моя меланхолия – твоя вина

Жан не любит июль, не любит заходящее только к восьми вечера солнце, не любит стекающий с затылка под ворот рубашки пот, не любит обмахиваться папкой для чертежей на автобусной остановке, когда ручной вентилятор садится в самый неподходящий момент. Жан не любит цифру двенадцать. Не любит, когда седьмое июля становится восьмым, потом девятым, потом пятница сменяется выходными, и наступает ровно два года с того дня, как он в последний раз говорил с Эреном. Он думал, что справится. Он думал, что забудет, думал, что боль утихнет, что найдет кого-то еще, что перестанет мыслями возвращаться в начало июня, когда все было хорошо, и в начало июля, когда все резко стало плохо. Он ошибался так сильно. Тот долгий, ленивый июньский день Жан запомнил посекундно. У них тогда сломался кондиционер, все окна в квартире были распахнуты, — хотя ни Эрен, ни Жан не знали, помогает ли это хоть чуть-чуть или делает только хуже знойными волнами да автомобильными выхлопами с улицы, на кухне стояли потные пакеты из доставки с мороженым, банками пива и газировкой и всякой мелочью. Жан разбирал пакеты, а Эрен возился с кондиционером. Возился он часа два, упорно и самоотверженно, включал и выключал видео на двойной скорости с объяснениями всевозможных причин поломок и способов их устранения. Полумертвый в квартирной духоте Жан от отчаяния охлаждал голову у открытой дверцы морозильника, когда из спальни донеслось победное «работает!». Жан не поверил своим ушам. Подумал, что мозг испекся, но зашел проверить — в комнате с уже закрытыми окнами, под гулом прохладных волн кондиционера, Эрен стоял, блаженно прикрыв глаза. Он был в одних своих шортах, футболка с пятнами пота валялась у рабочего стола, мокрые пряди липли к его лбу, щекам, и шее, и Жан почти с какой-то тоской подумал, как любит Эрена — и никогда не сможет выразить, насколько. Полдня они откисали на кровати под кондиционером и ели мороженое. Потом они занимались любовью, а потом Эрен замерз, кондиционер пришлось выключить, накрыться одеялом и притянуть к себе Эрена. А потом они… разговаривали. Обычно они разговаривали ни о чем. А в тот день они говорили о чем-то важном. О будущем. О планах. О них. Впервые Жан чувствовал уверенность хоть в чем-то. В какой-то момент говорить в основном начал он. Жан чувствовал в голосе согласно мычащего в ответ Эрена улыбку и продолжал. А потом Жан сказал «я тебя люблю», но не стал говорить, как сильно, и положил голову на грудь Эрена. Эрен ничего не ответил, только запустил пятерню ему в волосы и стал копаться в волосах. Жан заснул. Потом Эрен стал пропадать на работе. Потом наступил июль. Двенадцатого числа Эрен сказал ему, что в день, когда у них сломался кондиционер, он его разлюбил. Просто… он подумал, что для него это слишком. Он не заходил так далеко. Он не думал, что все будет так серьезно. Он не знает, чего на самом деле хочет. Так он сказал. Два года назад двенадцатого июля, когда Эрен сказал «прости» и ушел, Жан лежал на нагретом полу, лежал, пока к восьми часам не начало заходить солнце. Он лежал и лежал, и не знал, когда сможет подняться. Когда хоть одна мышца тела его послушается. Когда в квартире потемнело, все, что он смог сказать потолку, в который смотрел и который то и дело расплывался перед глазами, было «пиздец». «Пиздец. И как мне теперь жить». Он правда не знал как. Ни в тот день, ни на следующий, когда надо было соскребать себя с кровати и идти на работу, где он никого не слышал, не понимал, что делает, и зачем там находится. Не понимал через три дня, когда нашел за диваном целых три резинки для волос, которые Эрен постоянно терял. Не знал через неделю, когда включил телевизор и увидел в разделе «продолжить просмотр» фильм, который они с ним так и не досмотрели. Не знал через месяц. Жан сделал много чего глупого. Много того, чего сам от себя не ожидал. Менял обои на телефоне с закрытыми глазами, лишь бы не видеть их фотку с прошлого отпуска на экране блокировки. Потом не выдерживал и листал всю галерею и плакал, совсем жалко, навзрыд, и долго не мог остановиться. Не ходил в кофейню под домом, где девушка-бариста запомнила их как постоянников. Удалил все песни, которые посоветовал Эрен, из плейлиста. Дрочил в душе, пытаясь воссоздать картинку Эрена в памяти. Несколько раз порывался написать и отправлял адресованные ему длинные сообщения самому себе. Посмотрел все фильмы Бриджет Джонс. Полгода спустя зарегистрировался на сайте знакомств и все равно во всех пытался найти Эрена. У единственного парня, с которым он встретился за пределами сайта в кафе, были зеленые глаза, но Жан смог вытерпеть только полчаса в его компании. Прошло два года, а на него все еще накатывает. Близится не только двенадцатое июля. Близится пятнадцатое — начало его долгожданного отпуска, и он в предвкушении настолько, насколько это возможно в его состоянии. Когда-то они с Эреном хотели поехать в путешествие по Юго-Восточной Азии. Осуществить ничего не получилось, добрались они только до Китая и то только по работе Эрена, но мыслями Жан все возвращался к тому несбывшемуся путешествию. И купил билеты. Потом он посчитал, сколько раз за две с половиной недели ему придется переживать взлет и посадку. Вышло шесть раз. Почему-то его, самопровозглашенного самого большого аэрофоба в мире, это даже не напугало. Наоборот, стало почему-то легко. Когда двенадцатое июля наконец проходит и становится четырнадцатым и Жан собирает чемодан, он чувствует себя героем клишированного фильма, который отправляется в путешествие не по странам, где никогда не был, а в путешествие по поиску новых смыслов и себя. Он хочет, чтобы это сработало — хочет, чтобы хотя бы что-нибудь, наконец, сработало.

