Отвратительный запах сигарет.

Лондон в час ночи был живой, пульсирующий организм. Но внутри «Красного бархата» жизнь начинала замирать. Последние посетители, шатаясь и смеясь, выплескивались на улицу, унося с собой остатки шума, музыки и энергии. Я стоял за стойкой, вытирая бокал беззвучным, механическим движением. Первая смена. Первый день. Мои ладони всё ещё пахли цитрусовым средством для мытья посуды, а за ухом горело от выговора старшего бармена за перепутанный рецепт коктейля. Клуб опустел. Остались только приглушенные огни, мерцающие в отсветах полированного дерева и латуни, и тихое шипение пенящейся системы разливного пива. В воздухе висел тягучий коктейль из дорогого парфюма, пота, алкоголя и старого сигаретного дыма, въевшегося в ткань диванов. Я вздохнул, включил воду и начал мыть последние стаканы. Именно тогда я его заметил. Он сидел в углу, в одном из полукруглых бархатных диванов у самой дальней стены, почти растворяясь в тени. До этого он был просто одним из лиц в толпе, не клиентом, но и не работником. Казалось, он наблюдал. Сейчас он наблюдал за мной. Мужчина лет тридцати пяти, с дорогими, но не кричащими часами на запястье и взглядом, который видел всё насквозь. Он медленно поднялся и направился к бару. Его походка была тихой, уверенной, как у хищника на своей территории. «Мы закрыты», — хотел сказать я, но слова застряли в горле. В его присутствии было что-то, что отключало голос. Он сел на барный стул, положил локти на стойку. — «Нокдаун», — произнес он. Голос низкий, без интонации. Приказ, а не просьба. Я кивнул, повернулся к полкам. Руки слегка дрожали. Я собрал шейкер, стараясь вспомнить пропорции. Бурбон, лимонный сок, сироп, ангостура. Лёд. Встряхнул. Процедил в охлажденный бокал. Ломтик апельсина. Поставил перед ним. Он взял бокал, не глядя на напиток, и отхлебнул. Его лицо не изменилось. — Слабовато. Но для первого дня сойдет. Как он узнал? Я промолчал, продолжая вытирать стойку. — Забей. Все когда-то начинали, — он потягивал коктейль, изучая меня поверх края бокала. — Имя? — Кий, — выдавил я. Он усмехнулся, уголок рта дрогнул. — Подходяще. Только Кий должен быть твёрже. А ты весь из себя… напряженный. Расслабься, пташка. Всё закончилось. Он допил и поставил пустой бокал на бархатную салфетку. — Убери за мной. А потом садись. Я терпеть не могу говорить с пустым барным стулом. Я убрал бокал, медленно, чтобы выиграть время, вышел из-за стойки. Он уже перебрался на один из больших диванов, раскинувшись на нём, как хозяин. Я сел на противоположный, на самый край. Он достал пачку сигарет, тонкую, чёрную, без надписей. Вытащил одну длинную, тонкую сигарету, закурил с помощью серебряной зажигалки. Дым, едкий и горьковатый, в отличие от сладковатого дыма ментоловых сигарет, которыми баловались клиенты, пополз в мою сторону. Я сморщился. Запах был резкий, навязчивый, он пробивался сквозь все остальные запахи клуба и цеплялся за горло. Он заметил. — Не куришь? Зря. Иногда дым — единственное, что скрашивает скуку. — Скуку? — не удержался я. — В таком месте? — Особенно в таком месте, — он выпустил струю дыма в потолок. — Всё одно и то же. Люди, напитки, разговоры. Предсказуемо, как скучный секс. Разговор зашел куда-то не туда. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. Острого, опасного. — Я… Мне, наверное, пора, — я сделал движение, чтобы встать. — Сиди, — его голос был тихим, но в нём зазвучала сталь. — Я не закончил. Я замер. Он курил, не сводя с меня глаз. Молчание растянулось, стало густым, как его дым. —Я отвлекаюсь на вашу невежественную и грубую речь, ещё и отвратительный запах сигарет, — вдруг вырвалось у меня. Слова повисли в воздухе, дерзкие, глупые. Я сам испугался их. Он замер. Потом медленно, очень медленно, усмехнулся. Его глаза сверкнули в полумраке. — Я курю когда скучно. И подразумеваю что рахаться с тобой тоже скучно, поэтому мне приходится курить. Мир сузился до размера этого дивана, до пространства между нами, заполненного ядовитым дымом. Моё сердце колотилось где-то в висках. Он потушил сигарету в хрустальной пепельнице на столике, не глядя. Движение было окончательным. — Пришло время "Заткнуться и садиться на мой член". Пташка, хватит страшиться... Он не двинулся с места. Просто смотрел. И этого было достаточно. Я почувствовал, как всё внутри подчиняется, сворачивается в тугой, болезненный клубок. Я поднялся и сделал шаг. Потом ещё. Не помня себя, я оказался рядом с ним на диване. Он провёл рукой по моей щеке, потом пальцы вцепились в подбородок, грубо отводя лицо в сторону. — Открой рот. Я повиновался. Он зажал между пальцами новую, ещё не зажженную сигарету и вложил её мне между губ. Потом поднес огонь зажигалки. Его глаза в отблесках пламени были холодными и неумолимыми. — Затянись. Я затянулся. Резкий, обжигающий дым ударил в горло, я закашлялся, слезы выступили на глазах. — Ещё, — приказал он, не отпуская моего подбородка. Слезы текли по щекам, но я снова сделал тягу. В голове пронеслось "Горький дым его сигарет в моих лёгких". Он был повсюду – внутри меня, снаружи, он пропитывал одежду, волосы, кожу. Это был запах власти, унижения и чего-то невероятно порочного. Он вытащил сигарету и бросил её в пепельницу. А потом его губы нашли мои. Поцелуй был не поцелуем, а захватом. Он вылизывал, выкуривал из меня этот дым, этот вкус страха и покорности. Всё смешалось – горечь табака, солоноватый вкус слез, его собственный, опасный и манящий привкус. Дальше не было слов. Были руки, срывающие пуговицы с моей рубашки, грубость бархата под спиной, вес его тела, пригвождающий к дивану. Он был безжалостен и методичен, как будто разбирал меня на части, чтобы посмотреть, как я устроен внутри. Боль смешивалась с непристойным, животным наслаждением. Я кусал губы, чтобы не кричать, цеплялся за его плечи, то отталкивая, то притягивая. Он смотрел на меня всё время. Смотрел, как я теряю контроль, как скулы горят от стыда и возбуждения, как глаза моляще закатываются. И в его взгляде не было ни капли той самой скуки, о которой он говорил. Когда всё кончилось, я лежал, раздавленный, разобранный на молекулы, пропитанный им и его дымом. Он поднялся, поправил рукав рубашки, достал из пачки ещё одну сигарету. Закурил, глядя на моё беспомощное тело на бархате. — Завтра, — сказал он, выдыхая дым прямо мне в лицо, — приходи к девяти. Не опаздывай. Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Дверь за ним беззвучно закрылась. Я лежал, глядя в темный потолок. Тело ныло, в голове стоял гул. И всё вокруг, от подушек дивана до моей собственной кожи, невыносимо, отвратительно и навязчиво пахло сигаретами. Его сигаретами. Я не знал, кто он. Но я знал, что завтра в девять вечера я приду.