Соседка по лестничной клетке

Ночами Набережная реки Фонтанки сияла множеством окон и историй, но для меня самым ярким было окно на последнем этаже, где всегда звучала музыка, не мешая соседям, где пеклись горячие пироги, где много мечтали. В ту квартиру никогда никто не заходил, кроме её хозяйки Лили. Молодая студентка журфака, вроде как без родителей, точно без друзей. С сильной аллергией на животных, отличными оценками и редкими мыслями о том, почему же у неё нет того, с кем можно пить чай, кому можно играть на фортепиано, смотреть вечерами комедии и любоваться ранним утром в открытое окно на реку, даже если ещё не ложились. Порой жизнь была серой и невзрачной, как погода в Петербурге, но только не для Лили. Её золотистые локоны становились холоднее в пасмурную погоду, музыка, которую она писала, — печальнее. А улыбка всегда была теплой, как апрельское утро и первые песни птиц после зимы. По крайней мере, именно такой я всегда её видел. На последнем курсе университета Лиля решила взять академический отпуск, чтобы наконец написать что-то великое (как я позже вычитал из её дневника). Счастливая девушка в своей светлой квартирке, пишущая романс, в котором слышится легкий ветер, шум реки, голоса утренних людей, направляющихся на работу и ещё куда-то вдоль набережной под солнцем. Мелодия пахла кофе и свежими булочками из пекарни на углу. Виделась новым этапом. Писалось нелегко, но в хорошем расположении духа выходило что-то замечательное, сказочное, как сама Лиля (может, расстояние между нашими квартирами всё же искажало звук). Дни сменяли ночи, и девушка продолжала упорно работать, иногда прерывалась, чтобы почитать биографии знаменитых музыкантов: Иоганна Себастьяна Баха, Людвига Ван Бетховена, Петра Ильича Чайковского (только спустя время я понял, почему же именно их). Получалась плавная и размеренная мелодия, даже слишком лёгкая для чего-то великого, зато с историей, как и всё в мире. Во время игры Лиля представляла улицу, свою Набережную, утренний свет, проходящий в квартиру, падающий на фортепиано и на её руки. Наконец, дописав первую часть, девушка решила отдохнуть от будней музыканта. Лиля испекла черничный пирог, достав замороженную ягоду из холодильника. Посмотрела комедию, совсем не смешную, судя по её записи в дневнике — может, она витала в своих мыслях, потому что меня тот же фильм когда-то сильно рассмешил. Зажгла ароматных свечей с травами и не тушила до самой ночи. Почти весь воск растаял, превратился в горячую жидкость. Приятный вечер в собственной компании казался обыденным и счастливым, как и всегда. Она думала сходить в театр завтра и купить себе каллы, может, выпить красного вина в ресторане. Улыбка долго не сходила с лица, и сон не шёл. Луна освещала ночной Петербург, отражалась в Фонтанке. Глаза Лили, как зачарованные, наблюдали за ней в ожидании малейшего изменения, но ничего не менялось в стабильной реальности. Девушка поднялась — раз сна ни в одном глазу, можно и немного поиграть. Но так и не села за фортепиано. Взгляд зацепился за отражение луны в реке: колеблется, трясется. Изменчиво, но старается удержать свою форму, остаться здесь. Как ночной силуэт Лили в зеркале, что висело слева от инструмента. Тёмный и меняющийся. Выбивающийся из реальности (цитируя из её записи). Утро стерло все воспоминания о прошлой ночи, оставив лёгкую нервозность. Лиля бросила взгляд на закрытую крышку музыкального инструмента. Сегодня выходной, и она не притронется к работе. Лучшим началом дня стал вчерашний пирог с черникой. Что-то было не так, утро казалось менее приятным, чем обычно. Лиля спустила всё на то, что уснула в носках. Жизнь совсем другая с носками на ногах и без. Девушка ненавидела спать в них. Сняв носки и двинувшись к кухне, голову заполняла пустота. Ни одной мысли. И привычно, и странно. Впервые за жизнь в этой квартире