snowball effect

Возвращение в родительский дом всегда бьёт дереализацией. Ещё вчера Чонин был самостоятельным, решал свои взрослые вопросы, думал, что приготовить на ужин, как бы не забыть оплатить счета, что подарить начальнику от отдела, стоял в изнурительных пробках, составлял список покупок на неделю и страдал от нехватки времени на встречу с друзьями раз в месяц. И вот он снова стал школьником на каникулах. Никаких забот и тревог, куча свободного времени впереди, а всё вокруг томительно ожидало наступления чудесного праздника. По дому разносился аромат вкуснейшего ужина, мама позвала к столу, отчим спросил об успехах, а сводный брат… Присутствие Минги здесь делало всё ещё более нереальным. Сколько они не виделись? Двенадцать лет, кажется. Минги уехал немногим после восемнадцатилетия Чонина, и с тех пор их жизненные пути никак не пересекались. Даже навещая родителей, они умудрялись выбирать разные даты. Чонин не уверен, случайно ли, но решительно об этом не задумывался. Судьба снова свела их вместе. Чонин плохо помнил, как спустился, чтобы встретить сводного брата. Помнил, что ноги ощущались ватными, что в горле пересохло от волнения, а мысль взять по пути воды быстро улетучилась, стоило им встретиться взглядами. Чонин соврал бы, если бы сказал, что Минги не изменился. Он очень сильно изменился. От разлёта плеч до непривычной мягкости во взгляде, от широкой, но всё ещё ассиметричной улыбки до приятного аромата дорогого парфюма, от строгого идеального костюма и шерстяного пальто до начищенных носков ботинок. Время словно стесало все острые углы и сучки в Минги, не только внешние, но и внутренние. Сидя за одним столом Чонин не мог это не замечать. Минги явно устал с дороги, но сразу сел за стол. Мама расспрашивала у него что-то, а он отвечал коротко, как будто снисходительно, но всё ещё вежливо. Раньше Минги ни за что бы не показал такой покорности. Даже если и остался бы на ужин, то быстро бы всё смёл, а потом заперся бы в комнате и не вышел бы до утра. Эти изменения удивляли Чонина, но он старался не уделять им особого внимания. — Как у вас дела с Суён? Мы думали, ты приедешь с ней! — Мы расстались, уже год как. — Ох, зря ты с ней так, сын, хорошая была девушка. — По-твоему она одна такая хорошая, пап? Ладно, кое-что всё же неизменно. Минги всё ещё легкомысленно относился к тем, с кем спал, даже если их связывали отношения. Хотя какое Чонину до этого дело? Лишь бы к нему не приставали с подобными расспросами. Тем временем за столом уже разошлась жаркая дискуссия о том, что Минги пора бы остепениться и перестать прожигать молодость на работе и в краткосрочных отношениях. — Мальчики, давайте не будем ссориться! — мама подняла бокал вина, открытого в честь торжественного воссоединения семьи. Все последовали за ней, и Чонин, делая глоток, опрометчиво посмотрел перед собой, вновь сталкиваясь с внимательным взглядом Минги. — Чонин, а твои дела как? Чонин услышал в его тоне немного ехидства, но Минги слушал так, словно ему и правда было интересно. Возможно, он в принципе хотел переместить всё внимание с себя на кого-то ещё. Он подлил Чонину вина, поворчав на маму, что нечего ему тут запрещать, взрослые уже. А потом вернулся на своё место и смотрел как-то пристально, улавливая каждое движение. Он кивал, активно поддерживал диалог, задавал вопросы и шутил, и Чонину впервые за всё время их «родства» показалось, что они общаются на равных. А ведь действительно. Чонин больше не нескладный подросток, который боялся сказать или сделать что-то лишнее. Ему не надо оправдываться, объясняться, извиняться, ведь он, как и Минги, волен жить свою взрослую жизнь так, как ему угодно. И в глазах Минги он теперь видел воодушевление, которым он пытался заразить Чонина. Это была немая поддержка. «Я знаю, что ты переживаешь, но это всё в прошлом. Мы теперь другие.» Чонину стало значительно легче от этого осознания, и остаток вечера прошёл в приятной беседе, а завершился мороженым, которое раньше мама редко им позволяла. Но сейчас уже не раньше. После десерта отчим объявил, что наелся до отвала и планирует переваривать все мамины старания в кровати. Все дружно согласились, а уборку посуды решили оставить на утро и разошлись по комнатам. — Спокойной ночи, донсен? — вдруг сказал Минги, остановившись у своей двери. Чонин, следовавший за ним, посмотрел на него с недоумением. Никакой злобы к Минги не было, хотя Чонин совершенно не знал, как бы мог повести себя наедине с ним. Он замер, прислушался к тишине в мыслях и эмоциях, а потом фыркнул в усмешке и ответил: — Да пошёл ты, хён.

