"У меня нет хозяина"

      Близился вечер. В честь прибытия всех послов, по этикету, заведение должно было организовать небольшой банкет. Верхний этаж был закрыт для посторонних, и воздух в перестроенном банкетном зале «Оазиса» сделался густым, как патока, и таким же сладким — с горьковатым привкусом. Он пропитался ароматами редких благовоний, дорогого вина, роскошных яств и — что ощущалось острее всего — концентрированным, незавуалированным теперь высокомерием, алчностью, апатией и завистью.       Прошло около недели с тех пор, как все послы съехались. Неделя тонких игр, взаимных проб сил и тихой подготовки к главному событию — прибытию самих Оверлордов в «Оазис», а также подготовка фестиваля всем кругом, и внешним и внутренним кольцом Сладострастия. А сейчас, за день до открытия фестиваля «Либертин», в зале собрались они все, чтобы в последний раз оценить обстановку и, что важнее, друг друга.       Иван и ещё несколько отобранных слуг, облачённые в новые, безупречно сшитые костюмы глубокого тёмно-синего цвета, выбранный Сиреной как нейтральный, но благородный, двигались среди гостей как призраки, олицетворяя собой идеальных слуг. Иван старался, и у него получалось предугадывать желания: вовремя подливать напитки, уносить пустую посуду. Его присутствие было так же естественно, как свет от канделябров. Но его белые глаза, скрытые под опущенными ресницами и новыми, более изысканно сделанными очками, работали как сканеры, считывая каждую деталь.       Послы образовали несколько островков в море роскоши.       Дирл стоял, прислонившись к мраморной колонне; его крылья-плащ были надменно отброшены назад, раскрывая стержень дорогого, качественно сшитого костюма в классических тонах, подчёркивающего аристократичность. Он с лёгким презрением окидывал взглядом других, изредка бросая замечания своему тихому секретарю, прибывшему с ним, но до сих пор упущенному из виду. Маленький и незаметный, похожий на короеда — в отличие от хозяина, без выделенных черт, с тускло-бурым хитином, массивной головой с мандибулами-резцами, двумя глубокими впадинами на месте глаз и четырьмя дополнительными лапами, не считая ног. В одной паре он держал блокнот с ручкой и что-то писал, в другой — поднос с закусками для господина. Когда мимо него с подносом проходил слуга с чуть дрожащей рукой, посол Гордыни холодно произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно:       — Дрожь в руках — признак низкого происхождения и слабой нервной системы. Надеюсь, к завтрашнему дню таких… экземпляров не останется в зале. Пропишите ему успокоительный сбор.       Кальк не тратил время на светские беседы. Он вёл тихий, но оживлённый разговор с управляющей «Оазиса» Сиреной о поставках редких вин; его стальные глаза моментально вычисляли наценку и потенциальную выгоду. Его комплименты были сухи и конкретны:       — Хрусталь — аутентичный, транжский. Хорошая инвестиция. Столы — из чёрного дерева Отриц. Дорого, но окупится, если не поцарапают.       Девушке, сумевшей угодить такому, как он, можно было отдать всё — почёт и уважение, потому что последняя прислуга, занимавшаяся им, была вымотана или обезумела от постоянных цифр и чисел во всём.       Грамм уже вовсю пробовал канапе, громко цокая языком и делясь «экспертным» мнением с кем попало — от первого встречного слуги до самодискуссии:       — Слишком много шафрана! Забивает вкус трюфеля! А этот соус… мм… в нём есть нота отчаяния повара, который пытался скрыть несвежую рыбу! Восхитительно!       Услышав этот комментарий, повар явно не оставил всё просто так. Уж в чём, а в продуктах он был уверен, как в собственных руках. Своих амбиций он не предавал никогда.       