. Валентино — огромный кот, который трётся, лезет, который обнимает и бесконечно требует к себе внимание. Ему семнадцать, а ещё он на голову выше и Вокса и Аластора. Он умещается у Винни на коленках, обвивая его плечи своими длинными руками, шумно дышит в шею, трётся макушкой о подбородок и тыкает в слона на доске длинным пальцем, пока тот не падает. — Скука смертная, — говорит он, снося все чёрно-белые фигуры с доски. — Поехали в кино, Винни? В кино они катаются бесконечно много. На самом верху, где нет рек и костров, но есть огромная парковка. Аластор с ними не едет, а Вокс из-за этого чувствует себя смурным и подозрительным. Совсем немного. Аластор ему нравится, но Валентино нравится как-то совсем бесконечно иначе, Воксу хочется трогать его тёплые волосы и даже совсем иногда его не злит испанский в речи, хотя Вокс, конечно, не расист, просто он не любит множество вещей. Чужие языки — такая вещь. Злые языки. Язык Валентино юркий и красный, он вылизывает мягкое мороженое из рожка с шоколадом внизу, а потом своё облизанное нечто пытается всучить Воксу, громко смеётся и толкается в бок. Они сидят на крыше машины, смотря на что-то чёрно-белое, как похоронная процессия для фотографии с лабиринте школьных коридоров. Ручейки капля по капле собирают с газонов кровь. Вокс будет смотреть, как несут гроб капитана школьной футбольной команды. Никаких клише, Вокс — не жертва буллинга, он выше этого дерьма, он умнее этого дерьма, он нравится людям и нравится всем людям. Но тот парень во главе школьной команды три года назад танцевал на зимнем балу с девочкой, которая нравилась малышу Винни. Воксу семнадцать и он даже не помнит об этом. Его концентрация не может глянуть на три. Два. Год. Он оборачивается назад, прижимаясь спиной к груди Валентино на капоте его машины. Вокс помнит, что ему нравились девушки и парни. Вокс помнит, что отец осудит его за это. Вокс помнит что-то ещё бесконечно важное подавившемся футболисте, торчащем воротнике бомбера и мелькающих вокруг глазах. Глаза смотрят на него из леса, когда Аластор жжёт там костры. Если жечь костры осенью или летом, то от леса останутся сгоревшие пеньки, а среди них уже не будет безопасно. Валентино смыкает руки на его талии. Валентино — большой парень. Самый крупный в классе. Валентино манерный и одевается, как пидор. Вокс смотрит на его накрашенные ногти и думает, что это как-то по-гейски. Валентино смотрит, как Вокс смотрит, и показывает свою руку, растопырив пальцы. Его голос похож на кошачье мурчание: глубокий и удовлетворённый. — Хочешь и тебе накрасим, Вокси? Вокси не хочет. Вокса за такое отец надаёт по хребтине так, что позвоночник порвёт кожу, мышцы, расцарапает органы и выпадет спереди. Отец Вокса читает проповеди и не переносит геев. Валентино считает, что это всё потому что он сам гей. Валентино шутит, что соблазнил бы отца Вокса, но тот слишком старый, поэтому приходится соблазнять Вокса. С каких пор Валентино волнует возраст? А пол? Пол под ногами из осеней перегнившей листвы, ручейков и старой порванной одежды, в которую нужно нарядиться, чтобы было потом не слишком жалко постирать или сжечь. Никто не запоминает старые вещи, верно? Винни? Виннииииииииииииииииииииииииииии Виннииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Аластор целится из пневматического ружья по расставленным банкам. Под ногами снег смешивается с листвой в кашу из дерьма, которую Вокс сосредоточенно пинает, вздрогнув только при звуке выстрела. На Аласторе идеально отглаженная рубашка, особенно её идеально очевидна на фоне кучерявого кошмара. Ну того, который на самом деле его голова. У Валентино кожа смуглая, но у Аластора она смуглая иначе. Винни не хочет разбираться в