Пока ещё — домой

Воздух был плотным, как молоко, и пах переспевшей тыквой, мятой и чем-то сладковатым — первыми ягодами, пробившимися сквозь прошлогоднюю листву. Чимин уже был в огороде. Сидел на корточках, аккуратно окучивал молодые всходы картофеля. Его руки знали эту работу с детства: как не повредить корни, как поливать так, чтобы капля не пропала. Но сегодня движения были медленнее, словно душа отставала от тела. — Ты всё утро молчишь, — сказала Минджу, появляясь с лейкой в руках. На ней была старая рубашка Чимина, подвязанная верёвкой. Волосы собраны в хвост, лицо спокойное, но глаза острые, как у тех, кто видит больше, чем говорит. — Я думал, — ответил он. — О нём? Чимин не ответил. Просто провёл пальцем по листу картофеля, смахивая каплю росы. Но она упала не на землю, а на кожу. Холодная, как воспоминание. Минджу присела рядом. — Он пахнет железом и ночью, — сказала она. — Не как альфа. Как… завершение. Ты чувствуешь это? Чимин закрыл глаза и позволил себе вспомнить. Запах Чонгука. Не просто мужской, не просто альфа. Глубокий, металлический, с оттенком можжевельника и чего-то древнего — как будто он вышел из легенды. Когда он был рядом, воздух становился плотнее. Феромоны не давили, а обнимали, как невидимое одеяло. А когда он касался шеи Чимина взглядом, внутри всё сжималось. Не от страха. От требования. Гнездо. Метка. Его. — Да, — прошептал Чимин. — Я чувствую. — Почему же ты не идёшь? Он открыл глаза, посмотрел на сестру. На её лицо, где ещё не было морщин, но уже читалась усталость взрослого человека. — Потому что если я уйду, кто будет заботиться о вас? — А кто будет заботиться тебя? — тихо спросила она. — Ты работаешь до изнеможения, подавляешь волчицу, не позволяешь себе быть омегой. Когда в последний раз у тебя была нормальная течка? Ты думаешь, мы этого не видим? — Я должен. — Нет, — перебила Минджу. — Ты хочешь. Ты боишься, что если начнёшь жить для себя, станешь слабым. Но, Чимин… ты уже слаб. От усталости. От боли. От одиночества. Он замер. Я не могу бросить вас, — проговорил он. — Вы — моя семья. — А он? — спросила она. — Разве он не станет частью её? Разве любовь — не семья? Чимин сжал губы. В горле стоял ком. Он вспомнил, как Чонгук рубил дрова, как играл с близнецами, как смотрел на него за столом — не с жадностью, а с терпением. — Он хочет, чтобы я поехал с ним, — сказал он. — В стаю. Чонгук хочет познакомить меня со всей семьёй. Минджу замолчала. Потом тихо спросила: — А ты хочешь? Чимин не ответил. Но внутри что-то дрогнуло. Не разум, а сердце. — Я боюсь, — проговорил он. — Что если я выберу его… я потеряю вас? — А если выберешь нас — потеряешь себя. Ты ведь уже почти исчез. Я только вижу, как ты держишься. Я знаю, сколько раз ты плакал ночью, чтобы никто не услышал. Чимин опустил голову и впервые за долгое время не стал сдерживать дрожь в руках. — Я не знаю, смогу ли, — проговорил он. — Но… мне больно без него. Минджу положила ладонь на его руку — тёплую, живую. — Тогда, может, пора перестать бояться этой боли? Может, она — не конец, а начало? К полудню Чимин ушёл в лес. Не ради добычи. Он просто должен был уйти от дома, от разговоров, от запаха, который теперь преследовал его даже во сне. Лес встретил его прохладой. Воздух был насыщен хвоей, влагой, следами дичи. Он шёл медленно, проверяя силки, поправляя капканы. Но сердце билось не в ритме шагов, а в ритме его имени. И тогда он почувствовал: не звук, не движение — присутствие. За елью — двое. Юнги и Чонгук. Они не прятались, просто стояли, как будто ждали. — Мы не охотимся, — сказал Юнги, выходя вперёд. — Просто гуляем. Чимин не поверил, но кивнул. — Тогда почему вы здесь? — спросил он. — Это твой лес, — ответил Чонгук. — И ты в нём — как часть природы. Мы пришли, чтобы увидеть тебя вне дома, без детей, без семьи. Просто — тебя. Чимин сжал лук. Запах Чонгука ударил в нос — сильнее, чем вчера. Феромоны — не агрессивные, а заботливые, как будто альфа пытался успокоить свою пару, не касаясь. — Зачем? — Потому что ты колеблешься, — сказал Чонгук. — Я чувствую это. Твоя волчица подавлена. Ты боишься, что если выберешь меня, ты предашь их. — Я не могу не выбирать, — проговорил Чимин. — Они нуждаются во мне. — А ты? — спросил Юнги. — В ком нуждаешься ты? Тишина. Только ветер в листве и пульс в шее. — Я не хочу быть обузой, — проговорил Чимин. — Я хочу быть силой. — Сила — в том, чтобы просить о помощи, — сказал Чонгук. — Я не забираю тебя. Я предлагаю тебе стать частью чего-то большего, где ты сможешь быть и охотником, и омегой, где твоя течка — не позор, а часть тебя, где ты не должен прятаться. Чимин закрыл глаза. Перед внутренним взором — образ: он, стоящий у окна чужого дома, смотрящий на лес, который не узнаёт, держащий руку Чонгука, но