Дождь

Прошло три недели. Три несчастные, ужасные, болезненные недели. Его слова все еще звучат у тебя в голове: — Я больше не могу тебя выносить, — сказал он. Хёнджин был занят, ты чувствовала, что тобой пренебрегают. Недели неотвеченных смс, пропущенных звонков, пустой постели привели к взрыву сдерживаемых чувств. Вы оба кричали, говоря то, что не имели в виду. Но, в конце концов, ты ушла той ночью, чувствуя себя разбитой и странно опустошенной, добрела до дома и заблокировала его номер. Ты плакала несколько дней. Ты все еще плачешь. Хёнджин — для тебя всё. Так было всегда. И так будет всегда. Ты уверена не в особо большом количестве вещей, но то, что Хван Хёнджин — твоя вторая половинка — одна из них. А теперь его нет. Три адские недели без связи. Ты взяла несколько больничных на работе, отгородилась от всех своих друзей — не готовая рассказать им. Не готовая написать об этом. По буквам. Мы расстались. Эти слова кажутся неправильными. Они кажутся ложью, хотя ты знаешь, что все кончено. Вместо этого ты проводишь свои дни — а иногда и особенно ужасные ночи — на диване, окруженная запасами печенья и шоколада, пытаясь заглушить жгучую, обжигающую боль в груди. Это не работает. Сегодня дождливое воскресенье. Твой телефон лежит рядом на диване и дразнит тебя уведомлениями от обеспокоенных друзей и любопытных членов семьи. Ты отвечаешь им односложно, чтобы они не беспокоили тебя. Какая-то часть тебя, где-то под застарелой болью, горем от потери твоей единственной настоящей любви, побуждает тебя сказать им правду. Но на сердце у тебя слишком тяжело, в голове слишком туманно, и ты просто не можешь заставить себя сделать это. Итак, ты просто сидишь и слушаешь, как дождь барабанит по твоим окнам, а по телевизору мелькает какой-то аниме-сериал. Телевизор включён скорее для того, чтобы заглушить тишину, чем для того, чтобы смотреть его на самом деле. Динь-дон. Ты несколько раз моргаешь, когда звук дверного звонка отвлекает тебя от мыслей. Ты никого не ждешь. Верно? Сегодня воскресный вечер. Кто бы мог прийти без предупреждения? Ты опускаешь взгляд на свой телефон, на котором снова видишь множество уведомлений. Ты вздыхаешь. Может быть, это твоя лучшая подруга — она могла заявиться без предупреждения. Но в воскресенье? Ты снова вздыхаешь. Динь-дон. Ты ворчишь, медленно поднимаясь, все еще плотно завернутая в плед. Кто бы это ни был, ему придется иметь дело с тобой, выглядящей как больной енот — темные круги под глазами, растрепанные волосы, мокрые от слез щеки. Если это кто-то из твоих друзей, им все равно будет все равно. Если это не так, возможно, ты сможешь использовать свое нынешнее состояние, чтобы отпугнуть незваных гостей. Ты дергаешь за ручку, даже не проверяя глазок. Слишком много усилий. Ты просто открываешь дверь — и замираешь. Хёнджин. Он выглядит, как сон. Высокий и красивый — и совершенно промокший. Его короткая челка змеится по лбу, толстовка с капюшоном прилипла к рукам и груди, спортивные штаны висят тяжело и опасно низко на бедрах. Он похож на мокрого кота. А еще он выглядит божественно. Это такая дихотомия, такой парадокс, но каким-то образом все сходится. Даже промокший от дождя, с опухшими от слез глазами, потому что он явно плакал, он выглядит как чертов ангел. Все, что ты можешь делать, это смотреть на него, блуждая глазами вверх и вниз по его телу, изучая его лицо, его фигуру, в то время как твое сердце болезненно сжимается в груди. Вот он — мужчина, которого ты любишь больше, чем когда-либо считала возможным, единственный человек, с которым ты делилась всеми своими секретами, — и все, что ты хочешь сделать, это захлопнуть дверь перед его носом. Потому что, как он посмел вот так просто