чувствовалась тишина. Давящая и слишком явная тишина. Ощущалась в воздухе, когда Лиля отрезала себе кусочек пирога, когда заваривала порошковый кофе. На улице кипела жизнь, было громко и радостно в зачастившие солнечные дни, но даже с открытым окном в помещении было тихо. И пустота в каждом моменте давила отсутствием чувств. Это была последняя связная запись в её дневнике. Дальше виднелись кривые концы вырванных страниц, которые мне ещё предстояло найти. *** Подходя к своей многоэтажке, Коля услышал сирены полицейских машин и немного растерялся. Неужели дядя Миша снова пьяный что-то чудит? Заметив машину скорой помощи у своего подъезда, глаза забегали по двору в панике. Соседи о чём-то нервно шептались, завидев подходившего Колю, посмотрели на него с такой жалостью. И замолчали. Дядя Миша обнимал тётю Тоню, свою жену, за плечи; она была испугана и смотрела под ноги, на безупречно солнечный асфальт. Её коротко стриженные русые волосы свисали со лба, так что каждый мог рассмотреть макушку. Рядом с невысоким дядей Мишей она выглядела совсем крошечной. Коля не решился к ней подойти и продолжал заглядывать в лица соседей, ища там ответы. Если бы кому-то просто стало плохо, весь дом бы не собрался у входа в подъезд, так ведь? Время как будто остановилось. Облака продолжали плыть, изредка заслоняя солнце, птицы чирикали как обычно, весело и без остановки, соседи увлеченно переговаривались, но Коля не разбирал их слов. Проблесковые маячки переливались на крышах полицейских машин, а за ними виднелся такой же на «скорой». Мир перед глазами расплывался, так что Коля не сразу заметил девушку, бежавшую к нему, — Катьку. Все в доме называли её именно так и никак иначе, возможно, кроме её маленького сына, с которым она жила на третьем этаже. Девушка остановилась перед Колей, её голубые глаза потерянно и встревоженно бегали по лицу напротив, тёмные косы растрепались, а тонкие губы подрагивали в попытке что-то сказать. Коле показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Катька выдохнула: —Лилька…— смогла тихо пробормотать она, её глаза замутились от подступающих слёз. — Она… её… — Что? Что случилось, Кать? —Она,— нервно оборачиваясь на соседей, прошептала она, — умерла. Сбросилась с крыши. —Что? О чём ты? —Мертва. Говорю, Лиля умерла, — громче защебетала девушка, так что несколько рядом стоящих людей её расслышали и любопытно переглянулись. *** Замок легко поддался. Коля замер у двери, не решаясь войти. Ручка привычно скрипнула, заставляя вспомнить каждый раз, когда Лиля выходила или возвращалась в квартиру, и тот единственный раз, когда она скрипнула, пропуская его внутрь, смущенного и абсолютно сухого, в отличие от Лили, промокшей насквозь под летним питерским ливнем. *** —Пошли. Коля, совсем не ожидавший того, что Лиля пригласит его к себе, остался на месте, наблюдая, как Лиля открывает дверь и дергает ручку. Девушка оборачивается, про себя отмечая, что Коля выглядит просто смешно. В своём желтом дождевике и резиновых сапогах с рыбками. Милый. *** Комната Лили была застывшим кадром из чужой жизни. Недопитая чашка кофе на столе, разбросанные по полу ноты, затвердевшие крошки от черничного пирога. И тот самый клочок бумаги, скомканный, перечеркнутый, подпаленный с краёв. Часть листа была сожжена, осталась лишь эта покалеченная половина. От неё явно хотели избавиться, но всё же клочок бумаги был здесь — недогоревший, спасенный. Был здесь, в Коленных руках, в Лилиной квартире. А её не было. Ни здесь, ни там, ни где либо ещё. Она пропала, испарилась, и лишь эти вещи говорили о том, что когда-то Лиля тут была. Не так давно. Вчера утром. Среди обрывков в ящике стола он нашёл эти записки, которые стали для него ключом к её невидимому миру. «Я чувствую себя так, будто устала от жизни. Не чувствую себя шибко счастливой, но и не несчастна. Как будто моё тело здесь в