Traffic Jam

Больше слякоти и пенящихся луж на дороге Сукуна ненавидел донельзя счастливые и слащавые рожи на бордюрах, что терпеливо дожидались забитых душных автобусов с плюющимися ядом водителями.  Такими же раздраженными и агрессивными как он сам.  Он едва ли сдержался, чтобы не поддать газу и не наехать на одну из достаточно глубоких дыр в сжеванном асфальте, окатив бурлящей бурой волной радостных прохожих. И как из фильмов про злодеев с победным смехом «Уха-ха-ха!».  Ёбнулся, думает. В край уже. Потом думает, что ему, впрочем-то, плевать хотелось. И на рожи, и на то, что происходит в собственной башке. И на канун Нового года со всей этой корпоративной канителью и играми в тайного санту. Серьезно, ну. Где он и где милые подарочки для своего коллектива? С него и так хватило раздать распоряжения вместе с довольно кругленькой суммой помощникам и ассистентке по организации праздника со всей белибердой по типу кейтеринга, лекций от ведущих бизнесменов и инвесторов, а, и, конечно, бухла. Много бухла.  Что-что, а в этом году команда поработала на славу – отблагодарить отделы маркетинга и продаж необходимо было отдельно (Сукуна гадал, каким неведомым образом текучка кадров не затронула фронтовую линию его компании. Неужто ангел-хранитель спас?). Показатели взлетели по сравнению с прошлым календарным годом, когда он рвал волосы на голове от безысходности и срывался на каждого, кто заходил в его кабинет. Даже на Урауме, что преданно и удивительно стойко выносила все бешеные срывы вот уже как семь лет – на каждый такой выпад она любезно заваривала крепкий черный кофе и не то что не впускала ни одного члена команды в кабинет босса, а с невозмутимым видом разворачивала их еще у лифтовой.  Обалдеть, думает.  Семь лет это не хухры мухры. А нервы все уже стерты. Четвертый десяток пошел, немудрено. Гадать, что станет с ним, когда стукнет кризис среднего возраста, Сукуна не желал. Может, он уже наступил, черт его знает. В темном кожаном салоне свежо – кондиционер включен на минимум. Играет приглушенный рок, кажется, Мик Джаггер с его «катящимися камнями». Лобовое стекло так и притягивает к себе летящие липкие хлопья, стираемые автоматическими дворниками синхронно, словно ластиком.  Сумерки опустились на город ровно в половину четвертого, принеся с собой мягкую безветренную метель, когда Сукуна досиживал последний час, складывая все необходимые отчеты в разные папки с только ему понятными номерами на корешках. Урауме он отпустил еще в полдень, как и всех своих подчиненных – готовьтесь, мол, к отлету фляги на корпоративе. Брейтесь, надевайте только кружевное белье, натирайте свои лаковые ботинки, бухайте до отключки, можете даже друг с другом переспать, но чтобы через два дня все были как штык на своих рабочих местах.  Праведник божий, хмыкает сам себе.  Сукуна мог бы присоединиться ко всем, так сказать, быть на одной волне. Но это как-то не вкатывало. И не потому, что он нудный гадкий босс, а потому что наблюдать за пьянством и развратом конкретно сегодня не хотелось. Точнее, хотелось. Пиздец как хотелось. Просто кардинально в другой компании.  Центр предновогоднего города встречает противными сигналами нетерпеливых баранов в пробке и бесконечными красными огнями светофоров, которые явно противятся тому, чтобы Сукуна был вовремя. Досиделся, бля. Разумеется, мог бы уйти пораньше, но внутренняя рычащая скотина не давала сдвинуться с места, заставляя смаковать предвкушение от зимнего вечера и лениво наблюдать за беснующимися туда-сюда мизерными точками с высоты бизнес-центра.  И все же кое-чем он был занят помимо прокрастинации.  