появиться? После той ссоры? После всех тех ударов кинжала, которые он вонзил в твое сердце? Твоя рука сжимается на дверной ручке. Ты почти готова отослать его прочь, но тут с его губ срывается всхлип. Надломленное рыдание, короткое, прерывистое и тяжелое. Оно пронзает тебя с неожиданной силой, задевая сердечные струны, разрушая твою решимость. И ты отступаешь в сторону, безмолвно приглашая его войти. Голос в твоей голове кричит на тебя, но ты не обращаешь на него внимания. Дверь за Хёнджином захлопывается. Вы смотрите друг на друга, по вашим лицам текут слезы. Ты смотришь на него, пока не можешь больше этого выносить, пока его взгляд не становится слишком тяжелым, и ты не чувствуешь, как сердце разрывается в груди. Пристыженная, ты отводишь взгляд, внезапно заинтересовавшись своими половицами. И тут ты видишь лужу. Под Хваном собирается настоящая лужа, с мокрой одежды неумолимо капает. Ты резко поднимаешь голову. — Ванная. Сейчас. Он опускает глаза, пытаясь понять: — О, — говорит он, когда понимает, в чем проблема. Ты уже на полпути к ванной, когда Хёнджин следует за тобой. Он неуклюже проталкивается мимо тебя и встает между ванной и раковиной, выглядя как потерявшийся щенок. Мокрый, потерявшийся щенок. — Прости, — говорит он, когда ты продолжаешь смотреть на него, не зная, что делать с собой. Или с ним. — Не волнуйся, я уберу за собой позже, — у него вырывается прерывистый, невеселый смешок. Тишина заполняет пространство между вами, когда вы смотрите друг на друга, ни один из вас не в состоянии долго удерживать зрительный контакт: — Почему ты здесь, Хёнджин? — спрашиваешь ты в конце концов, голос дрожит сильнее, чем тебе хотелось бы. Он делает глубокий вдох, и случайная слезинка скатывается по его идеальной щеке. — Я скучал по тебе, — признается он. Еще один всхлип срывается с его губ, прежде чем он успевает его остановить. У тебя болит сердце. — Я не мог перестать думать о нашей ссоре… Я не мог перестать думать о тебе… Я просто… Я так по тебе скучал, и мне было больно без тебя, и я не могу поверить, что наговорил тебе все эти гадости! Он беспомощно пытается вытереть щеки промокшими рукавами толстовки. От этого становится только хуже, дождевая вода смешивается со слезами, стекающими с его подбородка. На полу под ним образуется новая лужа. В таком виде Хёнджин выглядит трогательнее, чем есть на самом деле, и ты чувствуешь, как твоё сердце немного смягчается. — Пожалуйста, — говорит он. — Я знаю, что облажался. Я знаю, что прогнал тебя, и это было худшее, что я когда-либо делал! — теперь он говорит бессвязно, слова слетают с его губ без обдумывания и фильтра, и все, что ты можешь сделать, это слушать. У тебя не хватает духу прервать его. Только не тогда, когда у него такие большие, красные и полные горя глаза. — Когда я сказал, что… что я больше не могу иметь с тобой дела… Мне не следовало этого делать… Я никогда не хотел этого… Я никогда это не имел в виду! Я был таким уставшим и напряженным, и я знаю, что это не оправдание, но я просто… Я сорвался на тебе, и мне очень-очень жаль, пожалуйста… Пожалуйста, ты… — его голос, наконец, срывается. Его глаза устремлены на тебя, и под слезами, которые все еще льются, мерцает крошечная искорка надежды. В воздухе что-то меняется, когда он делает шаг к тебе. Неловкость исчезает, оставляя после себя ощущение неуверенности в твоем ответе: — Мне так жаль, детка, — повторяет Хёнджин, глядя тебе в глаза. Его руки дергаются, как будто он хочет прикоснуться к тебе, но не уверен, что ему это позволено. Ты чувствуешь, как по твоему лицу снова катятся слезы. Ты чувствуешь, как твое сердце болезненно колотится в груди. — Пожалуйста, — почти шепчет он, в его глазах такая сильная