***

Первый перелет проходит хорошо. Жана отрубает на все тринадцать часов полета — с перерывами на еду — и к посадке он все еще слишком сонный, чтобы выглядывать в иллюминатор и трястись от страха при виде приближающейся земли. Первая неделя в первой стране тоже проходит относительно хорошо. Жан восстанавливает удаленный аккаунт на сайте знакомств и листает предложенные ему анкеты в поисках европейцев. Выбрать есть из кого. Он листает и листает, пока не находит, кажется, полную противоположность Эрена. Невысокий светловолосый парень с голубыми глазами и спокойным лицом. Красивый. Жану просто хочется потрахаться с кем-то в кондо с офигенным видом на ночной город, и все сначала идет по плану, а потом он все равно кончает со жгущими глаза слезами — потому что, оказывается, Жан все еще слишком хорошо помнит, как Эрен лип к нему, когда кончал, как то кусал куда-то, то царапался, то тянул за волосы, и не отлипал еще несколько минут после. Новый блондин слишком спокойный и послушный. В кондо с большой кинг-сайз кроватью и офигенным видом на ночной город он неловко-успокаивающе гладит его по спине, пока Жан беззвучно плачет в сгиб руки и кусает губы. Он почти надеется, что следующий самолет попадет в сильную турбулентную зону или типа того, чтобы мозги вставились на место. Полет проходит даже слишком быстро и спокойно. В новой стране, где средний рост мужчин, по данным гугла — он специально поискал — составляет около ста шестидесяти сантиметров, на Жана пялятся, но он быстро привыкает. Хотя иногда ощущает себя не в своей тарелке. Здесь его ждет не кондо на сорок этажей с удобствами и развлечения в каменных джунглях торговых центров, скоростных поездов и кофеен из социальных сетей, а дешевая гостиница на берегу Южно-Китайского моря в не самой туристической глубинке, где из развлечений только само море, да и Макдональдс, пожалуй. Он отсыпается после перелета и автобусной поездки и следующим утром идет на пляж. От гостиницы идти минуты три. Утром, в сезон дождей, серое море сливается с серыми облаками и выглядит неприветливо, совсем не как на солнечных вылизанных картинках, но шум поднимающихся с ветром волн и вид подернутых слабым туманом гор по обе стороны почему-то Жана успокаивает. Еще рано, на пляже почти нет попрошаек и местной школьной шпаны, которых Жан вчера заметил из застекленных дверей гостиницы, пока разбирал вещи. Мимо пробегает только собака, и виднеется чья-то фигура на другом конце пляжа. Жан наворачивает круги туда-сюда, идет по кромке волн и смотрит, как на мокром песке остаются следы и как их тут же смывает в море. Из дырки на песке выбегает крабик. Его тоже уносит волной. Он гуляет, пока не начинают активизироваться местные бизнесмены и подходить к нему с предложениями купить магнитик или прокатить на лодке до ближайшего острова за смешную цену — Жан с большими глазами притворяется, что не знает английского, и спешит в гостиницу. Вечером он выходит еще раз. Пока не купаться, просто посидеть на песке и поразмышлять. Здесь туристов почти нет, не сезон, да и, наверное, место не самое удачное — мимо ходят почти только местные и посматривают на Жана с любопытством. Он провожает взглядом их фигуры и вновь и вновь возвращается к морю. У самой кромки воды кто-то идет, идет неловко, как будто пытается не наступать на одну ногу. Жан скользит взглядом вверх, но он слишком хорошо знает это тело, и дальше плеч посмотреть не решается. Он резко встает. К нему подскакивает местный продавец сувениров — Жан невпопад что-то кивает, делает два шага к Эрену, а потом, опомнившись, делает три шага от него, еще пять, еще пять, и идет в гостиницу. Ему кажется, он сходит с ума.