***

Канун Рождества выдался хлопотным и на удивление… мирным. Коробки с гирляндами, ящики со старыми игрушками, запах хвои и мандаринов — всё это создавало плотный, уютный кокон, внутри которого было проще не думать о сложном. С Минги они были в негласном нейтралитете, и это Чонина вполне устраивало. Копаться в том, что было когда-то много лет назад, сейчас было бы неловко. Мама поручила им развесить бумажные гирлянды по дому, потому что ёлку они с отчимом нарядили вместе, а вот скакать по табуреткам и стремянкам, чтобы украсить стены, им уже не хотелось. Чонин стоял на шаткой стремянке и развешивал украшения. Минги поддерживал лестницу и подавал ему игрушки и гирлянды. Полная идиллия, как в настоящей семье. За спиной раздался тихий смешок, и Чонин обернулся, вопросительно глядя на брата. Минги поймал его взгляд. — Ты так вырос, Чонин, — вдруг сказал он задумчиво и поднял ладонь до груди, показывая уровень. — А я тебя вот таким помню. — М, — хмыкнул Чонин и развернулся к брату чуть больше, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — А ещё что помнишь? Наступила короткая, звенящая пауза. Чонин снова беззвучно хмыкнул и спустился, чтобы переставить стремянку в другой конец комнаты. Минги всё ещё смотрел на него, и, когда Чонин, опустившись на пол, поравнялся с ним, негромко сказал: — Много чего. Чонин встретился с ним взглядом, но понять, что он выражает, было невозможно. На секунду Чонину показалось, что ему снова семнадцать, а лицо брата всё такое же нечитаемое. И тут же, словно спохватившись, Минги повернулся к ящику с мишурой: — Давай эту повесим в тот угол. Их общение оставалось внешне нейтральным. Они обсуждали, куда повесить гирлянду, спорили о цветовой гамме, передавали друг другу скотч. Но Чонин чувствовал напряжение. Оно висело между ними, с каждым часом будто становясь всё плотнее. Он ловил на себе долгие, изучающие взгляды Минги, которые тот тут же отводил, стоило Чонину поднять глаза. Он замечал, как Минги, будто случайно, старался его коснуться лишний раз. Рождественский ужин прошёл шумно и тепло. Мама сияла, глядя на «своих мальчиков» за одним столом. Отчим один за другим произносил тосты. Вино наполняло бокалы, размягчая сердца и сглаживая углы. После десерта родители, раскрасневшиеся и довольные, объявили, что обещались зайти к соседям на «глоточек глинтвейна». — Вы тут без нас не деритесь, — шутливо предупредила мама, натягивая пальто. — Справимся, — сухо пообещал Минги, придерживая ей дверь. И вот дверь закрылась. В доме внезапно воцарилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тиканьем больших настенных часов. Шум веселья, голоса, смех — всё это ушло вместе с родителями, оставив им на двоих пустоту, которую придётся заполнять. Но игрушки развешены, гирлянды разобраны, а между ними — двенадцать лет, которые они провели по отдельности. Чонин остался сидеть за столом, ковыряя остатки ванильного соуса на тарелке. Минги стоял у камина, спиной к нему, с бокалом в руке, глядя на огонь. Напряжение, едва уловимое днём, теперь материализовалось, заполнило комнату густым, тяжёлым воздухом, которым было трудно дышать. Обоим было слишком хорошо известно, что происходило, когда они оставались наедине в этом доме. Через какое-то время Минги развернулся и подошёл к столу, уселся на стуле, сразу расставив бёдра шире, чтобы было удобнее — и поднял взгляд. А Чонин вдруг почувствовал, что в животе затянулось что-то опасливое, нужно было сделать что-то, что разорвало бы это напряжение между ними. Поэтому, недолго думая, он поднялся и начал убирать со стола. Звон хрусталя, который Чонин собирал со стола, звучал в тишине оглушительно. Он сосредоточенно ставил тарелки одну на другую, будто от этого зависела его жизнь. Любой звук, любое движение было лучше, чем это молчаливое противостояние. Минги не спешил помогать. Он только сидел и смотрел — внимательно, не отрываясь. Чонин замечал это краем глаза и старался не поднимать взгляд, чтобы не столкнуться с взглядом брата. Что-то подсказывало ему, что это могло спровоцировать что-то тёмное и давно забытое. Взгляд Минги был тяжелым и пристальным, будто он изучал каждое движение запястья, каждый вздох, каждую нервно вздрогнувшую мышцу. Этот взгляд жёг кожу сильнее пламени камина. Закончив собирать посуду, Чонин