тоска, что ты можешь просто утонуть в ней. — Скажи что-нибудь. Ты прерывисто выдыхаешь: — Я не знаю… — это все, что ты можешь выдавить. Потому что ты действительно не знаешь. Ты понятия не имеешь, как простить его слова. Ты знаешь, что все, чего ты хочешь, — это вернуться к нему, быть в его объятиях, смеяться над глупыми шутками и проводить ночи, рисуя и попивая вино, пока ни один из вас не сможет провести прямую линию, засыпать, запутавшись в его простынях, и проводить каждый чертов день, рассказывая ему самое обыденное дерьмо. Ты просто не знаешь, как вернуться к прошлому. Как простить обидные слова, которые Хёнджин наговорил. Как исправить свои собственные ядовитые слова. — Пожалуйста, — снова умоляет он, делая еще один шаг к тебе, несмотря на ограниченное пространство, как будто не может остановиться. Как будто его притягивает к тебе какая-то невидимая сила. И тогда ты протягиваешь руку, потому что не можешь выносить дрожь в его голосе и боль на его лице. Твои пальцы легко касаются его щеки, твои глаза смягчаются, когда ты не сводишь с него взгляда, и это все, что ему нужно. Внезапно его руки обвиваются вокруг тебя, его губы впиваются в твои, и ты оказываешься прижатой к его промокшей толстовке, пледом комом оказывается на полу у твоих ног. Ты даже не помнишь, как сбросила его. А ещё ты забываешь, что на тебе нет ничего, кроме трусиков и укороченного топа. Хёнджин сразу же замечает это, прижимая руки к твоей обнаженной спине и притягивая к себе ближе. Он стонет в ответ на поцелуй, соприкасаясь с твоей кожей, и ты проклинаешь свое тело за то, что оно посылает по тебе взрывные волны. И все же, вопреки себе, ты позволяешь своим рукам скользнуть к подолу его толстовки, приподнимая её ровно настолько, чтобы он смог уловить намек. Он отрывается от тебя на время, достаточное для того, чтобы снять промокшую ткань. Под ней на нем нет рубашки. Блядь. С твоих губ срывается судорожный вздох, прежде чем ты успеваешь сдержаться, но Хёнджин уже снова рядом, целует так, словно от этого зависит его жизнь. Его обнаженная кожа горячая под твоими пальцами, когда его губы скользят по твоему подбородку, шее, плечу. — Мне так жаль, — шепчет он, касаясь твоей кожи. Ты прерывисто вздыхаешь, прижимаясь к нему, впиваясь пальцами в его широкие плечи. — Я не должен был говорить ничего из этого, — бормочет Хёнджин, уткнувшись тебе в ключицу, а его руки уже движутся вверх, скользя по ребрам. — Пожалуйста, — шепчет он снова, когда его большой палец касается твоей груди. — Прости меня, любовь моя. Ты не успеваешь оглянуться, как укороченный топ исчезает, бесцеремонно брошенный на пол, и ты вздрагиваешь от внезапного прикосновения холодного воздуха к разгоряченной коже. Но он уже рядом, обхватывает ладонями твою грудь, осыпая её поцелуями. Ты теряешь всякое сопротивление, которое, возможно, еще оставалось в тебе, когда его пухлые губы обхватывают сосок и посасывают. Твой безбожный стон эхом отражается от стен ванной. Хёнджин нужен тебе. Он нужен тебе сейчас: — Штаны, — выдыхаешь ты, и он сразу делает то, что ты говоришь. Хёнджин отпускает твой сосок с громким шлепком и стягивает штаны, снимая обувь и носки вместе с ними. Это дает тебе время собраться с мыслями, избавиться от тумана, который окутывает тебя от его прикосновений. Ты задерживаешь дыхание, наблюдая, как он раздевается в твоей ванной после трех недель радиомолчания. Что ты делаешь? Какого хрена ты делаешь? Но уже слишком поздно. Он оказывается на тебе в ту же секунду, как заканчивает раздеваться, руки ласкают твою задницу, губы находят твои, горячие и голодные. Его руки быстро скользят вниз по твоим бедрам, и Хёнджин приподнимает тебя, ты инстинктивно обхватываешь