Он не романтик и на хую вертел всю эту парашу с цветами, конфетами и ювелирными украшениями. Ну как, до этого не вертел, конечно, – был готов об стенку биться, чтобы только понять, что именно станет тем самым ключом к холодному и недоступному сердцу: чересчур большие напольные букеты с выложенным именем, благо, было не длинное, или же лаконичный браслет со скромными бриллиантами. Урауме наверняка устала генерировать новые идеи, Сукуна видел, но не жалел свою ассистентку. Отчасти потому, что она была единственной приближенной к нему вне рабочих моментов, отчасти же потому, что, вообще-то, в перечень ее обязанностей входила помощь. Какая это была помощь, Сукуна решал сам, но рамки не переходил – был в меру справедлив и крайне редко злоупотреблял расположением ассистентки, щедро награждая ту большими премиями.  Тем не менее, в этот раз мужчина помощи в виде глупых советов не просил и новогодний подарок выбрал сам – он отвезет пацана к морю. Только не на курорт (тот не любил, и Сукуна прикусил язык, чтобы не настаивать и не испортить сюрприз), а в прохладную северную Европу с захватом нескольких стран.  И решил, что если паршивец подарок не примет, он затрахает его до смерти.  Пробка постепенно рассасывается, а стоящие в соседней полосе автомобили начинают вялотекущее движение. Сукуна стучит пальцами по кожаному рулю, надавливает на педаль газа и ощущает приятный рокот мощного двигателя под капотом. Черный седан с широкими ноздрями делает рывок и двигается вперед, пристраиваясь за новенькой красоткой с трезубцем в красном цвете. Он даже как-то на досуге серьезно подумал над тем, чтобы сделать аж вот такой бескорыстный презент. Только вот беда – у объекта его вожделения был заряженный бесячий папаша, что всегда щеголял в солнечных очках, отпаренных накрахмаленных рубашках и с тупорылой лыбой во все тридцать два. А еще они против воли знакомы. Потому что блондинистый «тесть» по совместительству являлся единственным и главным конкурентом в консалтинговой нише, и Сукуна его ненавидел. Безумно. Больше всех счастливых рож, новогодних праздников и слякоти на дорогах. Придурок бесил до желваков и скрипа зубов, а ежеквартальные встречи на международных мероприятиях выбивали из колеи.  И именно в этом году его компания сделала «Infinity&Co». Не в сухую, разумеется. Но было так приятно, так лестно и так потешно, что Сукуна не удержался и отправил по почте прямиком на имейл генерального-директора-ебите-меня-в-рот Сатору Годжо живописный скрин из здравого мужского порева, где огромный негр раскладывает белого парня из Англии – вырезал их лица в фотошопе и скрупулезно работал над вставкой добрых полчаса, рявкая на стучащих в дверь сотрудников. Ответ не заставил долго ждать – Сатору прислал обратку с подписью «Не, я выиграю». Но за одно он был блондинке благодарен – за его чудесного приемного сына.  Как бы это не звучало, Сукуна, со всей своей явно нездоровой психикой и кучей наклонностей, вляпался в этого парня по уши. С первой встречи на широком мероприятии по бизнесу. С первого «Это вы доставляете уйму проблем моему отцу?». И с первого смелого взгляда из-под невозможных ресниц.  Вляпался так, что поставил всех на ноги, особенно Урауме, чтобы нарыли информации, добыли номер телефона и провернули все таким образом, чтобы в «Инфинити» и ухом не повели, что кто-то заинтересовался сыном гендиректора.  И ничуть не сомневался в способностях своих людей. Через пару дней у него был и номер, и адрес, и медицинская карта, и сведения по учебе в одном из ведущих вузов страны. На кой черт все это было нужно, Сукуна не знал – его впервые шарахнуло с такой силой, что он чуть инсульт не заработал. Сердце то срывалось, то циклично останавливалось, чем пугало хозяина не на шутку. Но все это оказалось сущим пустяком по сравнению с покорением этой крутой горы с каменным замком на вершине.  