комнате, а на самом деле меня там нет. Жалкая и бесполезная». И рядом, на другом клочке, дрожащий, неровный почерк: «Сегодня мне приснилась мама, во времена когда она ещё была ей для меня… Она заплетала мне косы и пела. Потом комната пропала, и мне вновь было семнадцать… Я выслушивала её крики о том, что музыка — это брехня, которая меня не прокормит. Тот самый день, когда она запретила мне поступать в консерваторию. Сейчас бы я сбежала, но тогда думала, что не справлюсь без неё, поэтому могла только сбегать и играть до посинения. До сих пор трясёт от того дня, когда я зареклась больше не называть её матерью. Я так боюсь быть похожей на неё». И самая горькая находка, адресованная ему самому, от которой перехватило дыхание: «Наверное, он единственный замечал, что что-то не так. Его глаза всегда смотрели с такой заботой и вопросом. Мы живём лишь вдвоём на этаже… Он замечает, что ко мне никто не приходит из года в год. Думаю, боится показаться бестактным, поэтому молчит, но я всё равно слышу этот вопрос в его глазах. Может, мне просто кажется?» Ему не показалось. Он видел. И он промолчал. Расстояние между их дверями оказалось не просто метрами, а целой пропастью между двумя одинокими вселенными. *** —Вик, — прошептал тихо и хрипяще, как после сигарет, хотя Коля их не курил, в отличие от Вики. — Да? Что случилось? У тебя голос как у мертвеца из «Ходячих». Я сейчас в метро, тут такой шум, говори погромче. Коля почти физически ощущал покачивания поезда. — Лиля… сегодня, — он запнулся, не зная, как выразиться, — совершила самоубийство? Сбросилась с крыши? Умерла? Всё казалось неподходящим для ситуации. Вика терпеливо ждала, не любившая, когда её перебивают, и не перебивавшая других. — Она мертва, — повторяя слова Катьки, даже её интонацию и манеру речи, Вика, как её лучшая подруга, не могла этого не заметить. — Мне приехать? — спросила девушка, но Коля прекрасно знал, что, какой бы ни был ответ, Вика уже начала переходить на другую ветку. — Я хочу побыть один, а потом пойду к тёть Тоне и дядь Мише, они пригласили на чай. — Хорошо, пойду к Катьке. Только из уст Вики эта форма имени девушки выходила с привязанностью и любовью. Все в доме начали звать Катьку Катькой после какого-то случая, о котором Коле никто не посчитал нужным рассказать. Знал только то, что это было до того, как Коля въехал в квартиру, и то, что в тот день громогласный крик Вики пронзил весь двор. — Да, хорошо, — только собираясь с мыслями, Коля оглядел свою квартиру, — я не смогу оставить тебя ночевать. — Я и не рассчитывала. Давай успокаивайся и приходи в себя, люблю… — последнее слово утонуло в шуме, девушка бежала, стараясь не пропустить следующий поезд. *** — А может, я просто искала повод прийти к тебе, — честно произносит она, отводя глаза. Девушка мнется на ступеньках, переступая с пятки на носок, краснея, трёт ладони, явно жалея об утрате тарелки с пирожками, отданными парню. — Вот скажи, Коль, зачем она это сделала? Не было ни единого знака! Она всегда ходила такая загадочная, но выглядела счастливой, — Катя отвернулась, заглядывая в форточку, откуда пару часов назад было видно машину скорой помощи. —Не знаю, Катька. Сам бы хотел получить ответ, — Коля крутил в руках фарфоровую тарелку с остывшими подношениями, не желая встречаться взглядом с её хозяйкой. Слушая слова Кати, он хотел воскликнуть, что это не так. Хотя раньше ему тоже так казалось. Внезапно ему вспомнилось, как Лиля, мокрая насквозь в своей серой футболке, смотрела на него под тем дождём. И тогда Коля увидел, что Лиля никогда не выглядела счастливой. В её стеклянных глазах, такого же цвета, что и мокрая футболка, была пустота. Он заметил это ещё тогда, в середине июля, но не придал значения. Вспомнив об этом сейчас, Коля понял, что её взгляд всегда оставался одинаковым, даже когда Лиля улыбалась. Эта улыбка была