его бедра ногами. Он несет тебя в спальню — Хван знает дорогу, бывал здесь достаточно часто, носил тебя туда не раз — и осторожно укладывает на мягкие простыни. Простыни, в которые ты плакала последние три недели. Он не позволяет тебе задерживаться на этой мысли, снова покрывая поцелуями твою шею. Хёнджин становится смелее, требовательнее, оставляя следы на твоей коже. И ты не останавливаешь его, не сдерживаешь — потому что, несмотря ни на что, ты этого хочешь. Ты не хочешь цепляться за боль, что сопровождала каждое твоё движение последние три недели, ты больше не хочешь чувствовать себя разбитой, ты не хочешь отказывать мужчине, который только что проделал весь этот путь, чтобы извиниться перед тобой, несмотря на проливной дождь. Мужчина, которого ты любишь всем сердцем. Всё, чего ты хочешь — это он. Всё, чего он хочет — это ты. — Мне так жаль, мой ангел, — шепчет он, уткнувшись в мягкость твоей груди. — Пожалуйста, прости меня, — шепчет он, носом ведя по впадинке пупка. — Я сделаю все, что угодно, — обещает он, облизывая бедренную косточку. Когда Хёнджин запускает пальцы в твоё нижнее белье, ты с готовностью приподнимаешь бедра. Его горячее дыхание касается внутренней стороны бёдер, всего мгновение спустя за ним следует поцелуй, такой нежный, что это больше похоже на поклонение, чем на занятие любовью: — Я так скучал по тебе, моя муза, — его слова вибрируют на нежной коже и проникают прямо в твою суть — и в твоё сердце. Ты таешь под ним, становишься податливой в его руках, какой ты всегда была, и не находишь в себе сил пожалеть об этом. Если и есть рай, то это он. — Джин, — выдыхаешь ты, когда его губы касаются твоего центра. — Пожалуйста, — он не колеблется. Его язык пробегает по твоим складкам. Медленно. Горячо. Намеренно. Наслаждаясь каждой каплей. — Мне так жаль, — выдыхает он в твое самое чувствительное место, прежде чем прижаться к нему языком. Хёнджин лижет, посасывает и пожирает тебя так, словно ждал этого, мечтал об этом, изголодался по тебе. Это беспорядочно, отчаянно и чертовски хорошо. Все, что ты можешь делать, это стонать, задыхаться и умолять, одной рукой сжимая его волосы, а другой простыни, выгибая спину и вжимаясь в его прикосновения: — Черт возьми… Хёнджин, — едва не кричишь ты, в то время как его язык продолжает двигаться по клитору с убийственной точностью, посылая волну за волной удовольствия по твоему телу. Оргазм обрушивается на тебя, как удар товарного поезда, ноги дрожат, возбуждение выплескивается на его язык, в глазах у тебя все белеет, а в голове пустота. Он выпивает все это, сильные руки держат тебя так крепко, как только могут. Хёнджин не останавливается, пока ты не замираешь, пока с твоих губ не срывается возбужденный стон, и он не понимает, что ты больше не можешь этого выносить. Нежные поцелуи остаются на внутренней стороне твоих бедер: — Ты для меня всё, — шепчет он. — Ты — весь мой мир, — поцелуи движутся вверх, покрывая твои бедра, живот и грудную клетку. — Мне так чертовски жаль, — говорит он, дотрагиваясь до твоего соска и едва касаясь губами чувствительного бутона. — Я так скучал по тебе, моя муза, — признается Хёнджин снова, когда его губы находят изгиб твоей шеи. Он двигается, на мгновение отрывая руки от твоего тела, но ты этого почти не замечаешь, все еще приходя в себя от кайфа. И вот он здесь, полностью обнаженный, головка его члена нежно прижимается к тебе. — Пожалуйста, — выдыхает он прямо тебе в ухо. Затем снова, на этот раз срывающимся голосом. — Пожалуйста. — Да, — это всё, что ты можешь сказать. Всё, что ты хочешь сказать. Всё, что тебе нужно сказать. Напряжение огромно. С ним так всегда. Но он действует медленно. Нежно. Дает тебе время привыкнуть. Тебе