Сукуна даже подумал, что, похоже, это то, к чему его готовила вся нелегкая жизнь.  Ведь Мегуми Фушигуро был, вероятно, самым невозможным и самым фантастическим человеком, ключа к которому ему, Сукуне, не сыскать никогда.  Так он думал. И только когда спустя полгода пустых отсыланий подарков, пары-тройки звонков с удивленным и неприкрыто настороженным голосом на том конце провода и нереально тупых приглашений на свидания (по советам Урауме), они вновь встретились. Уже на другом мероприятии, что явно поменьше, попроще и организованно не слишком шикарно, но для Сукуны это был блядский праздник души. Ведь в конце зала сияли сталью синие глаза, а поступь и осанка походили на грациозную лань. И это служило главным украшением форума.  Ну а еще, в тот самый вечер Сукуна все же заметил лаконичный браслет на изящном запястье. И заметил, что невольно дыхание задержал, как малолетка в самый первый перепих. Урауме приходилось несколько раз осаживать своего босса и явно переступать черту, чтобы ткнуть Сукуну с по-дебильному отвисшей челюстью и вернуть его к выступлению очередного лаборанта, что представлял несколько значимых кейсов по перспективам развития цифровых технологий в бизнесе. Черт, да шел бы он в хуй этот лаборант, когда напротив сидит влажная мечта такого извращенца как Рёмен Сукуна. Он готов был молиться на своего заклятого врага – настолько все плачевно – лишь бы тот никогда не прятал такую красоту.  И, вероятно, его услышали где-то в далеком раю, а может и в жаркой преисподней, потому что выходили в разгар мероприятия оба, по наитию. Урауме не успела ухватиться за рукав пиджака и остановить обезумевшего начальника. Цыкнула языком и принялась слушать выступающих и за него в том числе. Сукуна пацана поймал в тихом коридоре, не смог удержаться и получил по своей ошалелой морде – хорошенько так получил – потому как руки сами тянулись к тонкой талии, скрытой под полупрозрачной блузкой из шелка. Ну, и почувствовал, как в тот момент летающий мини-мужик в памперсе с луком всадил стрелу с розовым наконечником прямо в остановившееся сердце. Видел злющие мрачные глаза, непробиваемое белоснежное личико и миленькие розовые губки, искаженные недовольно, и не мог перестать любоваться.  — Ударь еще раз, хочу подольше насладиться твоим обществом.  — Вы нормальный вообще? — Я теперь очень сомневаюсь, пацан.  Как его послали на три веселых, тоже помнит.  Пацан потряс своей смоляной головой и исчез в туалетных комнатах. Пришлось возвращаться в скучный зал, двигая челюстью вправо-влево – у того удар поставлен будь здоров. Почему это только в разы сильнее завело Сукуну, он не знает и знать не хочет.  А еще помнит, что до конца вечера пацан в его сторону даже не смотрел. Иногда, правда иногда, они взглядами-таки сталкивались, и Сукуна мог поклясться – темнота и приглушенный свет просто смывали с фарфоровых щек легкий румянец. Тот всегда сидел в телефоне, рядом с его засыпающей длинной блондинкой в очках. Удержаться от того, чтобы прислать смс на вызубренный номер Сукуна так и не смог. Поганое «Нажалуешься папаше?» улетело практически сразу же. И практически сразу же холодное «а что, вы этого так боитесь?» прилетело обратно.  Впервые! Впервые, блядь, ответил.  Собственно, Сукуна втянулся в поистине тонкую, как лед в душе пацана, игру. Теперь без глупых заигрываний и бессмысленных подарков. Подключил свою дедукцию, попробовал подумать о том, что вообще непокорная принцесса может чувствовать, и ахуел. Потому что на пацана хотелось не только дрочить ночами, но и видеть его. Просто видеть. Целовать. И не в губы, а в целом.  