своих друзьях, ему всё время не даёт покоя мысль, что Аластор умеет отлично стрелять и охотится. У него в гараже полно капканов и несколько оленьих голову. Аластор иногда берёт рог и приставляет его к своему виску, а потом пытается пырнуть им Вокса, потому что, наверное, так делают уважающие себя олени. Аластор не тактильный и Вокс чувствует, как расстраивается каждый раз, когда ему не дают инициировать физический контакт. Трогать Вокса — схватиться за провода под напряжением. Вся его нервная система бесконечно сражается сама с собой, а он лежит и не может сомкнуть глаз, слыша, как где-то далеко разносятся выстрели и топает новая похоронная процессия. Та девушка, которая разлила каркаде Винни на рубашку гниёт в земле с простреленным глазом. За ней гонялись по всей улице под дикий-дикий красный смех, пока Винни отстирывал свою рубашку, заперевшись в ванной, чтобы случайно не пропустить туда сходящего с ума отца. Вокс целится, забрав пневматический пистоле из рук Аластора. Всё целится и целится. Целится и целится. Бах? Бутылка разлетается на осколки, повторяя путь черепушки и размазанных по асфальту мозгов. Утром это увидят и скажут, что кто-то наблевал. Винни никогда больше не примет извинения от девушек, которые разливают на его грудь каркаде из объёмного термоса, потому что таких девушек не существует. Каким-то ёбаным чудом люди вокруг пропадают, остаются только Аластор и Валентино, а ещё... А ещё? Отец рассечёт ему спину, если узнает, что его достойный сын прятал под жилетом кроваво-красное пятно весь день. Ручейки собирают кровавую росу каждое утро и относят в бурный поток реки. Аластор прижимается к нему со спины и направляет руки с ружьём на следующую цель. Аластор ненавидит касания, а Вокс состоит из них. Аластор разрешает ему, а потом касается сам, прижимаясь бёдрами к бёдрам и заставляя Вокса целиться повнимательнее. Ты же не хочешь промахнуться, Винни? Виннииииииииииииииииииииии Никогда не теряйся в лесу, если ты будешь убегать. Вокс не знает, что именно чувствует к Аластору, но они вроде как связаны бесконечной цепочкой, звенья которые напоминают участки млечного пути. Они выше и выраженней привязанностей, будто бы сама судьба приковала их наручниками и смеётся, когда они двое — одинаковых и разных — пытаются существовать вместе, потому что раздельно будет страшнее смерти. Аластор особенный. Аластор — угол зрения Вокса. — Я хочу спросить тебя, — начинает Вокс, когда его палец дрожит на курке. Перед глазами будущее бесконечное разрушение, спрятанное в ряде стеклянных бутылок. — Вы оба мне дороги, — начинает Вокс, потому что это правда, разница в том, что свою связь с Валентино он может обличить в слова. Простота — матерь понимания. Простота — ответ на все вопросы. Сорок и сколько? — Я думал, а если бы мы могли быть... Он думал. Он думал. Он не думает. Аластор фыркает и больно тянет Вокса за прядь волос, заставляя его зашипеть. Аластор презрительно кривит губы за спиной у Вокса. — Я терплю Валентино только потому что у нас с ним маленькое общее дело, — говорит он, а потом замолкает. Воксу страшно спрашивать, а что чувствует Аластор к нему самому. Космическая связь распространяется на двоих? Вокс не продолжает тему; стеклянные бутылки окропляют весенний лес своими осколками. Винниииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Где ты? Выходи на улицу, тебе больше не нужно пить твои таблетки. Твой психиатр умер следом за твоей концентрации прямо на раз. Два. Три. Винниииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Где ты? Выходи погулять. Аластор склоняется над его ухом, почти касается раковины тёплыми губами и почти-почти доводит до мурашек, когда говорит Воксу подниматься на ноги. Отец