Лига сидела в углу на низком диванчике, блокнот лежал на коленях. Она не ела, не пила — лишь наблюдала. Её пепельный взгляд скользил от группы к группе, задерживаясь дольше всего на Мори и, время от времени, на Иване. Раз-другой их взгляды случайно встречались, и Иван чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Она не улыбалась. Она фиксировала. Иногда её реакция на окружение отражалась в маленьких движениях рук — поглаживание блокнота или короткое постукивание по обложке, будто уже без пера она вносила новые сцены в эту драму.       Эхо стоял у стола с закусками, но не притрагивался к ним. Его жестяные глаза жадно следили за взаимодействиями всех. Он наблюдал, как Дирл критикует, как Кальк торгуется, как Грамм поглощает яства. И в его взгляде читалось не просто наблюдение, а жажда того внимания, что получали другие господа, той еды, что поглощал обжора, той уверенности, что излучал этот грач. Он хотел не столько вещи, сколько чувства, которые эти вещи и поступки вызывали у других. Он жаждал быть там, где центр всеобщего интереса.       Леди Мориэра, как и подобало повелительнице круга, грациозно перемещалась среди гостей, ведя светские беседы, улыбаясь. Но каждый её шаг, каждый жест излучал скрытую, сдерживаемую мощь. Она подошла к Дирлу, и между ними пробежала почти невидимая искра напряжения. Гордыня и Гнев — два высокомерных, сильных начала. Их разговор был вежливым, но каждый парировал слова другого с холодной точностью. Она проигнорировала болтовню посла Чревоугодия как назойливый шум. А взгляд, который она бросила на посла Зависти, был полон такого откровенного презрения, что тот невольно отступил на шаг, переводя взгляд на другую цель.       И в центре этого бури, этого остро-перчёного котла из грехов, Мори парил как опытный шкипер. Он подходил к каждому, говорил ровно столько, сколько нужно, отдавал незаметные приказы слугам взглядом, жестом, следил, чтобы ни один из «островков» не чувствовал себя обделённым вниманием. Он был хозяином, дирижёром этого адского оркестра, старался удерживать все ноты и паузы в этой симфонии.       Иван, наблюдая за ним из-за портьеры, ловил каждое его движение. Он видел, как мышцы на спине Мори напрягаются, когда тот говорит с Мориэрой. Видел, как его пальцы слегка сжимаются в кулак, когда Дирл отпускает очередную колкость в адрес убранства. Видел, как он на секунду замирает, чувствуя на себе изучающий взгляд Лиги, когда разговор явно не ладился.       «Остро-перчёная компания», — мысленно усмехнулся Иван, поднимая с пола уроненную кем-то салфетку. Да, острее некуда. Каждый здесь был концентратом своего порока, лишённым необходимости скрывать его в этой, почти интимной, обстановке «своих».       Он поймал взгляд Мори. Тот едва заметно кивнул в сторону кувшина с водой на другом конце зала. Ни слова. Просто приказ. Иван кивнул в ответ и бесшумно направился выполнять его. В этом простом, отработанном взаимодействии была их связка. Пока они действуют как одно целое — слуга, предугадывающий мысли хозяина, — иллюзия контроля сохраняется.       Но, проходя мимо диванчика Лиги, Иван почувствовал её взгляд на себе. Он не обернулся, но кожа на затылке заныла. Он знал, что она видит. Видит не только его, но и ту нить, которая связывает его с Мори, — нить, которую сама же когда-то набросала в своём блокноте. И от этого было не по себе.       Банкет в честь послов ещё не начался, но главное представление — представление силы, хитрости и выдержки «Оазиса» — уже шло полным ходом. Глубокий вдох, выравнивание дыхания. Завтра начнётся фестиваль. Завтра приедут сами божества этих пороков. А сегодня… сегодня нужно было пережить этот предбанкет, не дав никому из этих чудовищных гостей понять, что их главная цель — не угодить всем, а пережить их всех. Вместе.       Воздух в зале сгущался с каждой минутой, и даже самые яркие канделябры не могли разогнать тени, что собирались по углам. В этих тенях, как и в тенях душ собравшихся, зрело нечто неизбежное. И Иван, шагая с кувшином через весь зал, чувствовал кожей: это лишь затишье. Буря начнётся завтра.