Пиздец. Даже в переходном возрасте так не страдал. Ни по кому и никогда. А сейчас. Сейчас он приоткрывает окно, впускает внутрь салона режущий декабрьский ветер с потоком непослушных снежинок и делает глубокий вдох. Часы на приборной панели показывают девять минут седьмого, и Сукуна вглядывается в неоновые цифры так, будто бы они наносят ему личное оскорбление. До кампуса еще минут пять максимум, но с этими толчками туда-сюда в пробке можно считать, что все десять.  Он не любит, когда Мегуми его ждёт. Загон такой – пацан не создан для того, чтобы ждать. Пацан создан для того, чтобы он, Сукуна, задницу себе рвал и учился в приоритет ставить чужие чувства, раз уж эти чужие чувства принадлежат любви всей его жизни. На руках там носил, все дела. Уважал. На равных был.  В целом, все идет по плану. Правда, бывают срывы. Такие, громкие, где Сукуна лает, как брошенный пес, а Мегуми с гордо поднятым подбородком все же руку с прикормкой протягивает. И, наверное, это нечто подобное идиллии. Странная, извращенная, но идиллия.  К тому же, Годжо, походу, начал догадываться. Пацан по этому поводу очень переживал, мол, а если тот воспримет плохо, а если не примет вообще, и еще куча всяких «а если», которые подобно тараканам грызли кору головного мозга в красивой растрепанной голове, что должна думать только о том, как бы первую сессию сдать. Сам Сукуна был уверен – блондинка должна оказаться адекватной. Ведь конкуренция на рынке это одно, а жизнь ребенка это другое.  И все равно, обугленную душу терзали сомнения: что, если Годжо все-таки конченный? Настолько, чтобы поломать Мегуми. Причинить ему боль по типу «выбирай: я или он». С самого себя спроса не было (хотя был убежден, что на месте Годжо поступил бы точно таким образом). Однако, все это сути не меняло – только за осуждающий взгляд приемного папаши на пацана Сукуна точил ножи. Острые такие, японские. Собирал вручную винтовку, чтобы зарядить и всадить обойму в платиновую башку.  В общем, был готов ко всему.  И по задуманному плану он все же с конкурентом на днях поговорит. Из размышлений вырывает протяжное гудение одной из иномарок справа. Сукуна раздраженно чертыхается и только сейчас осознает – на встречке мало автомобилей и обогнать эту тупую пробку не составит труда. Тем более олень на «Мерсе» сигналить не перестает и действует на нервы. — Долбаеб, — цыкает он, скалясь.  Выкручивает руль и резко срывается с места, взрывая воздух позади заднего бампера хищными выхлопами. Мчится по встречной полосе, сканируя взглядом обстановку впереди, на спящем перекрестке. Стрелка в сторону вуза загорается, и Сукуна за какие-то ничтожные доли секунды притормаживает, идеально входя в поворот. Видит просторную парковку для тачек богатеньких папочек, на которых ездят одногруппники пацана, а еще и вход в главный корпус, где стоят несколько шумных компаний.  И алые глаза с удивительной легкостью находят выученную наизусть осанку и вздернутый подбородок. А еще и снующего рядом рыжую деревенщину и резвую девчонку с каре – как пиявки, твою мать. Всегда под ручку и всегда грудь под амбразуру друг за друга. Заруливает через контрольно-пропускной пункт и плавно останавливается в тридцати метрах от входа, моргая передними фарами. Давай, принцесса.  Прыгай ко мне.  Сукуна делает музыку потише, высовывает локоть в окно и цепляет пальцами одну из крепких сигарет в полупустой пачке. Выходить не будет, на него и так пялятся стоящие возле побитой «Тойоты» сосунки со смазливыми девчонками.  Пялиться тут не на что, думает.  Сводит брови, делая крепкую горькую тягу. Дым от сигареты выдыхает в приоткрытое окно, знакомый тяжелый привкус остается на языке, обжигая гортань. Ведь пацан-то еще как пялится. И на тату по всему телу, и в целом глаз не отводит, когда они вместе.  