взял стопку тарелок и поспешил уйти в кухню. Шаги Минги раздались сразу же за его спиной — тяжёлые, неспешные, неотступные. На кухне Чонин поставил посуду в раковину и рванул кран. Ледяная вода хлынула с шумом. — У нас есть посудомойка, — раздался голос прямо у его уха. Минги стоял так близко, что Чонин почувствовал тепло его тела сквозь ткань своего свитера. — Оставь. — Не мешай, — буркнул Чонин, но его руки замерли под струёй воды. Минги не отошёл. Наоборот, он шагнул ещё ближе, и теперь его тело почти касалось спины Чонина. Одна его рука легла на столешницу справа от раковины, вторая — слева, замыкая его в ловушку из собственных рук и холодного камня. — Что ты делаешь? — выдохнул Чонин, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. — Напоминаю, — голос Минги был низким, почти шёпотом, но каждое слово падало с весом свинца. — О том, что было. — Это было давно. И это было неправильно, ты же знаешь и сам, хён, — прошептал Чонин, но в его голосе не было убеждённости. От голоса Минги и его напора всё тело Чонина застыло в забытом, но хорошо знакомом и даже приятном напряжении. Брат потянулся рукой к крану, прижимаясь совсем близко и опаляя дыханием шею, и выключил воду. — Неправильно? — хмыкнул он и скользнул ладонью по животу Чонина. — Это ты мне говоришь? Минги наконец коснулся его — не губами, а кончиком носа, провёл по загривку и втянул носом воздух. Его ладонь на животе надавила, прижимая ближе к телу. Чонин прекрасно осознавал, что они делали и к чему это вело. Он прекрасно осознавал, что делать этого ни в коем случае нельзя — время подарило им шанс начать всё с чистого листа. Им обоим. Но тело предательски слабло в руках Минги, будто вспомнив все прикосновения и ласки, что они дарили двенадцать лет назад. Сердце билось где-то в горле, а кровь стучала в висках, но Чонин ничего не мог поделать с самим собой. — Х-хён, — тихо выдохнул он. — Не нужно этого, правда… — М, — кивнул Минги, — хочешь сказать, что не хочешь этого, да? Тяжёлая ладонь скользнула с живота вниз, и пальцы накрыли отвердевшую плоть через ткань джинс. Чонин закусил губу, чтобы не застонать, и откинул голову назад, натыкаясь на плечо Минги. Чонин не смог солгать. Всё его тело кричало ответом, пока ладонь Минги продолжала давить и растирать, наполняя низ живота Чонина тягучим, постыдным жаром. Дрожь в коленях, предательское напряжение мышц, податливый изгиб спины — всё это было красноречивее любых слов. Минги надавил сильнее, и Чонина дёрнуло, с губ сорвался сдавленный, тихий стон. — Я знаю, лягушонок, — Чонин почувствовал прикосновение губ на своей шее. — Знаю. Я тоже хотел. Всё это время. Чонин резко выдохнул, когда Минги, быстро расправившись с пуговицей и молнией, скользнул ладонью под бельё. Мысли в голове носились со скоростью света, а ярче всех среди них горела только одна — ещё. — Минги-хён, — выдохнул Чонин, предприняв последнюю попытку. — Хён… — Скажи, ты в отношениях? — вдруг спросил Минги, прежде чем оставить ещё один поцелуй на загривке. Чонин только помотал головой. Брат начал двигать рукой — неторопливо, почти лениво, изучающе. Большой палец провёл по чувствительной головке, собрал выступившую влагу, смазал. Чонин издал сдавленный звук, вцепившись пальцами в холодный камень столешницы. — И я нет. Как думаешь, почему? Каждое его слово было подобно прикосновению. Чонин закрыл глаза, сдаваясь натиску ощущений. — У нас особенная связь, ты тоже знаешь это, — горячо прошептал Минги, и его губы вновь нашли кожу на шее Чонина, оставляя влажный след. Его ладонь ускорила ритм, движения стали влажными, точными, выверенными под каждый сдавленный выдох. Чонин вцепился в его руку, усилием заставив себя собраться с мыслями. Вряд ли он слышал, что именно говорил Минги, когда все его слова расходились шёпотом по разгорячённой коже. — С-стой, подожди, — выдохнул Чонин, хватаясь крепче за руку и пытаясь остановить его. Его голос был хриплым, сбивчивым, но в нём прозвучала настоящая мольба.