(Бес)культурный обмен

На кухне магического колледжа стоит невыносимый грохот: Дабула ритмично бьётся рогами о висящие над ним черпаки и поварешки. Слева — раскалённая плита со шкварчащими сковородками; справа — раковина, битком набитая грязной посудой; перед ним — сидящая на блестящей рабочей поверхности полуголая Томуэ Кёко — диетолог магического колледжа. Её ноги беспомощно болтаются в воздухе по обе стороны Дабулы. Кухонная утварь осуждающе грохочет и недовольно шатается, грозя в любой момент соскочить с крючков и осыпаться полновесным градом на них с Томуэ, но плешивый быт — страсти не помеха. Под ногами валяются наспех сброшенные белые штаны. Две пары. Дабула то и дело отпихивает их в сторону, из раза в раз цепляясь за штанины. Одной рукой повариха держится за чёрную плотную ткань его накидки, натягивая так, что ворот врезается в шею, другой — пытается отпихнуть подальше по рейлингу болтающиеся железяки — неизменные инструменты её нелегкого кулинарного труда. Выходит не очень. В чутких симурианских ушах звенит. Звон железа мешается со стонами и эхом гуляет между стенами из белого кафеля и серебристого металла. Слышимость, наверное, здесь отменная. Мясистые ягодицы Томуэ ёрзают туда-сюда поперек железного островка: Дабула жадно дёргает их на себя обеими руками — иначе не сдвинуть. Третий глаз периодически поглядывает на чёрную скобу дверной ручки, отделяющую их от остального мира: не шевелится ли она? Ключ торчит из замка, но ему всё равно как-то неспокойно. Наверное нехорошо трахать представителя другой цивилизации прямо у него на работе в первый же день знакомства, но уже поздно: что сделано — то сделано. Если Дабулу гложат хоть какие-то сомнения насчёт допустимости происходящего, то Томуэ, судя по всему, вообще не переживает ни о чём. На розовом, запыхавшемся лице блаженно прикрыты глаза, полумесяцами трепетно дрожат ресницы, с пухлых губ срываются неровные вздохи: повариха сейчас вообще не здесь — не на кухне столичного магического колледжа, а где-то глубоко внутри себя, в том месте, где они сливаются воедино. Плывущее сознание Дабулы примерно там же: в горячей и гостеприимной щели меж ног, где хлюпает и течёт смазка. Мозг Дабулы тоже хлюпает и течёт. Он настолько привык к заунывной, монотонной и сиротливой дрочке в пустующем отсеке космического корабля, что уже попросту не может поверить в реальность происходящего. Не может поверить в своё простое симурианское счастье. Сношать люмелских женщин нельзя — не для того Доура доверил ему соплеменниц; из дескунте на корабле только сестра — не вариант. Хорошо хоть подвернулся случай присунуть сердобольной впечатлительной землянке, не то бы совсем умом тронулся от спермотоксикоза. Пока Джабалома обменивается культурой, Дабула обменивается телесными жидкостями, и хорошо бы, если только ими. В любом случае, этот культурный обмен он запомнит надолго. Дабула пыхтит, старается: трахается как в последний раз — может он, и правда, последний на ближайшие несколько лет. Он трахается за всех своих одиноких соплеменников, оставшихся на родной планете; трахается за все дни мучительного воздержания из-за долга службы; трахается за все пропущенные в далёкой молодости юбки. Знал бы наперед, что будет бессмысленно скитаться в открытом космосе в компании своих неудовлетворённых эротических фантазий — не пропустил бы ни одной. Каждую долю драгоценной секунды, что он ебёт повариху, Дабула трахается на совесть, совершенно не щадя ни себя, ни Томуэ, чтобы потом не было нестерпимо больно за бездарно проёбанный секс. В своих заботах он успевает только дышать и размашисто смахивать пот со лба. Времени мало, точнее сказать, совсем нет: надо взять от жизни всё за эти короткие пятнадцать минут грязного и постыдного грехопадения, пока земная делегация не начала его искать, решив, что он заблудился в недрах колледжа. Им же невдомёк, что Дабула не заблудился: он там, где он хочет быть — в поварихе. Икры сводит, челюсти истираются в пыль, костяшки пухнут от мёртвой хватки, которой он вцепился в многолетние жировые отложения Томуэ. Внутренний голос как строгий наставник то подбадривает, то подгоняет, то орет так, что заглушает даже какофонию окружающего мира. Под его чёткие однозначные команды член неустанно толкается вперед, к победе, бесстрашно бередя тесную глубину богатого внутреннего мира землянки. Дабула задыхается в приторном аромате её духов, в запахе горелого масла, в собственных стонах: она насаживается на него так, что третий глаз закатывается внутрь черепной коробки. В Томуэ невыносимо мягко, горячо и туго. Стенки влагалища обступают его, давят, теснят. Повариха его тоже жарит. Профессионально. Она нежно прикусывает его длинные чувствительные мочки, залазит гибким шершавым языком под сережки, губами оттягивает колечки. От её обжигающего дыхания подгибаются коленки — дрожь