Милость

— Не слишком ли много внимания ты ему уделяешь, Мидеймос? – спрашивает Кратер, когда он проходит мимо. На поле брани голос старика бывает подобен грому, однако же и стишать его он умеет, когда не хочет поставить под удар репутацию принца своими нравоучениями. Регулярными. — Я слежу за тем, чтобы он не вышел из-под контроля, — по привычке коротко и ясно отрубает Мидеймос, встречающий этот упрек уже не в первый раз, однако сегодня Кратер неумолим особенно. Он оставляет караульный пост и подходит ближе, скрестив сильные руки на груди. — Прекрати врать мне, — понизив голос еще сильнее, требует он, хотя даже для того, чтобы просто взглянуть Мидеймосу в глаза, ему приходится закинуть голову. — Ты совершаешь ту же ошибку, что и любой ребенок: считаешь себя умнее всех. Думаешь, я не понимаю, что ты нашел в нем? Не вижу, как ты прячешься рядом? Такой поток оскорблений от кого угодно другого Мидеймос бы не стал сносить без боя — хотя бы показательного. Кратер рискует не меньше, высказываясь так дерзко, но, по крайней мере, он умеет выбирать правильный момент: как сейчас, когда лагерь еще не отошел ко сну, и весь наполнен звоном оружия, песнями, криками разыгравшихся детей, с упоением повторяющих последние битвы, и урчанием сытых геозавров. А еще — он говорит правду, и оттого Мидеймос не может возразить ему, не солгав. Остается только стиснуть зубы, глядя на наставника сверху вниз, и еще старательнее изобразить равнодушие. — Ты верно понял одну истину: в Кремносе не место слабакам, — продолжает Кратер. — Но от того, что ты уносишь свои слабости чужаку из другой земли, ты не становишься сильнее. Избавься от них, Мидеймос. Избавься от привычки искать в нем утешение. — Ты все ждешь, что я стану подобием предыдущего царя? — До своего безумия он был подобен всем остальным царям Кремноса, и тебе… — Суждено положить этому конец! — почти рычит Мидеймос, и руки его сжимаются в кулаки. — Хоть одно хвалебное слово в его сторону, Кратер, и я отправлю тебя к нему на поклон. Не забудь поприветствовать и царицу, чьи идеалы считаешь недостойными для ее сына. Кратер отвечает похожей на оскал усмешкой и опускает голову, признавая его превосходство. Только язык силы понятен старику вполне, и только ее он готов уважать, даже когда она угрожает его собственной жизни. Этим — и многим другим — он похож на Анаксагора чуть меньше, чем полностью, и неудивительно, что они никак не могут ужиться. — Таким тебе и пристало быть, сын Горго. Убедись, что готов и с ним поступить так же. Мидеймос отсылает его прочь, и, пусть слова Кратера уже прорастают в нем сомнением, не сбивается с собственного пути. Погонщики геозавров примирились с Анаксагором еще при дворе Еврипона – после они с охотой рассказывали Мидеймосу, как алхимик с помощью одних только слов и резких запахов управлялся со зверями ничуть не хуже самых опытных из них, но никогда не открывал, где этому научился. Ясно одно: и сейчас гигантские ящеры Геориоса ему предпочтительнее людей, а потому именно в их компании он коротает вечера. Может быть, и спал бы там же, если бы Мидеймос лично не прогонял его назад. Однако сегодня среди зверей его нет. Мидеймос обходит лагерь, стараясь не выдавать ни неудовольствия, ни беспокойства, и в конце концов среди мечущихся теней замечает тонкую фигуру. Алхимик стоит поодаль, у обрыва, и разглядывает полис, еще днем оставшийся позади. Близко к павшим людским поселениям они стараются не останавливаться: создания черного течения толпами гнездятся именно там, словно в надежде вернуть себе подобие человеческой жизни. — Разве твой наставник не запретил тебе здесь появляться? – спрашивает Анаксагор, когда слабая под лунным светом тень Мидеймоса падает у его ног. — Я способен принимать решения и без его помощи, — отвечает он, становясь плечом к его левому плечу. — Что ты здесь делаешь? — Смотрю на свой город. Речь его безучастна и взгляд спокоен, но руки, сминающие края одежд, выдают обман. Анаксагор всегда мало говорил о себе, и о погибшей родине вспомнил лишь однажды, но Мидеймоса не нужно учить пониманию того, что такое тоска по дому. — Почему ты ничего не сказал, когда мы были там? — Для чего? Ты и без того отдал приказ почтить память погибших. Больше здесь делать нечего. Мидеймос касается его руки, и Анаксагор отдергивает ее. Прижимает к груди – будто что-то прячет в ладони или в самом сердце. Взгляд его становится яростным, но он не отрывает его от развалин. Частью город лежит в долине, частью — на пологом склоне горы, извилистый, будто дремлющая змея. К западу простираются вымершие