нравится эта часть, нравятся тихие вздохи, которые вырываются у него, нравится ощущение того, как Хёнджин медленно заполняет тебя. Тебе нравится, когда он внутри. Тебе нравится быть так близко к нему, нравится принадлежать ему целиком. Тебе нравится быть той, благодаря кому ему так хорошо. Ты любишь его. — Пожалуйста, — шепчет он, начиная двигаться. — Пожалуйста, — стонет он на грани оргазма. — Пожалуйста, — он задыхается, когда ты сжимаешься вокруг него. Затем его бедра замирают. Хёнджин лишь слегка отодвигается, чтобы посмотреть на тебя, убирая волосы с твоего вспотевшего лба: — Пожалуйста, прости меня, — говорит он низким и на удивление ровным голосом. — Я был таким дураком. Я не подумал. Мне так жаль. Ты поднимаешь руки, чтобы обхватить его лицо. Ты чувствуешь, как он пульсирует внутри тебя, твердый и тягучий. Это сводит тебя с ума. Он сводит тебя с ума. — Я люблю тебя, — говоришь ты. В тот момент, когда его губы встречаются с твоими, он снова начинает двигаться. Сначала его толчки медленные. Намеренные. Но мало-помалу поцелуй становится глубже, жаднее, как и его движения. Хёнджин не отпускает тебя ни на секунду, глотая твои стоны, прижимая твою грудь к своей, пока он почти неистово входит в тебя. Он трахает тебя со злобным отчаянием, как будто ему есть что терять, как будто от этого зависит вся его гребаная жизнь. Он заставляет тебя чувствовать каждую частичку себя, переплетая ваши пальцы, целуя тебя снова, и снова, и снова. Он снова и снова касается этого идеального места внутри, врезаясь в тебя с неконтролируемой силой, и ты уверена, что этот секс оставит на тебе следы. Тебе все равно. Ты чувствуешь, как нарастает второй оргазм, чувствуешь, как твое тело снова загорается из-за него. Ты высвобождаешь одну руку, чтобы запустить пальцы в его волосы, потянув ровно настолько, чтобы свести его с ума. — Пожалуйста… — умоляешь ты между поцелуями. — Не останавливайся… Я уже близко… Черт… пожалуйста… — слова срываются с твоих губ, как молитва, как отчаянная мольба о спасении. И тут он прерывает поцелуй и прижимается лбом к твоему лбу. Его пристальный взгляд впивается в твой, веки прикрыты, зрачки расширены. Хёнджин выглядит диким, разбитым и абсолютно божественным: — Я… черт… Я люблю тебя… Я тоже тебя люблю. Покачивая бедрами, он кончает, изливаясь в тебя, и это приводит тебя к твоему собственному оргазму. И Хёнджин помогает тебе пережить его, плавно продолжая двигаться, хотя он уже перевозбужден и выебан до предела. Ты дрожишь под ним, удовольствие пронизывает каждую клеточку тела, словно пылающий огонь, пока ты не забываешь, из-за чего вообще с ним ссорилась. Некоторое время тяжелое дыхание — единственный звук, который наполняет комнату. Хёнджин навалился на тебя, его тело мокрое от пота, а пальцы по-прежнему переплетены с твоими. В голове у тебя пусто, но сердце полно. Он не сразу отстраняется, но когда он это делает, это кажется странным и неправильным. Как будто Хван покидает единственное место, где он должен быть. Ты не до конца осознаешь, что происходит дальше. Он вытирает тебя мягкой и влажной тканью, и его руки слегка приподнимают тебя, а потом ты оказываешься под одеялом, а за спиной чье-то теплое тело. Руки обхватывают твое размякшее тело. В груди поселяется приятное чувство покоя, как будто ты снова дома. Как будто ты снова стала целой. Затем наступает тишина. Не неудобная, не тяжелая и не причиняющая боли, как в последние несколько недель. Теплая, безопасная и знакомая. Она остается надолго, пока ты лежишь, прижавшись к нему, переводя дыхание и приходя в себя. В конце концов, именно ты нарушаешь тишину. — Джинни? — шепчешь ты. — Что? — он выглядит совершенно измученным. — Я прощаю тебя.