Вокса узнал, что Винни целуется с высоким смуглым мальчишкой в машинных кинотеатрах. Узнал, что Валентино был вхож в дом, а потом совратил его сына. Он много чего узнал, потому что пиздлявые соседские малолетки ненавидят Винсента. Винсент — им пример. Винсент — идеальный ребёнок, воспитанный на примере крупы, впивающейся в колени. Винсент лучше всех и каждого, он отлично это знает. Винсент создан, чтобы блестеть своей ахуительностью на весь свет, но почему-то оказывается всё своё отрочество замазан и закрыт от своего предназначения. Винсент смотрит повторяющиеся бесконечные выпуски вечерних шоу и думает, как бы хотел быть вместо всех и каждого там. Отец считает, что быть он должен юристом. — Я не хочу, — вяло шевелит Вокс языком, когда его заставляют сесть. Он не хочет никуда идти, а ещё не хочет знать, сколько проспал и как Аластор попал в дом. Он точно знает, что Валентино стоит на улице. Аластор выкидывает ему из окна вещи. Машины тихо гудит движком. Штаны летят из окна, рубашки и жилет, а потом ноутбук и планшет. Стих про падающий водопад вещей. Винни смотрит на него, вопросительно изогнув бровь и моргает безумными глазами в безумном-безумном мире. Он не сумасшедший. У него СДВГ и мёртвый психиатр, невролог, психолог. Ноль негативных отзывов. Сто процентов помощи, которая разобьётся на счёт три, потому что до десяти Вокс не может сосчитать так, чтобы не отвлечься. Три. Два. Разве что не нужна ему помощь в побегах, Вокс смотрит ошарашенно и пытается вернуться в горизонт на диване, потому что он добровольно забрался в эту клетку своего рождения и остался там обитать, чтобы впечатлить худшего человека в своей жизни. Заключение добровольное и обжалованию не подлежит. Ручейки кровавой реки текут по его спине. У Вокса есть подозрение, что Валентино придётся худо, если Аластор вдруг начнёт спрашивать, почему отец сорвался. Ручейки впитывают кровь с его спины, когда они спускаются вниз, хотя зачем спускаться вниз, если можно выпрыгнуть в окно за водопадом из вещей. Винни злится на то, что ему мешают исполнять план по становлению гордости семьи. У него вообще осталась семья? Винни не оглядывается на диван, потому что его отец обычно храпит. Не храпит — не отец. Это странно, это большое тело, лежащее на диване мёртвым грузом, это две похоронные процессии за один день. Они столкнутся на переходе и будут думать, кому первому нужно пройти. Но какая вообще разница, если кладбище в городе одно? Недалеко от кинотеатра на открытом воздухе. Винсент не добьётся ничего великого, если будет пытаться доказать что-то своему отцу, своему психиатру, своему Валентино и Аластору. Аластора невозможно присвоить, он не принадлежит даже самому себе. Об этом никто не спрашивает, а он не любит рассказывать. Аластор ведёт его за руку, хотя не любит лишних прикосновений. Аластор улыбается неизменной улыбкой, но в его глазах ледяные весенние ручейки, похожи на те, которые стекают с разорванной кожи на спине Вокса. Его наказывают, как Христа. Тридцать девять ударов. Никакой нормальный человек не сможет выдержать такое, но Винни будет лучше людей. У него заплетаются в косы ноги, сворачивается язык, он такой бесполезный-бесполезный прямо сейчас. Кроссовки хлюпают по грязи, Валентино проезжается колёсами машины по старым черепушкам в земле. В этом городе происходит слишком много несчастных случаев. В этом городе ночью гудит одна машины с фиолетовым отливом. Как спелые сливы, как наливающийся синяк, как бескрайний космос, потому что Валентино нравится фиолетовый цвет. Вокс смотрит на свой отдаляющийся дом. У его отца случился приступ, разрыв аневризмы, тромб, что угодно, но никто не смог ему помочь, потому что в это время его сын лежал