Контуры скрытых чувств

      Как было глупо — ужасно, ужасно глупо! — лежать без сна которую ночь подряд, будучи уставшими настолько, чтобы наполовину в забытьи, наполовину наяву снова и снова видеть грёбаную мягкую доброжелательную улыбку, которой Джулс щедро одаривала пациентов и коллег, плавные движения рук, поправляющих чёртовы светлые волосы, которые так хотелось потрогать, пропустить через пальцы, ощущая их гладкость… И раз за разом на бесконечном репите прокручивать образ в памяти как затёртую до дыр кассету. Мечтать коснуться её, просить, чтобы она больше никому так не улыбалась… Флинт с силой прижимает ладони к глазам в тщетной попытке прогнать навязчивые картинки, но всё без толку.       Джулс. Джулс… Джулс! Такая красивая, такая недостижимая… Раздражающая! Боже, эти противоречивые чувства сводили с ума и рвали на части! Если бы только существовал способ просто избавиться от них, выбросить, пусть даже вместе с сердцем, то Флинт сделали бы это, но они не знают, как.       Всё с самого начала пошло не по плану. Она не должна была быть такой! По пути в аэропорт Флинт думает, что навстречу выйдет надменная, чванливая дочка начальницы, похожая на мать как две капли воды. Они не планирует расшаркиваться перед ней, решив сразу обозначить свои позиции относительно их знакомства, но…       — Тебе очень нравится звук собственного голоса, верно? — непринуждённо болтающая Джулс осекается, несколько секунд выглядит озадаченной и даже немного обиженной, но тут же закатывает глаза, и этот жест вдруг кажется Флинт очень знакомым, а оттого милым.       — Ну, он вполне неплох, когда я пою в душе, — отшучивается она, тут же подкидывая воображению Флинт несколько ярких картинок. — Ты с самого начала ко мне цепляешься, а я даже не знаю, что натворила!       Да, так и должно было быть. Флинт не собирается дружить с ней только из-за того, кто она есть. Но почему-то девушка не расстраивается. В синих глазах вспыхивает хитрый огонёк, и выглядит она так, точно уже знает, как сильно будет мучить Флинт следующие полгода.       Джулс вообще вся была милой. И ни капли не вязалась с тем образом напыщенной дурочки с золотой ложкой во рту, который рисовали себе Флинт. Напротив, она предстала открытой и дружелюбной, с азартом отвечающей на колкости Флинт, которые они тут же щедро высыпали на неё. И, словно пытаясь убедить самих себя, они небрежно бросают:       — Ты совсем не в моём вкусе.       Первая маленькая ложь. Возможно, самая маленькая и безобидная из всех. И самая противная.       — Потому что ты мне понравилась… — беспомощный шёпот срывается с губ, растворяясь во тьме ночи. Понравилась. Сразу же, с первого взгляда. Что определённо не было свойственно для Флинт, а потому напугало и заставило изо всех сил изображать из себя последнего говнюка рядом с врачом. С переменным успехом, конечно же…       Первое же прикосновение её ладони к бедру почти прошивает током. В горле застревают все язвительные фразы, и Флинт молчит, чувствуя, впитывая, наслаждаясь теплом от пальцев Джулс, сосредоточенно ищущей свалившийся под ноги телефон. Судя по торжествующей улыбке выпрямившейся девушки, она догадалась об этом. Сил хватает лишь на то, чтобы сдавленно поблагодарить её, судорожно стараясь собрать в осмысленные предложения разрозненные, точно взволнованные касанием фразы.       И несмотря на всё проявленное к ней недружелюбие со стороны маминого ассистента, она с той самой улыбкой, что застрянет в мыслях на долгие дни, точно крошечная заноза под ногтем, предлагает их подвезти. Во второй раз Флинт подумали, что они ошиблись на её счет.       С тех пор Флинт теряет покой. Удивительно, что удаётся не лишиться работы, учитывая, что голову занимали не обязанности ассистента, а лицо доктора Томпсон. Зародившиеся в сердце чувства толкают Флинт на странные поступки, которые они раньше никогда бы не совершили. Например, раздобыть номер Джулс, сохранить контакт, и каждый вечер открывать пустую переписку и пялиться, воображая все возможные варианты их диалогов, если бы только они решились написать ей. И жизнь резко усложняется: сопротивляться охватывающим эмоциям становится ещё труднее.       Друзья смотрят с одобрением и пониманием, хоть и не упускают возможности поддразнить. Шутка ли: неприступные, сдержанные Флинт то сверкали глазами, взахлёб рассказывая о ней, то, отвернувшись от всех, мечтательно вздыхали, явно представляя не совсем приличные картинки.       Это наваждение. Сумасшествие. И с каждым разом рядом с Джулс всё сложнее отыгрывать последнего засранца, потому что несмотря на все их усилия, Томпсон, кажется, видит их потуги насквозь. Это рождает в воспалённом разуме новые подозрения. Может, она уже знает, как сильно, безумно они влюблены, и мысленно смеётся над этим? Или того хуже! Вдруг она их жалеет?!       Они знают, что сдадутся. С таким трудом выстроенная броня давала трещину каждый раз, когда в поле зрения оказывалась Джулс. Это лишь вопрос времени — когда она рассыплется в прах, не оставив ни одного кирпичика, оставляя Флинт обнажёнными, выставленными напоказ. Мысль ужасающая, но по-своему притягательная.       