***

Все два года, что они не виделись, они продолжали жить в одном городе на двести тысяч человек. У них были общие знакомые. Они ни разу не пересеклись за эти два года в родном городе, в родной стране. Два года и две недели спустя они столкнулись на другом конце света в богом забытой бухте у Южно-Китайского моря, куда туристов если и заносит, то только по чистой случайности. Такого просто не может быть. Может, Жан правда сошел с ума. Он не знает, заметил ли его Эрен. Заметил, наверное. Сложно его тут не заметить. Что с ногой у него? Опять, наверно, придурок не смотрит, куда идет. Сколько раз Жан плакал и дрочил, посчитать он никогда не сможет, но сегодня стало больше на два раза.

***

Последняя часть отпуска проходит как в тумане. Жан не знает, надеется ли еще увидеть Эрена на пляже или боится. Но Эрена он там больше не встречает. Поездка обратно в столицу выпадает на самый паршивый слякотный день из всех, и он с грустью смотрит на пробегающие перед глазами пейзажи. Найти новые смыслы и себя не получилось, только запутаться еще больше. Похоже, он в тупике, и последняя надежда остается на самолет и сильную турбулентность. Какое-то странное путешествие получилось. Они с Эреном что-то совсем другое себе рисовали. У Жана есть время перед самолетом забежать в первую попавшуюся кофейню в большом торговом центре. Он давится чересчур сладким капучино, жалеет о своем выборе, и выходит на парковку ждать такси. Июль подходит к концу. Через три дня снова на работу. В зале небольшого аэропорта тихо и малолюдно. Жан клюет носом в ожидании посадки, но провалиться в полноценную дрему ему не дают чьи-то негромкие переговоры, проходящие редкие фигуры, бегающий туда-сюда с документами мальчик со стойки регистрации. Жан медленно открывает глаза, моргает раз, два. От эскалатора хромает фигура. Жан бы узнал ее везде, где угодно, при любых обстоятельствах, даже если бы Эрен полностью поменял стиль, даже если бы постригся, хоть под ноль, да даже если бы сменил пол в Таиланде. Он бы все равно его узнал. Жан натягивает кепку и закрывает глаза, чтобы не знать, увидел его Эрен или нет. Когда объявляют посадку, он чуть ли не первым становится в очереди, протягивает талон и слетает по лестнице в самолет, кивает стюардессе-китаянке и торопится к своему месту. Возле окошка. Он устраивает свое высокое тело в узком пространстве, по привычке хватает журнал и ждет. Самолет медленно забивается людьми. Проходит минут пять. К нему никто не подсаживается, а потом возле его места останавливается Эрен. Он стоит и смотрит на него, а Жан смотрит на него, пока сзади не начинают возмущаться. Эрен запихивает рюкзак на багажную полку и присаживается рядом, покашливает и неловко разглаживает посадочный талон с указанным местом, как будто показывает, что это все чистая случайность и он не при чем. На третье место у прохода подсаживается полный мужчина. Эрен как-то странно вздыхает и упирается коленками в переднее сиденье. На взлете Жан впивается себе ладонью в бедро, а не в ручку сиденья, чтобы не думать о том, как Эрен успокаивающе переплетал их пальцы и поглаживал его костяшки во время полета в Пекин и обратно. Не думать не получается. Зато он не думает о том, как потряхивает самолет. Он не хочет знать, о чем будет думать следующие тринадцать часов. На второй час Жан почти засыпает и сквозь сон слышит, как третий их сосед встает с места и направляется в туалет. Рядом слышится неловкое шуршание, а затем тихий голос. — Жан… Ему, самопровозглашенному самому большому аэрофобу в мире, вдруг хочется, чтобы самолет рухнул прямо сейчас. Жан мотает головой. Эрен как всегда просит в первый раз кофе без молока, а потом колу и апельсиновый сок. Как всегда выбирает что угодно, но не курицу. Выходит в туалет два раза и потягивается каждый. На посадке Жан забывается и кладет ладонь на ручку сиденья. Его потряхивает вместе с самолетом, в ушах звенит, и он сначала даже не чувствует ладони Эрена на своей. Соприкоснувшись с землей, самолет тарахтит, и знакомые теплые пальцы знакомо ведут по костяшкам. Жан не сдерживается и переплетает их