— Подожди, хён. Хён… Хён, давай не здесь, пожалуйста. Минги замер. Его дыхание, тяжёлое и горячее, обжигало кожу на шее Чонина. Ладонь на мгновение ослабила хватку, но осталась на месте. Чонин провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать туман желания. Кухня, залитая ярким светом, холодная столешница под ладонями, виднеющаяся через арку гостиная с рождественской ёлкой — всё это было слишком реально, слишком обыденно для того, что происходило. — Пойдём наверх, пожалуйста, — прошептал он наконец, всё ещё не оборачиваясь. Минги медленно, будто нехотя, отпустил его. Его ладонь скользнула с чувствительной кожи, оставив за собой мурашки и липкий след. Он сделал шаг назад, и внезапно исчезнувшее тепло за спиной заставило Чонина вздрогнуть. — Идём, — просто сказал Минги. Его голос снова приобрёл ту ровную, низкую твёрдость, но в нём теперь слышалось нетерпение. Он поправил собственную одежду, его взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к Чонину, который дрожащими руками пытался застегнуть джинсы. Минги пропустил Чонина вперёд, и ему невольно вспомнилось, как однажды уже было что-то похожее. Тогда они крались по этой лестнице, словно воры, стараясь не разбудить родителей. На сердце было волнительно, будто оно вот-вот выскочило бы. В этот раз ощущения были очень похожи. Тот же трепет предвкушения, та же необъяснимая радость, готовая вырваться из груди, то же почти неадекватное возбуждение, накрывавшее их обоих всякий раз, когда проскакивал мимолётный намёк. Тот же пронзительный горящий взгляд на коже. То же касание взволнованных рук. Но этот раз это не было похоже ни на что ранее. Это был не намёк. Минги определённо нервничал, но, кажется, впервые Чонин от этого почувствовал не нежность, а силу. Это чувство окрыляло его, разогревало и вселяло такое предвкушение грядущего удовольствия, что Чонин вдруг осознал: это он ведёт сейчас Минги, он тот, кто управляет ситуацией. Одного его отказа было бы достаточно, чтобы разойтись по своим комнатам, и одного его приглашения — чтобы Минги пал у его ног. Осознав это, Чонин внутренне позабавился собственной робости ранее. Минги застал его врасплох, но открывшаяся перед ним новая истина полностью перевернула его отношение. — Ты пока иди, мне нужно в душ. — небрежно кинул Чонин, не останавливаясь у комнаты Минги. Но замерев у входа в ванную, Чонин добавил с усмешкой: — Надеюсь, к моему возвращению дверь будет открыта. Чонин скинул с себя одежду и открыл шкафчик с зеркалом над раковиной в поисках чего-то, что можно использовать вместо смазки. Он не брал её с собой — искренне не рассчитывал на такой исход событий. Однако, предпочитал хорошо подготавливать себя к сексу с проникновением. К тому же он редко доверял этот процесс партнёрам. Алоэ-гель вполне подойдёт. Наспех вымывшись, Чонин принялся за дело. Он выдавил гель на ладонь, завёл руку за спину, но остановился, в последний раз спрашивая себя, действительно ли он готов. Не физически, но морально. Он выпил совсем немного, поэтому самый простой вариант списать всё на алкоголь отпадает. Вариант страха перед братом и перед вероятностью утратить его внимание тоже мимо. Хотя его внимание определённо льстило Чонину. Тот бред, что он шептал про особенность их связи Чонин даже не стал воспринимать как что-то серьёзное, однако попытка наверстать упущенное всё же имела место. И у Чонина уже созрела мысль, как он хотел бы это сделать. Точно, всё было на поверхности. Он хотел. Он просто хотел Минги, как мог бы хотеть другого привлекательного мужчину. Мужчину, который смиренно ждал, когда Чонин закончит с подготовкой. От этого осознания его тело приобрело ту лёгкость и пластичность, которую он замечал за собой, ведомый лишь мыслью о том, чтобы хорошо и ни к чему не обязывающе потрахаться. Без траты нервов на чувства, без мыслей, что будет потом. Лишь с чёткой целью — удовлетворение. Закончив, Чонин вышел из ванной даже не удосужившись обтереться. Его прикрывало только полотенце, которое было повязано на бёдрах и слегка топорщилось в районе промежности. За время подготовки его возбуждение немного спало, как бы Чонин ни пытался отвлечь себя фантазиями. Он вошёл в комнату — всё ещё незапертую. Ещё бы брат посмел повторить этот трюк вновь. Чонин поймал себя на мысли, что это не было бы так обидно, как тогда, но определённо разочаровывающе. Минги сидел на своей кровати. Он уже разделся и оставался в одном белье. Его поза была довольно расслаблена, и только взгляд выдавал в нём лёгкую нервозность. Он задумчиво гладил себя поверх белья. Когда он обратил внимание на вошедшего