наверху, истекая кровью после побоев. Два его ближайших друга переживали, поэтому вошли в незакрытую дверь. Они были так напуганы, офицер. Что теперь будет с Винни? Виннииииииииииииииииииииииииииии У него никого больше нет, сэр. У него есть два друга, помазанные кровью. У него есть два друга, одного из которых Винни целует ночами по тёмным углам открытого кинотеатра, прикрывшись гниющей после зимы листвой, а другого хочет держать рядом бесконечность, потому что не представляет свою жизнь без его взгляда. У него есть два друга, которые заинтересованы только в нём. В нём из всего человечества, Вокс может гордиться собой. Заинтересовать Аластора — неебически невероятное достижение. Заинтересовать настолько, что ради него ручейками течёт кровь — можно выдавать премию. Валентино говорит: — Пока будет вся хуйня с разборками, можешь остаться у меня. Аластор спорит: — Или у меня. Они смотрят на Вокса так выжидающе, что холодные капли пота скатываются по виску и попадают в рот. С привкусом горечи и чего-то бесконечно пустого и одинокого. Иногда они пугают Винни. Виннииииииииииииииииииииииииииии Виннииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Всю жизнь ты совершаешь выборы и каждый раз вселенная раздваивается или расстраивается. Ты делаешь шаг и каждый шаг выбираешь вселенную, где это произошло правильно, оставляя за спиной кучу мёртвых тел себя самого. Каждая ветка реальности растёт и развивается во что-то совершенно новое или практически идентично той, в которой существуешь ты. Ты — побочная ветвь побочной ветви. Ты даже не создал её, во всём виновата обезьяна, которая трахнула другу, чтоб продолжить свой (твой) (ваш) род. А теперь ты, Винни, стоишь здесь и смотришь на самого красивого парня на земле, который раздевается. — Всё честно, — говорит Валентино, когда школьная рубашка соскальзывает с его плеч. Если бы была воля Вала, то он бы надевал женскую одежду, потому что это подчёркивает его сексуальность, а он отлично разбирается в сексуальности. — Ты разденешься и я тоже, — он остаётся в одних боксерах, когда снимает с себя обтягивающие брюки. Вокс ожидал стринги, если говорить честно. Вокс уже без одежды, потому что им нужно зашить разорванную кожу на его спине. Она болтается уродливыми лоскутами отмирания посреди его спины; покачивается, как деревья на ветру. Его психиатр умер, подавившись своей слюной. Залез в петлю. Никто не найдёт следы мальчишеских рук на его шее. Валентино оставляет свои следы на теле Вокса, когда успокаивающе прижимает его голову к своей груди. В темноте дверного проёма светятся демонически-красные глаза. Вокс закрывает свои, чтобы не встретиться взглядами. Валентино касается его спины, касается бёдер, а потом садит на стул, чтобы зашить всё это. Он режет и стягивает, заставляя Вокса шипеть. Режет и стягивает, а потом прижимается губами к загривку и шепчет что-то пошлое и успокаивающее. Успокаивающее, потому что пошлое от Валентино — стабильность. Утешение работает на него отлично, Вокс ведётся, поднимая голубой глубокий взгляд. У него один глаз — дальний чистый океан, в такой нельзя мусорить, потому что тогда тебя накажут. Другой — илистое прибрежье. Он моргает обоими. Он пялится на Валентино, как на самое красивое в мире существо. Впрочем, почему «как»? Свет играет на смуглой коже в подвале его дома, потому что до восемнадцати это и дом Вокса. Так он решили. Так решил кто-то из них, не будем показывать пальцем. Валентино целует его, умело толкается в губы, мажет слюной и придерживает голову Вокса, зарывшись пальцами в смоль волос. Среди них можно рассмотреть первые седые проблески. Вокс стареет до восемнадцати; истории из дества плохо на нём сказываются. Валентино осторожно