чувствующий, как сердце разрывается от тоски по тем, кого оставил. — Я не знаю, смогу ли, — проговорил он. — Но… я начну думать. Чонгук сделал шаг. Не к нему. К дереву. Положил на кору кусочек ткани с вышитым символом воды и тумана — флагом стаи Чон. — Когда решишь, — сказал он, — принеси это к Камню Пути. Я буду ждать. И они ушли, не оглядываясь, оставив после себя только запахи и тишину, которая теперь звучала как вызов. Когда Чимин вернулся, его уже ждал Джису, хранитель порядка в детском саду. — Твой брат, — сказал он. — Подрался. Сказал, что не позволит называть тебя «омерзением». Чимин замер. — Кто это сказал? — Мальчик из семьи Ли. Его отец — охотник. Говорит, что омега не должен быть среди них. Чимин пошёл к детскому саду. Не быстро, медленно. С каждым шагом внутри нарастала боль — не от гнева, а от безнадёжности. Внутри — Хёнджу, пяти лет, но уже с кулаками, покрытыми грязью и кровью. Ёнджу плачет в углу. Мальчик, с которым он дрался, держится за разбитый нос. — Ты зол? — спросил Чимин, опускаясь на колени перед Хёнджу. — Нет, — прошёл тот. — Он сказал, что ты не настоящий охотник, что ты — позор. Я не мог молчать. Чимин обнял его крепко. Не как старший брат, а как отец. — Они правы, — сказал он. — Для них я не настоящий охотник. Но для вас — я настоящий. И этого достаточно. Он поднял глаза на мальчика. — Передай своему отцу: пусть сам научит сына уважению. А пока — держи язык за зубами. Когда они шли домой, Хёнджу спросил: — Ты уедешь с ним? Чимин замолчал. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что если ты уедешь… кто будет учить меня быть сильным? Чимин опустил глаза. И в этот момент понял: он не может уехать. Не сейчас. Не когда его братья учатся быть мужчинами. Не когда их бьют за то, кем он является. Вечером он нашёл Тэхёна у колодца. Тот сидел, обхватив колени, и смотрел на воду. — Я уезжаю, — сказал он, не поднимая глаз. — С Юнги, в стаю Чон. Он… попросил. А я… не хочу терять его. Чимин сел рядом. Не сказал «поздравляю». Не улыбнулся. — А твой Аппа? — Он плачет, — прошёл Тэхен. — Но говорит: «Если он делает тебя счастливым — иди». А ты?.. Ты поедешь? Чимин покачал головой. — Я не могу. Близнецы, мать, Минджу. — А ты? — спросил Тэхен. — Кто будет беречь тебя? Чимин не ответил. Посмотрел на дорогу, ведущую к лесу, туда, где Чонгук оставил свой платок. — Я думал, ты тоже найдёшь своё счастье, — тихо сказал Тэхен. — Ты заслуживаешь его больше всех. — Может быть, — прошептал Чимин. — Но счастье — не всегда там, где любовь. Иногда оно — в том, чтобы остаться. Тэхен взял его за руку. — Тогда я буду молиться Луне, — сказал он, — чтобы однажды ты смог выбрать и то, и другое. Ночью Чимин сидел у печи. Не спал. Слушал дыхание семьи, шёпот ветра, стук собственного сердца. Он достал платок Чонгука, провёл им по шее, по тому месту, где должна быть метка. И впервые за долгое время не выпил отвар. Он не сказал «да». Не сказал «нет». Но в уголке комнаты, где раньше лежал свёрнутый плед, он начал складывать мягкое одеяло — тёплую шерсть ягнёнка, что освежал прошлой зимой. Гнездо. Не для других, чтобы доказать, что он всё ещё омега. Для себя. Для того, кто, возможно, придёт. Он подошёл к сундуку, открыл его. Внутри — старые вещи: рубашки, которые носил в детстве, шапка отца… И две рубашки, которые он давно не надевал. Первая — ткань с жимолостью. Её соткала мать после смерти отца. Она пахла ею — не духами, а самой сутью: терпением, горечью, землёй, на которой она работала каждый день. Чимин помнил, как она стирала её в ручье, как сушила под солнцем, как шептала: «Пусть мой запах будет с тобой, когда ты пойдёшь в лес». Он бережно сложил её в центр гнезда. Не как напоминание. Как приглашение. «Ты часть меня, и ты всегда будешь со мной». Вторая — рубашка Минджу. Маленькая, из мягкой льняной ткани, с вышитым листом мяты — её любимым растением. Она дала её ему прошлой весной, когда он заболел. «Носи, пока не выздоровеешь, — сказала она, — чтобы чувствовать, что ты не один». Он положил её рядом, не поверх, рядом. Как будто говорил: «Ты тоже здесь. Ты тоже важна». Затем — своё старое одеяло. С потёртого края торчали нитки, как корни. Он свернул его под голову и лёг. Не для сна, для ожидания. Воздух в комнате изменился, стал плотнее, теплее. Пах жимолостью, мятой, хвоей и чем-то далёким — металлом и ночью. Он закрыл глаза. Рука легла на рубашку матери, пальцы коснулись ткани сестры. И впервые за долгие годы он не чувствовал вины за то, что хочет быть счастливым. Потому что счастье — не в том, чтобы бросить тех, кого любишь, а в том, чтобы позволить им остаться в тебе, даже когда ты открываешь дверь другому. Он ещё не выбрал, но впервые позволил себе ждать С открытым сердцем. С чужими запахами в гнезде.С именем на губах.Чонгук.