всего лишь изящно сшитой шторой, наглухо задернутой на окне, в которое никто не решался по-настоящему заглянуть. *** Вечером Коля сидел за столом в гостях у тети Тони и дяди Миши. —Раньше я всегда встречал её у подъезда, она рассказывала анекдоты про алкашей, подшучивала надо мной, — горькая улыбка скользнула по губам дяди Миши. Он помешивал чайной ложечкой сахар в аристократично расписанной фарфоровой кружке из того самого набора, который всю жизнь простоял в серванте. Похоже, сегодня был достаточный повод его достать. — А в последнее время лишь «здрасте, здрасте». Тьфу. Эх, дочка, нужно было предложить тебе кубанского самогона, помогло б… —Миша, мать твою, не говори ерунды! — донёсся откуда-то со стороны кухни крик тёти Тони. —Тонь, что тебе от тётки надо, япона мать? Сто раз на дню в гробу переворачивается, — буркнул дедушка. —Коль, не слушай этого пердуна старого, у него одна выпивка на уме, — возвращаясь с большим, аппетитно пахнущим пирогом, сказала тётя. Но после пирогов Катьки Коле не хотелось пробовать никакой другой. —Ох, Коля, как же тебе теперь одному на этаже жить, это ж такое давление, — присаживалась за стол рядом с мужем тётя Тоня. — Переживаю я за тебя, мальчик мой. —Ну, тёть Тонь, как-нибудь, отучусь последний курс, а потом мы с Викой съезжаться хотели. —Молодежь, молодежь… всегда торопитесь куда-то, — вздохнула она. — Хотя, может, так для тебя даже лучше. Коля молча кивнул, глядя в окно, на темнеющую гладь Фонтанки. Там, в отражении уличных фонарей, уже не было золотистого света из окна на последнем этаже. Осталась только тишина. Глубокая, пронзительная и полная невысказанных мелодий, которые так и не успели родиться. Он понял, что расстояние между их окнами было не просто метрами пустого пространства, а целой пропастью между двумя одинокими вселенными, которые так и не сумели разглядеть друг в друге ничего, кроме света и тени. Он держал в руках осколки её души, но было поздно. Её боль была слишком тихой, чтобы её услышать в грохоте большого города. Коля понял, что все они — он, соседи, весь этот шумный, живой дом — были лишь статистами в её одинокой пьесе. Они видели декорации: горящий свет, улыбку, пироги. Но никто не услышал главного — нарастающей, оглушительной тишины, разрывающейся изнутри, пока не лопнула последняя струна. *** На циферблате высвечивались зеленые цифры: 23.40. За стеной послышались первые ноты. Лиля заиграла песню, до ужаса тоскливую. Опять не спится. Коля посмотрел на Вику, сидящую на табуретке у окна. Она смотрела в противоположную стену, вслушивалась в игру на фортепиано. Парень надеялся поймать её взгляд, но получалось плохо, и Вика тихо прошептала, перед тем шикнув на Колю: — Слышишь? — она направила указательный палец вверх. ——Лиля снова воет на луну. Вика подбирает с подоконника свою пачку «Винстона» и пересаживается на кровать к Коле. — Красиво, да? — спрашивает, смотря прямо в глаза парня. Коле кажется, что он тонет. Вика берёт одну сигарету в зубы и закуривает. — Да, если бы завтра не нужно было идти на учёбу. — Хочешь, я убью соседей, что мешают спать? — пропела девушка, раскидывая темные волосы по подушке напротив. Цитирующая Земфиру, курящая прямо в кровати и скидывающая пепел на подушку Коли в его черной с персонажем футболке, больше на размер, Вика была неотразима в лунном свете. Улыбающаяся и ослепительно красивая. *** Комнату освещала одна настольная лампа с теплым светом, даже слишком, он был будто оранжевым. Песня в плеере сменилась. Коля сначала её не узнал, а когда понял, Вика засмеялась так ясно и заразительно: такое у него было смешное и глупое лицо. «Потанцуем?» — улыбаясь, Коля подал руку. Обняв Вику покрепче, он почувствовал, как сейчас на улице холодно, подумал о том, что нужно закрыть окно. Но так не хотелось выбираться из её теплых, ласковых рук, а кофе с молоком и сахаром ещё