Чонина, неприкрытого ничем, кроме полотенца, его ладонь непроизвольно сжалась, обхватывая давно возбуждённый член, а в темноту тяжёлого взгляда примешалась явная похоть. Чонину это особенно понравилось. С какой-то ленцой и почти грацией, выработанной годами соблазнения незнакомцев, он подошёл к Минги и опёрся на колено рядом с ним. — Скучал? Минги промолчал, но по жадным восхищённым глазам, которые бегали и будто пытались рассмотреть всего Чонина разом, было понятно — да, скучал. Минги медленно провёл ладонью по оформившемуся прессу — Чонин тут же напряг его для наглядности — аккуратно прошёлся по рёбрам и замер, не касаясь ставшей широкой груди и твёрдого от контраста температур соска. — Они всё такие же чувствительные? — Ты меня этому научил, — Чонин довольно улыбнулся, взял руку Минги за запястье и положил ладонь на грудь, словно разрешая ему это касание. — никогда бы не подумал, что мне может такое понравиться. Минги охотно давал ту ласку, которую ему позволяли. Чонин красиво выгнулся в спине и шумно выдохнул, явно красуясь и позволяя трогать себя. Он уложил руки на плечи Минги и слегка подавался навстречу прикосновениям. Его пальцы щекотали шею и затылок, а затем провели по щекам, едва задевая губы. Тогда-то Минги и сорвался. Он дёрнул Чонина на себя, полностью усаживая на колени, и ткнулся носом и языком в щёку. Чонин быстро понял, о чём он просит, и успел отвернуть голову. Минги, разомлевший и разгорячённый, хотел поцелуя. — Тебе не это нужно. Это звучало, как заклинание, зачаровавшее безвольную куклу, раба в руках Чонина. Он чётко обозначил, для чего они оба тут, поэтому был не намерен пересекать черту. Прикосновения, секс, прямой взгляд и пошлые фразы — всё это Чонин был готов им позволить, но не поцелуй. Поцелуй — это всё ещё про чувства, а между ними их нет. И Минги, принимая отказ, отлично это понимал. Чонин ободряюще улыбнулся и стянул с себя полотенце, небрежно бросив его на пол. Минги последовал за ним, когда Чонин снова встал на пол, и снял бельё — последнюю разделяющую их физическую границу. — Знаешь, о чём я подумал? — Чонин вновь оседлал его бёдра и погладил ставшие с годами ещё шире плечи. — М? — Минги отреагировал незаинтересованно, рассматривая Чонина и с едва сдерживаемым нетерпением оглаживая его бёдра. — Ты так ни разу мне и не отсосал, — Чонин заметил, как Минги смутился, замерев, и как он внезапно покраснел. — но я не буду настаивать, если ты… — Я хочу. — едва слышно сказал Минги. — Чудно. Чонин был более чем доволен. Минги так легко поддавался на его манипуляции, так запросто шёл туда, куда толкал его Чонин, будто всеми силами старался ему угодить. Восхитительное чувство. Чонин надавил ладонью на грудь, укладывая Минги на спину, а сам подполз ближе и поставил колени по бокам от его головы. — Я бы хотел трахнуть твой рот, — он провёл большим пальцем по влажным пухлым губам, а увидев лёгкую панику в глазах, добавил: — я буду очень аккуратен. Что скажешь? Минги помедлил, но потом лишь открыл рот и немного выставил язык, достаточно красноречиво отвечая на вопрос Чонина. — Постарайся прятать зубы, да? Чонин направил свой полувозбуждённый член в услужливо подставленный рот, медленно толкаясь головкой в поверхность языка, блаженно улыбнулся и вытянул шею, задерживаясь на пару секунд. Затем он уложил ладонь на затылок Минги и слегка почесал его. — Не напрягайся, я же сказал, что буду аккуратен. Я не собираюсь толкаться глубоко, мне просто… — Чонин напробу двинул бёдрами и почти усмехнулся от того, как хорошо это ощущалось. — Мне просто всегда было интересно, что ты чувствовал. Чонин толкнулся ещё раз, стараясь держать себя в руках. И снова, медленными движениями то погружая собственный член в послушный рот, то вынимая его, задерживаясь головкой на самом кончике языка. Кажется, он начинал понимать, почему Минги это нравилось. Его лицо сейчас было восхитительно жалким. Интересно, у Чонина было такое же? Наверняка да. От этой мысли Чонин дёрнулся более резко, чем собирался. — Прости-прости, — Чонин вытащил член и торопливо обнял ладонями щёки. — это мой первый раз, когда мне сосёт сводный брат. — Боже, Чонин, — голос и смех Минги были немного хриплыми. — тебе обязательно всё это говорить? — Я пытаюсь разрядить обстановку! — Чонин присел на его грудь, стараясь