устраивает его на старом диване, а потом устраивает себя у Вокса на члене, двигаясь медленно и влажно; от удовольствия из горла рвутся стоны, а глаза закатываются. Первый раз не должен происходить на кроваво-красной обивки дивана. Кроваво-красная она потому что сквозь бинты на спине Вокса проступают капли. Они ещё обязательно сложатся в ручеёк и стекут в бурный речной поток. Вокс раз, только один единственный раз стонет от боли, прижимаясь лопатками к диване слишком сильно. Обивка жёсткая, понимаешь? Всё жёсткое, всё случайное. Квантовый двойник умер через три дня после заражения крови. Квантовый двойник умер в спальне Вокса на втором этаже. Но вселенная бесконечно и продолжает двигаться вперёд. Валентино сворачивается рядом; большой и неловкий, он смеётся, а ещё Винни тоже смеётся, когда мажет лениво губами по скуле, а потом по другой, лбу и подбородку. Ему не лучше, он — агония тающего снега. Но всё в порядке, потому что тысячу лет назад три ребёнка поклялись, что будут вечно друзьями. Они с Валом друзья? А с Аластором? А Аластор с Валом? Где-то тут есть переменная, которую Вокс упорно не хочет замечать. Это — его выбор. Как выбор доказывать всем вокруг, что он хорош. Скоро не нужно будет кому-то доказывать, потому что весь городок бросит гробы в бурную реку и поплывёт огромной похоронной процессией вперёд. Вокс слышит шуршание. Аластор знает, что ему было больно какой-то десяток минут назад. Аластор слышал болезненный стон, шипение и видел капельки крови на свежих бинтах. Аластор знает, что Валентино расстроил этим их общего кого-то. Виннииииииииииииииииииииииииииии Виннииииииииииииииииииииииииииииииииииииии Похоронная процессия снуёт по весеннему лесу, чтобы найти его. Похоронная процессия вся в чёрном и разделяется на людей-муравьёв, снующих между тающего снега, под которым бегут кровавые ручейки со спины Вокса. Его отец читал проповеди в церкви, жил по понятиям (божеским, конечно) и считал, что должен вырастить идеального юриста, пока Вокс мечтал о своём вечернем шоу. О пачке вечерних шоу. Он достаёт из одной такой сигарету или это квантовый двойник, потому что Вокс не курит. Валентино курит — это его сигарета, его пачка и его губы сомкнуты на фильтре. Вокс спит внизу его дома, прямо в подвале на старом диване под старым пледом. Мальчишеское логово, каждый мечтает о таком. — Тебе надо отвалить, не суй мне своё дерьмо, — Валентино отталкивает от себя руку Аластора и выдыхает сизый дым в потолок. Валентино знает, что будет дальше, но он почти не готов смириться с этим, всё потому что не может знать главного. Воксу станет лучше или хуже, если у него не будет этого выбора? Вокс сумасшедший, Вокс всё это время пытается выбирать обоих, он замешан в драме настолько глубокой, а сам не может этого понять. Вокс продирается через тающий снег, его пошатывает. Капельки дождя (пота и крови) собираются на его коже и ручейками скатываются вниз под резинку его трусов. Вокс несёт простынь на своих плечах и бинты на своей груди, прикрывающие рваные раны на спине. Все трое знают, что будет дальше, но никто не понимает, что должно случиться, а что — нет. Вокс топает по коридору наверх в пустом доме, потому что у Валентино никогда никого не бывает, а если бывает, то уходит трезвость из дома прямо в лес, чтобы там потеряться. Вокс шатается на лестнице, потому что водно-солевой баланс умер. Умерла кровопотеря. В другой реальности и сам Вокс не пережил эту ночь. Ему нужно чего-то холодного и свежие повязки. Ему нужно пережить год и стать совершеннолетним, ему нужно в Чикаго и наконец оказаться перед камерами, потому что он заслужил это. Ему нужен... ...нужен. ...