Щелчки по носу

      — Чёрт возьми!       Хлопнувшая дверь шкафа жалобно стонет, не потрудившись до конца прикрыть свою вскрытую временем сердцевину, пострадавшую ещё от прошлой семьи и прошлого прошлой. На этом деревянном гробу в форме прямоугольника, на зеркале — застывшие и смазанные поцелуи красно-малиновой помадой: Чуя уверен в малиновом, а Дазай — в красном. На макушке лежат два зуба — чьи же они, история умалчивает. Квартирный домовой с домовым подъезда между делом спорят: зубы пыльного ушедшего или молочные новых жителей; один из них лукавит, зная ответ.       Блядский придурок в бинтах.       В очередной четверг очередной зябко-дождливой осени — очередной скрип кровати от падающего на неё очередного продрогшего тела.       Очередной.       Не особенное событие.       Чуя глухо-вымученно стонет в подушку от грохнувшего сверху лохматого и такого же холодного Дазая. Царапаясь, как будто выброшенные на улице слепые котята в маленькой коробке, ударяя локтем в похожий костлявый бок и давая срываться с языка всем ругательствам мира, они постепенно застывают на хлипкой односпальной кровати: Дазай, прижавшись выпирающими позвонками к стене, боясь волка, бродящего возле обрыва; Чуя — на краю.       Лицом к лицу.       Чуя — ржавая калитка на кладбище, пропахшая кровью, выкуренными сигаретами и окружённая трупами друзей. Иногда от него пахнет ладаном. Как будто он только из церкви или после похорон. Таких, как Чуя, в шестнадцатом веке жгли на кострах не церемонясь, смешивая с грязью и клеймя нелюдями.       Чуя — человечнее всех людей.       Дазай, самый большой идиот в мире, через два часа сорок две минуты потряхивающимися руками тянется к рядом лежащему тёплому телу, лбом упираясь в тощие кости ключиц.       Сердце бьётся.       Дазай судорожно вдыхает, молясь всем демонам и дьяволу — ангелы и бог его не слышат давно — чтобы сердце под его щекой билось ещё двести шестьдесят три года. Дольше, чем будет биться его собственное. Столько, чтобы хватило переродиться и во второй раз поругаться за собачий ошейник, дурацкую шляпу и закрепить всё сорванным — всё лишь случайным — поцелуем.       Дазай — истерика тёмной ночью в глубине скрипучего шкафа, среди серьёзных и идеально выглаженных костюмов на все случаи жизни. Спрятанная коробка в углу, где сверху на неё ставят ролики, кидают портфель, другие коробки, не боясь сломать.       Ошибки — непростительная роскошь.       Ошибки, допущенные Дазаем, — смертельная роскошь.       Роскошь — Чуя в чёрных перчатках на его длинных пальцах и тонких кистях, с гипнотическим голосом и стучащим каблуком туфель. Непростительная роскошь — звенящая тишина, прерываемая хрипами из груди рыжей бестии, и слишком много красного в районе селезёнки. Смертельная роскошь — когда калитку отправляют в утиль, приветствуя время её погребения.       Дазай ненавидит смертельную роскошь.       Дазай Осаму ненавидит Накахару Чую.       Осаму ненавидит себя, подвергая Чую смертельной роскоши из-за очередной ошибки.       Сердце стучит.       Чуя жив с бинтами по телу на узкой кровати.       В эту ночь ошибок и волков Дазай желает уничтожить день своего рождения и день, когда встретил Чую.       Не то чтобы он смог на самом деле отказаться от него.