не сильно его давить всем весом. — Мне понравилось. Продолжим или пойдём дальше? — Ну, если честно, кое-кто тоже уже давно хочет внимания. — А? — Чонин посмотрел непонимающе, а потом до него дошло: — О нет, ты из тех, кто говорит о своём члене в третьем лице! Что с тобой сделала жизнь! Чонин снова переполз назад и потянулся за тюбиком геля. Он выдавил на ладонь побольше, чтобы точно не было никакого дискомфорта, и распределил по члену Минги. Он и правда был возбуждён, хотя и не получал всё это время никакой ласки. — Я вижу, тебе понравилось, — Чонин сказал это явно с издёвкой, — Может, мне стоило просто кончить от твоего рта? Тебе бы и этого хватило? — Я бы посмотрел на это, — Минги подложил под голову подушку и зашипел от движений руки Чонина, толкаясь в руку. — может, в другой раз? — Даже не надейся. Чонин вытер руку о собственную задницу, размазывая остатки геля по входу. Он снова подполз ближе, завёл руку за спину и направил член Минги в себя. Чонин хорошо себя растянул, к тому же он давно привык к ощущениям от проникновения и понял, где та граница дискомфорта и удовольствия, которую ему следует соблюдать. Член входил хорошо, без каких-либо болевых ощущений, и когда Чонин погрузил его полностью, он остановился, ощущая, как по всему телу расползается наслаждение. — Как же в тебе… — Минги не договорил, выгибаясь и стараясь толкнуться глубже, но Чонин остановил его, прижимая руками его талию к кровати. — Не так быстро, хён, — кажется, Чонин даже почувствовал, как Минги дёрнулся от такого обращения. — я кончу для тебя первым. Чонин начал двигаться медленно, всё ещё удерживая Минги на месте. Он насаживался так, как ему нравилось, совершенно не думая о том, приносит ли это Минги хоть какое-то удовольствие. Главное, что Чонину было, наконец, хорошо, так хорошо, как он давно этого хотел. Когда Минги перестал двигать бёдрами, Чонин опёрся обеими руками на кровать позади него и ускорился. Собственный член болезненно качался и бился о бёдра, живот, но Чонин не спешил его касаться, позволяя себе сполна насладиться ощущением члена брата внутри. Раньше он казался таким крупным, что Чонин сомневался, смог ли бы он действительно его принять. Сейчас он ощущался идеально. Чонин продолжал насаживаться, то замедляясь, то снова ускоряясь. Он чувствовал жар, с него тёк пот, волосы растрепались, а влажная чёлка лезла в глаза, поэтому он сгрёб её назад и оставил руку удерживать волосы. Тогда он, наконец, обратил внимание на Минги, на то, с каким смирением и восторгом он смотрел на него, как жадно облизывал взглядом идеальное тело, не решаясь прикоснуться. Чонин скучал по этому восхищению. Никакая нежность не стояла рядом с той похотью и с тем животным желанием, которым был пропитан воздух, когда Минги не скрывал этого. Чонин насадился так глубоко, как мог. Его бёдра устали, и он остановился и взял член в руку, чувствуя, как близок его оргазм. Чонин тяжело дышал на грани стона, кусал губы и хныкал. Всего нескольких быстрых движений хватило, чтобы его улыбка дрогнула, он сжался вокруг Минги, а на его живот густо выстрелила сперма, несколькими толчками пачкая красивое тело. Оргазм ощущался хорошо, как подарок, о котором давно знал и ждал идеального момента, чтобы его получить. И пусть ожидание затянулось, Чонин всё равно чувствовал удовлетворение и покой на душе. Он посидел так ещё какое-то время, лениво двигал рукой по члену, продлевая оргазм, и мелко вздрагивал. Минги неуверенно положил ладони на его бёдра, разминая уставшие мышцы и примеряясь, как лучше за них ухватиться. Чонин снялся с члена, как только понял, что Минги так и не кончил и хочет продолжить. Он присел рядом, свесив с кровати затёкшие ноги. Минги всегда был активом, а Чонин даже не дал ему возможности хоть немного урвать себе кусочек инициативы. Почему-то это тоже доставило отдельную порцию удовольствия. Чонин сгрёб собственную сперму с его живота и распределил её по ещё влажному от геля члену Минги. Погружённый лишь в собственные ощущения, он, кажется, впервые услышал стон Минги за этот вечер. Поэтому он решил не церемониться с ним, понимая, что хён и без этого слишком долго оставался без внимания. Ритмично и быстро надрачивая ему, Чонин не сводил довольных сытых глаз с лица брата, искажённого подступающим оргазмом.