Доктор Томпсон стоически выдерживает все нападки в её сторону, не оставаясь в долгу, но складывалось ощущение, что если Флинт прекратит, то и она не станет больше язвить. И чем чаще они оказывались застигнутыми врасплох разговорами, тем больше это подтверждалось. Джулс не была с ними по-настоящему груба. Может, даже наоборот в последнее время вела себя слишком ласково? Флинт вспоминает, как легко она бросалась фразами, бьющими под дых, так, словно они ничего не весят: «Единственный вариант, при котором мне может стать с тобой скучно, если ты перестали бы быть собой». Что это вообще значило? Флинт судорожно сжимает на груди ткань домашней футболки, потирает ноющее место, словно это поможет избавиться от дискомфорта. Как бы они не старается отдалиться — ничего не выходит. Джулс открыта, искренна, и эти чувства становятся сильнее их воли.       А самое страшное в том, что Флинт уже знает, каково это — быть к ней близко. Та дурацкая ситуация с запертой кладовкой… Морщится досадливо, потому что воспоминания об этом одновременно и постыдные, и возбуждающе-сладкие. Помнит и тёплое плечо Джулс, к которому Флинт прижимается будто бы в попытке помочь с замком, а в голове только одна бьющаяся мысль: «Не оттолкнула. Не отстранила», и запах её волос, в которые так хотелось зарыться носом. Чем дольше девушка стояла рядом, тем отчётливее лопалась по швам вся выдержка. Честное слово, ещё несколько мгновений и за фразой: «Можно начать с денег», последовала бы: «И пары-тройки поцелуев». Но их прервали, вызволив из ловушки, и Флинт не оставалось ничего, как в притворном спектакле коснуться губами щеки Джулс и красиво уйти, радуясь тому, что со спины не видно ни смущённой краски на скулах, ни часто вздымающейся груди. Что ж, в этом раунде они не победили, но и не проиграли. А это уже успех.       Впервые по-настоящему громко защитная стена Флинт затрещала, когда они вместе с Белль оказались в больнице. В смену Джулс, разумеется, иначе и быть не могло. Флинт могли хмуриться и дуться, но в глубине души они надеялись, что это будет её смена. Как непросто было держаться столько времени подальше от неё, и как стыдно было осознавать, что желание её увидеть заглушает все остальные. В городе полно больниц, но они ведут Белль именно туда, где работает доктор Томпсон.       И замирают, совершенно потерянные, когда именно она входит в палату, точно не ожидали её появления. Только огромным усилием воли удерживаются от того, чтобы не начать поправлять волосы и одёргивать футболку. Джулс смотрит пристально, с неприкрытым интересом оглядывает ассистента матери с головы до ног. Флинт чувствует, как против воли краснеют щёки. Хорошо, что на смуглой коже это заметно далеко не сразу…       Пока Джулс говорит с медсестрой, Флинт позволяет себе несколько секунд пристально всматриваться в её лицо. Осунулась, кожа бледная, под глазами потемневшие круги. На язык так и просится участливое «Как ты?», и приходится в прямом смысле прикусывать губы, чтобы не ляпнуть что-то отвратительно-взволнованное. Когда она вообще спала? Ела что-то сегодня? Работа в отделении неотложной помощи явно не похожа на курорт, а Джулс не из тех, кто будет халтурить. Флинт уже открывает рот, чтобы спросить…              Выручает Белль, которая, как и ожидалось, не преминула воспользоваться возможностью немного поболтать со столь обожаемым их другом доктором. Флинт выходит из палаты, но остаётся рядом, пристально наблюдая. Джулс стоит спиной, её лица не видно, но зато можно хорошо рассмотреть, как постепенно смягчается выражение лица Мирабель, как складываются её губы в доверительную улыбку. Настороженная со всеми врачами прежде и такая открытая сейчас. Флинт тоже позволяет себе чуть приподнять уголки губ, но тут же возвращает серьёзное выражение обратно, стоит только доктору Томпсон приблизиться.       На правах сопровождающего Флинт отстранённо выслушивает рекомендации Джулс насчёт травмы Белль, не в состоянии как следует сосредоточиться на словах, зато бесстыдно разглядывает губы. Интересно, они ощущаются такими же мягкими, как и выглядят? Чтобы не искушать себя желанием проверить это прямо сейчас, Флинт поднимает взгляд выше. В синих глазах нет ни намёка на враждебность, и это так греет душу, что снова хочется прямо сейчас сказать что-то… что-то такое… Может, на свидание её позвать?       Доктор Томпсон, закончив небольшой монолог, уже развернулась, собираясь уйти.       — Эй, — быстрее, чем успевает подумать о том, что делает, Флинт хватает её за рукав медицинского халата. Кончики пальцев касаются обнажённой кожи запястья, и осознание этого почти кружит голову. Джулс останавливается, на пару мгновений замирая, не поворачивая головы. Но это даже к лучшему, ведь глядя на их соприкасающиеся руки, они находит в себе силы прошептать: — Спасибо… За Белль.       Джулс всё-таки бросает короткий взгляд через плечо, даря свою мягкую улыбку:       — Нет проблем.       И идёт дальше. У доктора Томпсон сегодня ещё полно пациентов.       А Флинт остаётся стоять, глядя ей вслед, впервые так чётко и ясно понимая, что спасения уже не будет.