грело желудок. Они медленно скользили по полу, не сказать что умело. Чувственно. Пушистая кофта Вики была такой мягкой и успокаивающей, пахнущей сигаретами, что начинало клонить в сон. Не заметив табуретку у окна, случайно уронили её с громким стуком об пол. «Не ударился?» — посмеиваясь, спросила Вика, потрепав ногу Коли, которую несильно тянуло от столкновения. «Слегка», — он улыбнулся, смотря прямо в расширенные зрачки напротив. И закружил Вику в танце снова. Они летали по комнате, освещенной белой ночью и лампой, июльским холодом и любовью. «My heart is yours», — пропел Коля в смеющееся Викино лицо, видимо, фальшиво и гнусаво. *** Я сидела на лестничной клетке, совсем рядом с дверью под номером 77. Из-за неё доносилась музыка, тёплая и домашняя. Лиля её узнала. «Sparks…» — шепотом, почти одними губами. Послышался звонкий, заливной смех Вики. Точно, сегодня же среда! И на что только надеялась… В голове не было ни одной мысли, лишь плавно сменялись слова песни. Белая ночь сочилась через окно подъезда, вгоняла в тоску. Лиля чувствовала холод бетона оголёнными ногами, в коротких домашних шортах, которые совсем не грели. Колени покрылись мурашками. Девушку била мелкая дрожь, из-за чего сильно тряслись руки и подрагивали губы. Лиля заметила, что песня уже стремилась к концу, в глазах защипало. «Yeah, I saw sparks…» Спина заболела от долгого сидения, прижавшись к стене. Ветер подкидывал золотистые пряди, гулял сквозняк. За открытым подъездным окном шумели машины. Щеки обдало холодом, и Лиля почувствовала мокрые дорожки. Песня закончилась. Вика что-то радостно щебетала, а Коля смеялся. Лиля не вслушалась, не хотела. Подслушивать ей никогда не нравилось. Встав с места, Лиля почувствовала, насколько замерзла, ноги, покрытые мурашками, тряслись. «Что-то я засиделась», — сказала девушка сама себе и скрылась за дверью своей квартиры, оставив холод лестничной клетки позади. *** —Проходи на кухню, я сейчас Олежку уложу на сончас и приду, нужно заказ доделать. —Окей. Вика присела на корточки, чтобы развязать кеды. Привычная квартира встретила её разноцветием валяющихся по полу игрушек, наполовину полной бутылочкой с соком на тумбочке в прихожей. В доме Кати был выучен каждый угол, настолько часто Вика здесь бывала. Но с появлением Олежки, с каждым новым визитом девушка заставала изменения квартиры, образы, которые теперь не разу не повторялись.Вот сорванец снова всё раскидал , такой бунтарь! Поднимая с пола игрушки быстрыми и уверенными движениями, Вика не сомневалась, что Катька делала это несколько раз за день с самого рождения ребенка, даже до того, как он сам начал их раскидывать. —Совсем как его папаша. —Ой, Вик, не начинай, у меня нет настроения сейчас говорить о Леше. Тем более, в этом месяце он вовремя скинул алименты. —Так уж и быть, он купил моё молчание. —Чай будешь? Получила кивок. —Садись, я торт доделаю и с тобой попью. Вика пробежала глазами по рыжеватым обоям, синему домашнему платью Катьки, поверх которого та завязывала белый фартук, очень смело для кондитера. Взгляд уперся в окно, точнее, на двор за ним. —Так что случилось с Лилей? Коля ничего мне не объяснил, как идиот твоим голосом проворковал, что она умерла, и сказал, что не хочет меня видеть. Катя , не обращая внимания на слова о Коле, четкими движениями промазывала шоколадные бисквиты. —Лиля совершила самоубийство, сбросилась с крыши сегодня около четырех часов. —Прямо посреди бела дня? Девушка подняла глаза к потолку и сама ответила на свой вопрос: Странно. Вика задумалась, вспоминая Лилю. — Она, конечно, всегда казалась мне девушкой не от мира сего, но я бы и не подумала, что она способна. —Я тоже, обернувшись и сверкнув глазами, перебила Катька. Она выглядела счастливой буквально вчера вечером, когда я встретила её около подъезда после прогулки с Олежкой. В руках у неё был контейнер с