***

Зима в этом году выдалась снежная, и сколько бы Минги ни расчищал на балконе снег, он всё равно неприятно касался голых пяток в домашних тапочках. Ветер пускал мурашки по икрам и забирался под края одеяла — одного на двоих. Минги смешно ворчал и жался ближе, забирая сигарету из пальцев Чонина и стряхивая пепел. В этом он тоже не изменился, всё ещё курил тайком от отца. Чонин же скорее баловался, поэтому решил, что эта забава будет меньшим преступлением сегодняшней ночи. Он посмотрел, как Минги затянулся, и подумал, что это, по сути, их первый поцелуй, пусть и опосредованный. — Знаешь, я был уверен, что у меня не складываются отношения именно из-за тебя. — вдруг сказал Чонин едва слышно, чтобы не нарушать снежную тишину. — Ну, в принципе так и было. — А сейчас что думаешь? — заискивающе спросил Минги, словно напрашиваясь на похвалу. — Думаю, что в тебе нет ничего особенного. Минги возмущённо вскрикнул, а Чонин лишь усмехнулся в ответ. Сказать это было так просто и спокойно. Эта правда, оказывается, всегда вертелась в его голове, но признать, что старший брат больше не такой большой и уважаемый, каким казался раньше, отчего-то не хватало смелости. А теперь Чонин не боялся и чувствовал себя очень спокойно. — Честно, я думал, что я конченный, — Минги потушил окурок в заснеженный цветочный горшок и вытащил ещё одну сигарету. — Ну, не поспоришь, — не удержался Чонин, подкуривая, и засмеялся от наигранно грозного взгляда. — Да я серьёзно! Дай я сам, — Минги забрал зажигалку, повозился с ней, выкручивая пламя на максимум и чуть не подпалил себе брови. — я себе правда места не находил! Думал, что ты меня никогда не простишь, и что я тебя никогда не смогу выбросить из головы. — А сейчас что думаешь? — почти кокетливо вернул вопрос Чонин. Он что, реально заигрывал в такой ситуации? — Что ты крутой. — ответил честно Минги, а на непонимающий взгляд добавил: — Ты посмотри, в какого красивого мужчину ты вырос! Ну, в смысле, ты всегда был красивым, но сейчас… — А у тебя было много мужчин, чтобы сравнивать? — Не-а, ты первый. Но я не слепой, чтобы увидеть, как ты изменился! И мне правда жаль… — Минги, не надо, — Чонин сам удивился собственной смелости назвать сводного старшего брата по имени, но решил, что не будет исправляться. — Всё в прошлом. И если тебя это так волнует, я не злюсь, пусть у меня это и заняло много времени. Мы оба изменились. Минги на это улыбнулся, кивнул, и Чонин не без удовольствия заметил, что его и правда волновали их взаимоотношения. Видимо, Минги не такой мудак, каким пытался себя выставить. — С Рождеством, Чонин. И тут сердце рухнуло. В груди так тоскливо заныло, что Чонин ощутил это физически. Да, встречать Рождество в кругу семьи, несомненно, хорошо, но Чонин понял, что его место не здесь, а когда-то потерянная душа вдруг нашла своё место. — Всё хорошо? Ты вдруг так… Гештальт закрыт. Пора двигаться дальше. — Я уеду утром, — решительно произнёс Чонин. — Что-то срочное? — в глазах Минги всё ещё читался испуг, и Чонин улыбнулся, чтобы не вызывать лишних переживаний. — Что-то важное.

***

Когда Чан открыл дверь, Чонин стоял с чемоданом на лестничной клетке, грыз в задумчивости большой палец, отвернувшись куда-то в сторону, будто он вовсе не пришёл к Чану, а оказался здесь случайно. Он даже вздрогнул, когда увидел Чана за дверью, словно вовсе не ожидал его здесь увидеть. Удивление на лице Чана сменилось озабоченностью. — Чонин?.. Всё хорошо? — осторожно спросил он, но Чонин не ответил. — Заходи. Чонин прошел в квартиру и разулся, даже стянул толстовку и оставил её где-то в коридоре рядом с пуховиком и вещами, а потом прошёл в кухню. Было видно, что Чан немного встревожен таким внезапным появлением Чонина, но вместе с тем — заинтересован. Чонин о чём-то крепко думал и, видимо, собирался с мыслями. Чан не хотел его отвлекать, но что делать он тоже не знал. Чонин продолжал стоять посреди кухни и думать, всё так же грызя большой палец. Мысли сменялись в голове картинками, одна перебивая другую, и он всё подбирал слова, чтобы рассказать о своём, возможно, запоздалом открытии. Чан за его спиной потянулся к верхнему ящику, чтобы достать чашки для чая. Так ничего и не придумав, Чонин развернулся к нему. Он открыл рот, чтобы сказать, но наткнулся взглядом на спину Чана, который тянулся за любимой кружкой Чонина, стоявшей дальше всех остальных. Возможно, потому что Чонин стал редким гостем в его квартире. — Чан, я люблю тебя, — выдохнул Чонин достаточно отчётливо и вместе с тем быстро, будто сдирая пластырь. Чан дёрнулся, ударился локтем, зашипел — и послышался грохот. Это была кружка, которую он успел взять, но случайно выпустил из рук. Она упала на столешницу и укатилась к раковине, а затем грохнулась в неё, и по кухне раздался глухой громкий звук удара. Чонина мог бы испугать этот грохот, но сейчас он смотрел только на спину чана. Его обычная чёрная футболка была немного помята, а на затылке смешно вились маленькие кудряшки. Внутри где-то посередине