нужен? Аластор собирается размозжить Валентино голову. За вчерашнее, за крик боли, за то, что доверил своему не_другу самый ценный предмет их договора, а Вал заставил его кричать. Аластор — простой, как пятицентовик, найденный на дне фонтана. То есть очень сложный и непонятный. Аластору всего лишь нужен повод. Аластор собирается уронить на голову Валентино что-нибудь тяжёлое, пока Вал болтается без сознания на измазанном кровью кухонном полу. Вокс смотрит, как кровь течёт из раны на виске ручейком, доходит до его босых ног и смешивается с той, что стекает вниз со спины-горы Винни. Похоронная процессия ищет в лесу троих, чтобы загнать их в ловушку и передушить, как последних выживших в городе. Они больны чумой, а все эти люди в чёрном не просто носят гробы. Они сваливают их вместе с телами в кучу и сжигают. Больные места порождают больных людей. Бытие определяет сознание. — Что ты, блять, делаешь, — спрашивает Вокс. Зря. Ой, зря. Почему ты не можешь быть логичен и последователен. Аластор оборачивается и расплывается в виноватом оскале. Он просто избавляется от того, кто посмел обидеть тебя, Винни. Что значит командная работа? Ты же хотел всегда видеть меня в своей команде? А он всегда был твоим, но облажался, поэтому придётся избавиться от него. Вокс шагает вперёд. Его спина и ноги разрываются от боли, каждый шаг напоминает шаг русалочки. Если акула захочет вас убить, то вы даже не поймёте, что это акула. Вы не увидите её и не почувствует, вот почему мегалодон считался сверххищником. Состояние аффекта творит чудеса. Состояние аффекта — быть быстрее, чем кто-либо; воткнуть нож в плоть, а потом спрашивать себя, откуда вообще взялся нож. Ах да, из подставки, но когдаа? Винни, что ты делаешь? Винни встаёт на свою сторону, во всём нужно винит бесконечность реальностей и состояние аффекта. Квантовый двойник выбирает Аластора и разбивает голову Валентино босой ступнёй. Кровь, мозг и череп хлюпают под ногами. Вокс существующий прямо сейчас отходит от Аластора на шаг назад, позволяя тому пошатнуться и упасть на пол, с застывшим посмертной маской шоком на лице. Вокс хотел, Вокс мечтал, что они были бы втроём, что они были бы командой, избранными друг для друга, но нужно знать меру. Аластор хрипит и замирает, хотя Вокс и не представляет куда попал ножом и что задел. Он помогает открывшему глаза Валу подняться на ноги и опереться на себя. Вокс скоро потеряет сознание от всего пережитого и это будет заслуженно. Он заслужил немного отдыха за семнадцать лет. Не нужно будет сбегать из города, потому что в городе только сплошные мертвецы, но через пару часов они собирают вещи в сумки, теперь обойдясь без выкидывания из окна. Валентино целует его ещё несколько раз, а Вокс нервно целует в ответ. Ему хочется спать, а его концентрации впервые за жизнь хватает больше, чем на один два три. Они не находят Аластора, но ещё не находят следов, он растворяется в помехаха или выпрыгивает в окно за следом из одежды другого дома. Валентино чертыхается сквозь зубы, а Вокс слишком устал от всего происходящего, чтобы задумываться об этом. Если они с Аластором не друзья, тогда они враги? Валентино делал всё, потому что любит. А Аластор? Вокс трёт переносицу, глаза, висок, жмурится и снова трёт, соскребая кожу так активно, что Вал останавливает его, смотрит в глаза и качает головой. Вал рядом, с ним всё понятно. У него крепкая тёплая ладонь, а его шаги настолько широкие, что за парочку можно будет попасть прямиком в лето. И все ручейки там высохнут, а шрамы начнут заживать. Вокс вдруг резко знает, что ему делать, чтобы получить свой маленький шанс пробиться на телевиденье. А ещё знает, что ему помогут в этом, если только он захочет. Валентино открывает перед ним дверь машины. Или какую-то намного важнее.