поля, на юге под лунным светом блестит озеро, окруженное маленькими фермами. На центральной площади высится храм, не обвалившийся даже после десятка лет запустения. — Здесь молились Геориосу, — вдруг с чистой ненавистью в голосе говорит алхимик. — Разжигали костры по праздникам. Оставляли подношения у священного пламени. Зерна, цветы, фрукты. Запах стоял по всей округе, но ни кусочка забрать было нельзя, ведь они принадлежат божеству. А когда пришло черное течение… Выдохнув смешок, он опускает голову и замолкает. Бесполезно надеяться, что тихое присутствие рядом вдруг побудит его поделиться чем-то еще, поэтому Мидеймос заканчивает сам: — Их не спас ни огонь, ни жертвы. Алтарь разгромлен, а в храме пируют чудовища. Тех, кто смог сбежать, добил раздор. На губах алхимика вздрагивает безумная, горькая улыбка, и он прикрывает глаз ладонью. Мидеймос оборачивается к лагерю, проверяя, где стоят часовые, а потом отступает на шаг, оказываясь у Анаксагора за спиной. Ловит его за руку и разворачивает к себе лицом. В тени, накрывшей алхимика с головой, не видно, как блестит на его щеке влажный след. — Анаксагор, — начинает Мидеймос, тихо и убедительно. — Не ты ли говорил, что смертные могут сравняться с титанами? — Мне нет нужды напоминать мои же слова, — севшим голосом отвечает он. — Но я рад, что ты меня слушаешь. Мидеймос усмехается и сжимает его ладонь чуть крепче. — Мы доберёмся до Охемы и встретимся с ее лидером, — обещает он. — И я сделаю все, чтобы Роща муз приняла тебя обратно, пусть даже мне придётся взять ее в осаду. А ты, — он переплетает с ним пальцы, — сделаешь все, чтобы сравняться с богом и изменить этот жестокий мир. По ярко-алым узорам, украшающим его тело, прокатывается жаркая вспышка, перетекает из одной ладони в другую. Анаксагор вздрагивает, когда от импульса загорается его собственная метка, и сжимает пальцы в ответ. — Это еще что? — Моя клятва. И твое согласие. Ты разве не знал, что... — Я думал, на мне просто клеймо, — перебивает Анаксагор, хмурясь, и отбирает руку, чтобы рассмотреть ее как в первый раз. Пронзительный тёплый свет медленно и тягуче угасает в глубине красного кристалла. — Это особая технология Кремноса, — вспоминает Мидеймос чужие туманные объяснения. Молчаливый Певкест украшал его, управляясь с кистью так же легко, как с лирой. Давно. — Узор выполняется кровью воина и связывается с его душой, потому может принимать разные формы… — О них потом, — Анаксагор снова хватает его за руку и смотрит в глаза. — Покажи еще раз. Требованию, рождённому интересом, Мидеймос повинуется безоговорочно. Всегда. Потому что торжествующее безумие учёного напоминает ему священную боевую ярость, а ей ведь не зазорно любоваться — особенно кремносскому царю. Узоры загораются вновь, но сперва Анаксагор не реагирует, только сосредоточенно наблюдает, застыв в напряженной позе. И вдруг — клеймо его полыхает золотом, а ладонь становится горячей настолько, что, кажется, чуть не плавит Мидеймосу перчатку, пробирает жаром до самого сердца. Несет чувства — упрямство, боль... и, верно, торжество, от понимания новой истины, от подчинения новой силы. Анаксагор широко ухмыляется ему, и взгляд его теперь опять полон гордыни — хотя и сквозь невысохшие слёзы. Подавшись опасно-близко, к самому лицу, он понижает голос и говорит: — Вот тебе мое обещание: сравнявшись с божеством, я сделаю все, чтобы остаться человеком. Осознающему свою слабость всемогущество не затмевает разум. Кратеру можешь так и передать. Мидеймос не дает ему отступить обратно, удержав за запястье. — Не передам. Не смейте превращать меня в поле боя для своих идей. Алхимик не выглядит ни разочарованным, ни пристыженным. Вырвав руку, он шагает от обрыва прочь, но задерживает ладонь на его плече, приглашая за собой. — Расскажи мне подробнее. Мидеймос окидывает последним взглядом разрушенный полис — серый и жуткий в туманной хмари, как побережье моря душ. — Только если взамен ты расскажешь мне о своем городе, — говорит он. Анаксагор оглядывается с неясной эмоцией во взгляде. Удивление, нежелание, тоска? — Зачем тебе? — Чтобы помнить его. Вместе с тобой. Не так говорят о чувствах воины Кремноса — ему следовало бы самолично обезглавить каждую тварь из тех, что наводнили полис, и побросать останки к его ногам. Но погибших ему уже не спасти, и остается только навсегда сберечь их в памяти. И без того колючий взгляд Анаксагора заостряется ещё сильнее, тяжелеет лежащая на плече рука. Он может отказать и может оттолкнуть, но может и: — Глупый город. Нечего помнить. Первыми поселенцами были горцы...