перебирает нежными тонкими пальчиками позвоночник, так и хочется рассыпаться в труху, растечься лужицей от наслаждения, переполняющего нервную систему. Томуэ испытывает его основной инстинкт на прочность, и Дабула уже на пределе. Всё происходящее прекрасно и отвратительно одновременно, но думать об этом он будет уже потом. Главное, чтобы Усами не узнал, что самые тесные человеко-симурианские отношения установил не он, а Томуэ Кёко. Не хотелось бы потом выяснить, что где-то в тысячах километрах под наунаксом стоит памятник её щедрой пизде, милосердно спасшей инопланетного короля от первобытного голода. Томуэ, наверное, тоже этого не захочется. Так что они теперь надёжно склеены общим секретом: взбитым, вязким, размазывающимся по внутренним поверхностям бедёр. Круглые молочные груди поварихи подскакивают вместе с бюстгальтером, вываливаясь из расстегнутой рубашки. Дабула не может оторвать взгляд: сочные, увесистые — не то, что у худощавых, недоедающих люмелок. За такие и подержаться приятно: помацать, почувствовать как плоть проступает между пальцами, когда сжимаешь. Хорошенько бы запомнить этот чудесный вид, чтобы было потом о чём грезить холодными одинокими ночами на корабле, тихонько сбрызгивая распирающую потребность в мозолистый кулачок. Дабула старается запечатлеть каждую родинку, каждую складочку пышного бюста, с трудом удерживаемую белой кружевной тканью. Нейроны его головного мозга делают тщательнейший, высокодетализированный снимок её трясущихся сисек на пленке памяти. Теперь он знает, что будет дразняще являться ему в предрассветных снах, вызывая каменный стояк. На кончике сознания зреет вспышка, и он торопится её схватить. Пять — Дабула крепко хватается за Томуэ, проминая белую рыхлую кожу до синяков. Четыре — Томуэ проводит ногтями по лопаткам, царапая спину прямо через ткань накидки. Три — Дабула вжимается в Томуэ всем телом, и они сливаются в живую бесформенную массу без малейших промежутков. Два — Томуэ хищно проводит языком по длинной, изрешеченной серьгами мочке уха. Один — Дабула стонет, выгибаясь до хруста межпозвоночных дисков: мозг взрывается и вытекает вместе с семенем в поисках нового пристанища. Томуэ протискивается рукой между их тел к набухшему клитору. Болтающиеся по сторонам ноги поварихи подбираются и тянут его на себя, проталкивая изливающийся член еще глубже. Она оглушительно стонет на ухо, с остервенением теребя место, в котором скопилось её сознание. От децибелов девичьего голоса рябит в глазах. Вытолкнув из груди весь воздух, повариха обессиленно повисает грузным мешком картошки. Она нежно гладит его по спине, изнемождённо трётся щекой о плечо, что-то лепечет, но Дабула не может разобрать ни слова: барабанная перепонка, кажется, лопнула, но это ничего — заживёт. Оно того стоило. Он ласково обнимает её в ответ и устало утыкается носом в макушку, приятно пахнущую тонким цветочным ароматом шампуня. Из-под прикрытых век глаза осоловело смотрят на белоснежный кафель стены. Яйца — пустые; мозг — всмятку. Приятная слабость окутывает тяжёлым одеялом, морит. Тишина. Идиллия. Жизнь прекрасна. Замерев, он ждёт ещё чуть-чуть, боясь нарушить интимность момента. Уходить не хочется: Томуэ такая тёплая, такая радушная, такая доступная, но надо спешить — ради них обоих. Усами, небось, сидит там и поглядывает на часы, скрупулёзно отмеряя время его отсутствия на встрече. Дабула отстраняется от землянки: повариха всё еще растекается в экстазе оргазма. На сухих, растрескавшихся губах глуповатая удовлетворённая полуулыбка. — Я пойду. — Ты заглядывай, как время будет, — она наощупь поправляет растрепавшуюся причёску и приглаживает волосы. — Ага. Дабула быстро натягивает истоптанные, измятые штаны, пересекает кухню, нервно поворачивает ключ в замке и вылетает прочь. Он спешит, преодолевая бесконечные коридоры колледжа, удаляясь всё дальше от своей чувственной и легкомысленной мучной принцессы. Шагается необычайно легко, несмотря на непослушные, негнущиеся после перенапряжения ноги. В паху — сладостная нега, в голове — приятная невесомость. Он возвращается за стол к остальным членам дипломатической миссии. Джабалома окидывает его слегка удивлённым взглядом, затем немного принюхивается. Дабула теперь и сам чувствует, что пропотел как свинья, пока страстно любил повариху. Стоило немного проветриться. — Господин Дабула, всё ли в порядке? Вы ушли так неожиданно, вам нездоровится? — Усами нервно теребит манжеты, поглядывает на часы. — Всё в порядке. Не стоит беспокойства, — Дабула невозмутим, безразлично-отрешённое лицо-маска стынет на коже. Он украдкой переглядывается с Джабаломой. Советник многозначительно улыбается уголками губ и ловко прячется за чашечкой чая: он все понял. Хорошо, что Джабалома не из тех, кто любит допытываться и выяснять наверняка. Культурный обмен мирно продолжается своим чередом.