живота от этого было так тепло, что Чонин, еще раз убедившись в правильности сказанных им слов, повторил: — Я люблю тебя. Чан выглядел немного смешно, когда ошарашенно смотрел на спокойного и серьёзного Чонина. Он потирал ушибленный локоть и будто всё равно не до конца осознавал, что он сказал. А сам Чонин, сказав это, снова собрал на груди руки и теперь начал кусать обветренные губы. — Это… — Чан прочистил горло и провёл ладонью по волосам, облизнул губы. — Ты сейчас… ты серьезно, Чонин? — Да, серьёзно, — моментально отозвался он и кивнул для уверенности. А потом снова начал грызть палец. — Я не знаю, — задумчиво рассуждал он, — я просто понял это и решил, что обязательно должен сказать, — Чонин немного развернулся в сторону, его лицо всё еще было задумчиво-растерянным. — Я не хочу, чтобы наша пауза затягивалась или… или чтобы мы совсем… но мне немного страшно, знаешь, — он снова развернулся к Чану. — Я боюсь, что это пройдет, и я снова… я не хотел бы тебя подводить, просто… Чан шагнул к нему и прижал к себе. От чистюли Чана всегда пахло кондиционером для белья и парфюмом, но когда он был дома, то только кондиционером. Чонин вдохнул запах чистой ткани футболки. Это был всегда один и тот же кондиционер, Чан не любил их менять. Он прижимал Чонина к себе и гладил по спине. Размеренно так, спокойно. Чонин почувствовал себя в безопасности. Ладонь Чана двигалась по его спине сверху вниз. Сверху вниз. И Чонин успокаивался. Что, если бы он так и не понял? Неужели они бы разошлись насовсем? Чан всё гладил его по спине, и Чонин дышал размеренно, в такт поглаживаниям. Чан продолжал гладить его по спине, а Чонин, уткнувшись носом в его плечо, вдруг подумал о том, что с Минги он ни разу не целовался. Этого даже не хотелось. Там было другое — жар, стыд, яростное желание, но не эта тихая, щемящая нежность, с которой сейчас хотелось прижаться к Чану. Ему захотелось проверить. Чонин приподнял голову и, поймав взгляд Чана, осторожно прикоснулся губами к его губам. Они были мягкими, знакомыми — и такими чертовски приятными. Но тут же внутри ёкнула знакомая тревога. Слова — это одно. Нужно было действие, физическое подтверждение, чтобы закрепить эту хрупкую истину. Его руки потянулись к подолу футболки Чана, но Чан мягко поймал его запястья. — Подожди, — тихо сказал Чан, его голос был спокойным и уверенным. — Мы же только начали встречаться. Да, снова. Но давай сперва сходим на свидание? Настоящее. И Чонин понял, почему среди всех Чан был особенным. Чану был нужен он весь. Не его тело, как быстрое подтверждение связи, а он сам — со всеми его загонами, поломанной башкой, недоверчивым сердцем. Чан жаждал его общества, а не просто разрядки. От этой мысли что-то щёлкнуло внутри, и плотину прорвало. Внутри всё сжало так, что перехватило дыхание. Его накрыло таким сильным чувством — не истерикой, а такой щемящей, переполняющей волной сожаления о потраченном впустую времени, вперемешку с огромной благодарностью за это невероятное терпение, которое было у Чана по отношению к нему. Тут же подоспел и панический страх всё испортить и яростная, внезапная уверенность в своих чувствах. Слёзы сами навернулись на глаза, но он даже не пытался их сдержать. — Чан, — его голос сорвался. Он прижался лбом к его плечу, а потом снова и снова стал целовать его — в нос, в губы, в щёки, в виски, перебивая поцелуи словами, которые вырывались наружу, как будто он боялся, что его вот-вот лишат дара речи. — Я правда люблю тебя, слышишь? Чан-и, правда. Слышишь? Я так люблю тебя. Прости, что так долго. Спасибо, что ждал. Спасибо, что был рядом. Всё теперь будет хорошо, я обещаю. Он говорил это, прижимая Чана к себе так крепко, будто хотел слиться с ним в одно целое, чтобы точно навсегда остаться вместе. Его охватила детская, иррациональная потребность в гарантиях. — Ты же не оставишь меня, Чан? Да? Чан, пожалуйста, не оставляй меня. Чан, очевидно ошеломлённый этим внезапным всплеском чувств, просто обнимал его в ответ. Одна его ладонь скользнула наверх и легла на затылок, нежно поглаживая по волосам. И пусть он не до конца понимал, что именно случилось и почему Чонин вдруг вернулся к нему, но одно он видел чётко — слова Чонина были искренними. — Слышу, — тихо, но чётко ответил Чан, целуя его в висок. — Конечно, слышу. Я тоже люблю тебя, Чонин. Всё хорошо. Я никуда не уйду. Чонин хотел сказать ещё много, но все мысли срывались с губ одинаковыми «люблю», «прости» и «останься», а потому он просто прижался к Чану ближе и так и остался стоять, вдыхая аромат его одежды и его самого. Чан гладил его по спине, изредка целовал в висок и немного покачивал, словно ребёнка, которого он хотел успокоить. Так они и стояли до тех пор, пока дрожь в плечах не утихла, слёзы не остановились, а на губах Чонина не появилась счастливая, облегчённая улыбка. Будто скинув с плеч огромный давящий груз, Чонин наконец-то позволил себе упасть — и упал прямо в те объятия, которые всё это время ждали его, не требуя ничего, кроме его самого.