Гнетущее одиночество

      Комната Вити и Фридриха, расположенная на первом этаже, осталась внизу, как напоминание о необходимости приличия перед остальной «семьей».       Сейчас они на чердаке. Это убежище Фридриха — не хаотичный склад, а его тщательно обустроенное личное пространство, где он может быть самим собой, не боясь осуждения младших республик или подавленной реакции Вити. Да хоть того же разочарованного в нём взгляда дочери. Стены обшиты деревом, стоят старые кресла-мешки, а на одном из углов прислонён ящик с очень старыми фотографиями.       Немец здесь уже два часа. Витя поднялся следом за ним, когда понял, что Фридрих не вышел к завтраку, а его обычный шум, в виде шороха карандаша по бумаге, или копошение в вещах в внезапном приступе чистоты не доносится.       Фридрих не скулит и не пытается привлечь внимание — он ушёл внутрь себя, что для Вити всегда страшнее открытой истерики. Он сидит на полу, прислонившись спиной к холодной деревянной балке. Его чёрные волосы растрёпаны, что само по себе является катастрофой для него.       Он не плачет. Он остекленел. Его взгляд прикован к старой, пожелтевшей фотографии в руках. На ней — мальчик, его сын, ГДР, всего лет десять-двенадцать. Может, младше.       Тишина на чердаке давит. Фридрих не в состоянии говорить, потому что каждое слово о сыне, умершем при неизвестных обстоятельствах, тело которого найдено лишь спустя неделю после пропажи, — это плевок в его собственное достоинство.       Его руки начинают действовать инстинктивно. Он не ищет порезов. Он ищет острую, концентрированную боль, чтобы заменить ту невыносимую дыру в груди, которую оставляет воспоминание о сыне.       Быстро осматривает свою руку. Он не трогает острых предметов, но рядом лежит старый, тяжёлый металлический брелок с символикой, которую он когда-то носил. Мерзко с самого себя. Он хватает его.       Удар.       Фридрих бьёт тупым, тяжёлым краем брелока по своей костяшке на среднем пальце правой руки. Он бьёт ещё один раз, сильно, прямо по суставу, который уже несет следы старых травм.       Хруст.       Мгновенный, пронзительный, чистый крик боли. Этот крик вырывает его из оцепенения. Фридрих отбрасывает брелок и сжимает руку в кулак. Костяшка моментально распухает, кожа трескается, и из-под неё начинает сочиться кровь, смешиваясь со слезами. Это не мелкая царапина, это отметка горя.       Витя, напряжённо сидевший у выхода, не двигается, пока не слышит этот звук — звук ломающейся кости, который он распознаёт лучше, чем любой другой. Это не призыв к вниманию, это самоуничтожение от тоски.       Он подходит к Фридриху медленно, нависает над сгорбленной фигурой. Он смотрит на окровавленный кулак. Его лицо остаётся хладнокровным, но в глазах мелькает знакомая, горькая усталость.       — Фридрих, — голос Вити низкий и ровный, как лёд. Никаких эмоций, кроме жёсткой необходимости вмешаться.       Фридрих не поднимает головы. Он шепчет, и его голос срывается:       — Он… он скучает. Ты понимаешь? Он просто… ушёл, Витя. И я его потерял. Это моя вина. Я не могу его… обнять.       Он пытается дотянуться до Вити окровавленной рукой, но та парализована от боли. Фридрих начинает дрожать всем телом. Истерика подступает — это не слёзы, это животный страх, что он сейчас развалится, задохнётся, умрёт в муках, если Витя отступит.       — Не смотри на меня так, будто я мусор! — выдыхает Фридрих, хватая ртом воздух. — Пожалуйста! Не уходи! Я… я…       Он пытается подняться, спотыкается и падает прямо на колени перед Витей. Он обхватывает его ноги, прижимаясь лицом к брюкам, вдыхая запах его лёгких духов, кожи и недавно стиранной ткани — запах единственного, что осталось. Запах того, кто простил и действительно полюбил его.       — Я сделаю что угодно! Только… не отворачивайся. Ты же знаешь, что я не справлюсь. Я не переживу, если ты меня… разлюбишь.       Витя смотрит вниз на этого человека, бывшего врага, который теперь тактильно и эмоционально прилеплен к нему, как ребёнок к родителю. Он чувствует тяжесть Фридриха на своих ногах и как свою боль от раны на костяшке.       Он молчит ещё целую минуту, позволяя Фридриху выстрадать свою панику. Потом он аккуратно опускает руку и касается растрепанных чёрных волос.       — Я не уйду, — говорит Витя тихо, без лишних эмоций. — Ты не даёшь мне покоя, Фридрих. Ты же сам знаешь, что я не могу тебя оставить в таком виде. Иди. Я сейчас схожу за аптечкой. И убирай эту фотографию. Тебе же хуже от неё.       Витя спустился, оставив Фридриха одного на чердаке, чтобы взять аптечку — не ту, что в общей ванной, а ту, личную, спрятанную в его шкафу. Ту, что он держит на случай экстренной ситуации, которую он всегда, к своему раздражению, связывал только с этим воплощением.       Или же спустился, чтобы разнять детей. Опять ссоры.       Фридрих остался лежать на полу, не в силах пошевелиться. Боль от сломанной костяшки — невыносимая, пульсирующая, но она оправдана. Она заглушает тот всепоглощающий ужас, который накатывал, когда он видел лицо сына.       Слезы, которые он сдерживал, пока Витя был рядом, теперь прорываются наружу. Это не красивые, сценические рыдания. Это тихий, надрывный вой, который Фридрих пытается запереть в горле. Он обхватывает себя руками, его тонкое тело дрожит так сильно, что дерево под ним вибрирует. Он старается дышать по правилам, которым его учили в самых мрачных местах — мелко, часто, не издавая звука, чтобы младшие не услышали. В особенности Германия или Россия.       Он смотрит на брелок, который отбросил. Тяжёлый металл, который вместо того, чтобы разрушить, помог ему сохраниться на этот час.       Шум внизу.       С первого этажа доносится гул: кто-то из младших детей (возможно, Казахстан или Узбекистан) громко спорит с Украиной о времени обеда, и слышен даже отдалённый, низкий голос Вити, успокаивающий их.       Это только усугубляет положение Фридриха. Его паническая зависимость требует, чтобы Витя был здесь, лечил его, смотрел на него, а не на свою «настоящую» семью. Невозможно. Да и слишком много он хочет.       Фридрих с трудом поднимается, опираясь на стену. Он прижимает окровавленную руку к груди, пытаясь не задеть рану на костяшке. Истерика сменяется агрессивной потребностью в контроле — контроле над вниманием Вити.       Он спускается по узкой лестнице чердака, стараясь ступать максимально тихо, несмотря на жгучую боль в бедре, оставшуюся от утреннего удара туркой во время очередной ссоры с Русланой. Он застывает на последней ступеньке.       Внизу, на кухне, Витя стоит спиной к нему, накладывая на тарелки аккуратные порции, распределяя внимание. Россия сидит рядом, что-то объясняя отцу с серьёзным видом.       Фридрих видит эту картину — идеальную семью, которую он сам разрушил и которую теперь вынужден делить. Его лицо перекашивает. Он чувствует унижение, смешанное с яростью.       Он не может громко говорить, но он может действовать.       Фридрих медленно спускается с лестницы, ступая так тихо, что это почти неестественно для него. Он подходит к самой дальней от Вити стене, прислоняется к ней, словно невидимый, и начинает навязчиво теребить воротник своей толстовки, пока не добирается до кожи под ним.       Он осторожно приподнимает край ткани. На шее — старый, тонкий, едва заметный шрам, который он получил ещё в юности, когда только-только вступил в правление и мать бросила. Он касается его ногтем, не разрывая кожу, но надавливая так сильно, что под ним проступает багровый след.       Он делает это с нарочитой, демонстративной робостью, смотря на Витю через плечо дочери Союза. Он ждёт, что тот почувствует это напряжение, почувствует, что его «подросток» снова на грани, и позовёт его, чтобы забрать и увести в их убежище.       Витя продолжает разговор с Русланой, его голос спокоен. Он не поворачивается. Он чувствует присутствие Фридриха — это невозможно не почувствовать, — но он игнорирует его безмолвное, саморазрушительное представление.       Эта тишина, это игнорирование здесь, среди всех, бьёт Фридриха больнее, чем сломанная кость. Он крепче сжимает шею, боль от ногтя смешивается с пульсацией в бедре.       Он действительно меня бросит. Он выбирает их. Логично.       Фридрих медленно, не издав ни звука, отступает назад, поднимаясь по ступенькам, чтобы снова спрятаться на чердаке — один на один с брелоком и мёртвым сыном. Он не рыдает громко, но его молчание теперь гуще и темнее, чем любой крик. Он ушёл, потому что знал: Витя придёт. Он всегда приходит, когда боль становится по-настоящему опасной.