ладони. Когда самолет полностью останавливается, Жан выдыхает. Когда Жан выдыхает, Эрен убирает руку. Они больше не смотрят друг на друга, когда выходят из самолета. Эрен теряется где-то в очереди на паспортный контроль. И снова находится на выдаче багажа. — Привет, — говорит Жан. — Как съездил? Немного мнется. — Что с ногой? Как будто они старые друзья. Эрен ему отвечает, как будто старый друг: — Съездил хорошо. Ногу подвернул. — Как… дела? — Жан смотрит, как по линии медленно начинают ползти чемоданы. Его, как правило, всегда приезжает последним. Есть время поговорить. — Паршиво, — Эрен морщится. — Я уволился. На последние скопленные деньги сгонял по Азии. Теперь надо что-то думать. Теперь он как-то мнется. — …прости. — Забей, — быстро говорит Жан. — Сто лет назад было. — Все равно, — настаивает Эрен. — Прости. Жан закрывает глаза и по крупицам начинает искать в себе остатки самоуважения, чтобы не натворить глупостей. «Ты в первую очередь нужен себе», «да и зачем он тебе такой нужен», «ты все равно заслуживаешь большего», «главный человек в твоей жизни это ты» и другие мотивационные цитатки от Конни, Саши и Марко, которыми они его поддерживали, когда он рассказал. Жан не будет позориться, как какой-то отчаявшийся бывший, и давать Эрену понять, что не было ни дня за два года, когда он бы о нем не думал. Эрен с ним так ужасно поступил. — Получается, мы все-таки съездили в наше путешествие, — вдруг он слышит Эрена опять. — Просто по отдельности. Ты сходил в тот огромный тц? Ты же хотел. — Нет. А ты пошел в клуб с ледибоями? — Нет. Они молчат. Людей становится все меньше, а их чемоданов так и не видно. — Я идиот, — говорит вдруг снова Эрен. — Я принимаю только неправильные решения. Увольняюсь, трачу деньги непонятно на что. Я… я… — Молчи. Молчи, пожалуйста. Ничего не говори. — Я знаю. Черт, прости. Я идиот. Я по-мудацки поступил. Прости. Жан находит в себе силы спросить. — Ты пожалел, что ли? — Да, — быстро, не сомневаясь, отвечает Эрен. — Да. Я знаю, ты не хочешь меня видеть. Но я просто хочу извиниться. Ты имеешь полное право меня не прощать, ты можешь даже не слушать меня. Но я просто хочу извиниться. — Ты уже. Наконец виднеется его чемодан. Как раз когда разговор уже закончен. — Пока, Эрен. — По… Жан ожидает услышать «пока», но слышит «постой». Он оглядывается через плечо, вытаскивая ручку чемодана. — Что такое? — Я могу это как-то исправить? Хоть как-то. — Я не… я не думаю. — Понял. Эрен кивает и оборачивается к ленте. Остался только он и еще человек пять. Жан почему-то — точнее, знает, почему, но не хочет себе признаваться — не уходит, а остается, пока наконец не появляется чемодан Эрена, и помогает его снять. Эрен еще не очень ловко стоит на левой ноге. — Помочь донести? — А мы… мы поговорим? — О чем, Эрен? — голос у Жана становится каким-то слабым. Кажется, их последний разговор ничем хорошим не закончился. — Я скучаю, — на выдохе говорит Эрен. — Можешь поколотить меня за такое, я заслужил. Но я скучаю. — Скучаешь. И все? — Я не знаю, Жан. Я не знаю. Мне кажется, что нет, не все. Я очень скучаю. Эрен идет медленно из-за хромой ноги, Жан идет медленно, потому что катит два чемодана и старается подстроиться под Эрена. Все мотивационные речи друзей вылетают из головы. — Я тебя люблю, — Жан молчит немного и добавляет, — так сильно. Он не ждет ответа, но ему просто надо было сказать — как Эрену надо было извиниться. — Я тоже. Я тоже так сильно тебя люблю. Но у меня нет права такое говорить. Я все проебал. Прости, я все проебал. Жан не знает, что сказать, что выбрать из миллиона вариантов, возникших в голове. Он выбирает тот, за который Конни, наверно, дал бы ему по башке. — Хватит, не извиняйся. Я не злюсь на тебя. И он даже не соврал. Два года Жан скучал, плакал, разрывался от боли — но ни разу не испытывал злости к Эрену. — Скажи, это что-то меняет? Что теперь? Жан не находится с ответом. Ему просто казалось два года, что он живет в постоянном июле, но на календаре уже тридцать первое, и на мгновение — на короткое мгновение — ему хочется верить, что август наконец наступит.