голубикой, в пакете позвякивало что-то спиртное. Я не подумала ничего, пятница на дворе всё-таки. Мы пожелали друг другу хорошего вечера, и она улыбнулась мне на прощание так ярко, как я никогда не видела, чтобы она улыбалась. Говорила Катька, механически размазывая крем по коржам. Не знаю, что случилось, но это определенно стало слишком неожиданным событием для нас всех, возможно, даже для самой Лили. *** За спиной треща, закрывалась дверь подъезда, майский ветер распахивал коричневое пальто, скрывавшее чёрную водолазку. На улице было холодно, ещё чувствовался недавний дождь. Тканевые кеды неслись по лужам, не замечая их. Подбегая к детской площадке во дворе, они были мокрыми насквозь. —Коль! Привет! — женский крик заставил кеды остановиться. В луже. Обернувшись, я увидел Катьку на площадке, махавшую мне свободной рукой, другой она качала сына на качелях. Мне очень нужно спешить, на такую встречу нельзя опоздать, но почему-то кеды не слушались и уже подвели меня к девушке. —Привет, — перевёл взгляд на мальчишку, который сосал чупа-чупс и поглядывал на парня перед собой снизу вверх. И тебе привет, Олеж. Катька рассматривала меня увлечённо, с ног до головы, что, кажется, даже не заметила приветствие. —Здравствуйте, — робко донеслось с качели, и тогда Катька наконец посмотрела мне в глаза. Но ничего не сказала, продолжая вглядываться в них. Подумалось о том, что и правда сейчас опоздаю, я уже открыл рот, чтобы попрощаться и сказать, что мне пора, как Катька меня перебила. —Я так давно не встречала тебя на улице, ты как? Уже лучше? Извини, если лезу не в своё дело. Вика говорила, ты принимаешь таблетки, они помогают? Мы с тобой так давно не разговаривали, я волнуюсь. Всё в порядке, спасибо. При упоминании Вики и таблеток в одном предложении меня передёрнуло, желание общаться с Катей исчезло безвозвратно, как и моё настроение. —Я больше их не принимаю, — хотелось немного утолить любопытство девушки, именно оно стало причиной, по которой Катя спрашивала о таблетках, а возможно, это было любопытство Вики, но думать об этом совсем не хотелось. Сейчас перед ним стояла не та Катя, что год назад, наивная и безобидная со своими косами. Короткая шубка Кати подчёркивала её пышные бёдра в джинсах, так же сильно, как её недавно постриженное каре притягивало взгляд к её лисьим глазам. Рассматривать девушку мне не нравилось. Чем больше я замечал изменений, тем больше впадал в тоску. Сейчас и перед Катей стоит не тот Коля, что был год назад. —Извини, мне пора. —Да, конечно. Я прошёл уже несколько шагов, думая о том, что нужно снова пуститься в бег, как Катька громко сказала: Точно, я ведь хотела сказать тебе, что Вика приезжает ко мне на этих выходных, передаёт тебе привет! Я подумал о том, что сейчас запнусь и упаду в лужу, но этого не произошло. На лице отразилось недоумение, но после бесследно исчезло. Мы расстались на хорошей ноте, как я и хотел, обговорили всё по телефону. Вика не появлялась в Питере около двух месяцев, но, услышав слова Кати, я понял, что Вика не появлялась вовсе. Сердце немного дрогнуло, но я отогнал эти мысли, понимая, что уже слишком долго молча стою к Кате спиной. Развернулся, смотря на то, как девушка ладонью вытирает что-то с щеки Олежки, как будто она забыла, что я здесь стоял. И ей привет! Катька удивленно подняла глаза, как будто и вправду забыла о моём присутствии, а после на её лице появилась искренняя улыбка. Такая, которая делала эту Катю той Катькой в белом фартуке и длинными косами. И я побежал. Всего лишь до выхода со двора, после перед собой я увидел тетю Тоню в красной куртке, освещающей улицу, и дядю Мишу в хаки. Их лица сияли легкими старческими улыбками, не скрывающими морщины. Дядя Миша уже почти год в завязке. Они поприветствовали меня, поздравили с окончанием университета, тетя потрепала по голове, и я побежал дальше.