Bridges

Прошло время с того момента, как у них с Антоном был первый раз. За эти недели что-то внутри Ромы перестроилось, сдвинулось с мёртвой точки. Их души, казалось, сплелись в единый клубок нервов. Эта связь была почти физической — он ощущал её кожей, как изменение давления перед грозой. Он постоянно возвращался в памяти к тем моментам: к прерывистому дыханию Антона у него под ухом, к тому, как выгибалась его спина, к податливой, обжигающе тёплой глубине его тела. От одной только мысли кровь устремлялась вниз, а разум затуманивался. И, судя по всему, Тошу это настигло с той же силой. За последние полтора месяца в нём проснулась какая-то ненасытная, хищная страсть. Откуда в его светлой голове взялось столько смелой, откровенной пошлости, Рома не понимал. Но это его не просто не огорчало — это сводило с ума. Он хотел его всегда. Каждую секунду. Не было момента, когда бы это желание притупилось. Его миниатюрное, хрупкое тело нависало над ним как минимум день через день, а иногда и чаще. Особенно невыносимо было, когда Антон дразнил его — лёгкими, мимолётными прикосновениями, обещающими всё, но не дающими ничего, пока Рома не терял остатки терпения и не прижимал его к стене или кровати со сдавленным рыком. Их отношения, конечно, не строились только на этом. Но секс стал для них не просто близостью, а способом сбежать. От всего: от будничной серости, от семейных проблем Антона, от собственных тревог. В эти моменты Рома погружался в своего рода транс. Весь мир сжимался до точки — до этого тела под ним, до звука его голоса, до выражения его лица. Ничего более не существовало. Но он бы никогда не позволил, чтобы Антон стал просто игрушкой. Помимо страсти, была ежедневная, кропотливая работа над «обычным». Раз в неделю Рома приносил ему цветы — не розы, а что-то нежное и странное: веточки эвкалипта, синие анемоны, белые ранункулюсы. Антон, в свою очередь, оказался неплох в создании атмосферы. Он расставлял по комнате свечи, находил какую-то тихую, меланхоличную музыку, готовил простую, но красивую еду. У него был талант превращать обычный вечер в милый и уютный Они по-прежнему часами болтали ни о чём, валялись в обнимку, смотрели тупые сериалы и спорили о персонажах, выбирались гулять в парк, чтобы покормить уток и молча курить на скамейке. Рома не представлял, чем бы заполнил свою жизнь, не будь в ней Антона. Они стали часто ночевать вместе у него. Мать смирилась, приняла это как данность, и в её молчаливом одобрении было спокойствие, котором так нуждался Петров. Рома замечал, как от этих совместных ночей Антон расцветал. Напряжение с его плеч уходило, взгляд становился яснее, а улыбка — чаще. Желание оберегать его стало для Ромы таким же естественным, как дыхание. Это хрупкое, светлое создание было самым ценным, что у него когда-либо было. Любви его не было предела, и это пугало. Он понимал, что полностью зависит от этого человека. Здорово ли это? Без понятия. Но в этих отношениях он впервые чувствовал себя по-настоящему нужным и желанным не за что-то, а просто так. От одной мысли, что это может закончиться, его бросало в ледяную дрожь. Без Антона мир терял цвета и смысл. Каждый новый поцелуй, каждый влюбленнай взгляд подтверждал: в этом жестоком и холодном мире есть человек, для которого твоё существование — не случайность, а необходимость. Он влюбился до чертиков. Говорят, конфетно-букетный период проходит. У них он не прошёл — он перерос во что-то большее. Как иначе объяснить эти электрические разряды при каждом случайном касании? Как объяснить тепло, разливающееся в груди от одного воспоминания о его смехе? Рома был готов положить к его ногам целый мир. И ничто не казалось слишком высокой ценой. Последний месяц лета пролетел в этом сладком кайфе. Прогулки до темноты, ночи, проведенные наедине в интимной обстановке и больше десяти букетов, сменивших друг друга в хрустальной вазочке на Ромином подоконнике. Антон не носил их домой — он оставлял их здесь, потому что просыпался всё равно в этой комнате. И любоваться ими ему было приятнее всего с Роминой кровати, с безопасного места. Рома прекрасно понимал, кто рядом с ним. Антону остро, до физической боли, были нужны забота, ласковые слова, подтверждение того, что его любят. Всё это до их встречи ему не мог дать никто — ни холодная мать, ни отец, ни юная сестра, ведь ей самой бы не пропасть в этом безумии. Лёжа рядом и наблюдая, как тот спит, прижавшись щекой к его плечу, Рома давал себе молчаливую, но железную клятву. Тош, я обещаю. Я сделаю для тебя самое светлое будущее, какое только смогу придумать. Каждый твой день будет начинаться с мысли, что ты нужен. Что тебя любят. Бесконечно. До последнего моего вздоха.