Сукуна хмурится, когда видит, что троица расходиться не спешит. Мегуми его заметил – он догадался по заметно напряженным переминаниям с ноги на ногу и зарыванию своим острым носиком в до нелепого объемный шарф. С приходом холодов тот всегда так делает, когда краснеет. И он знает, что пацан нетерпеливый – слышал по интонации на другом конце трубки, а еще и по стилю сообщений.  Пацан просто желает, чтобы его хорошенько отымели.  И кто такой Сукуна, чтобы отказывать своему строптивому мальчику?  Снег падает до противного романтично – медленно, мягко, бесшумно. Собирается на урчащем капоте черного седана, прилипает к стеклу, опускается на плотную ткань рукава теплого пальто с небрежно высунутой сигаретой. Шум разговоров вокруг затихает, слащавая компания садится в скрипучую японку и уезжает. Парковка постепенно пустеет, а мертвый пепел сыпется с докуренной никотиновой палочки наземь.  Паршивец с детишками стоят на том же месте. О чем-то переговариваются, шутят, особенно этот рыжий. Ржет так, что уши закладывает даже в тихом салоне. Сукуна кривится.  Вот как, значит, ты меня ждал.  Желание посигналить от души, чтобы рыжий клоун обосрался, а дерзкая девчонка заорала, привлекательно щекотит местечко под ребром, и Сукуна тщательно подавляет его. Ведь там и его пацан стоит. Веселый, сука. Без конца ерзает на месте, прижимает к себе какой-то пакет.  Зубы выбью тому, кто ему что-то подарил, думает.  И, о, аллилуйя! Мегуми делает шаг в сторону парковки, вскидывая руку вверх и с миролюбивым видом прощаясь с друзьяшками. А Сукуна весь изводится.  Держи себя в руках, думает. Тебе, блядь, четвертый десяток, думает. Как зверь следит одними глазами за приближающейся фигурой и бесконтрольно облизывает губы. Просыпается только тогда, когда пассажирская дверь щелкает замком и воздух вокруг соседнего сидения приходит в движение, сбиваясь и разрезаясь характерным только для пацана запахом. Свежим, как гребанная морская соль. Правильным. Освежающим. Под стать.  Следующее, что видит, – распахнутые от неожиданности глаза, когда смыкает пятерню на мокрой от снега смоляной макушке и притягивает к себе, по-хозяйски накрывая влажные губы своими.  Ох, блядь, пацан и целоваться-то не умеет, но от этого вставляет получше, чем от излюбленного выдержанного виски, ценником чьей-то месячной зарплаты.  Он что-то невнятно мычит в рот, а Сукуна размашисто проходится длинным языком по сладким губам и нарочно сталкивается с чужим, склоняя голову на бок. Пацан, кажется, роняет пакет и прижимается ближе. Сам. Обхватывает обеими ладонями горячие щеки и, наконец, пылко отвечает. Так жадно, ненасытно и потрясающе тянуще. Горький привкус сигарет мешается с чем-то поистине свежим и до одури вкусным, и Сукуна понимает, что его член давно уже встал, как по команде, только при виде пацана. Мегуми выдыхает прямо в полные губы и отстраняется, со звонким звуком разрывая поцелуй.  Глаза у него убиться можно. Сияющие, глубокие, какие-то зелено-синие с играющимися радужками и бесятами в черных круглых зрачках. Если бы за вот этот взгляд пришлось сражаться – Сукуна бы посвятил всю свою жизнь только этому.  — Привет, — хрипло шепчет, по-привычке ухмыляясь. Отстраниться сверх его сил, поэтому крепкие пальцы зарываются глубже, в мягкие черные пряди.  — Привет, — с придыханием. Так, чтобы почву под ногами выбить. Моргает своими пушистыми ресницами пару раз и с неприкрытой нежностью тянет уголок губ вверх. И теперь – это реально. Это не дежурная вежливость, выстроенная для друзей и других лиц.  Это только для Сукуны. Румянец на чужих щеках заливается с новой силой, когда Сукуна показательно облизывается, собирая весь любимый вкус со своих губ.  — Какого хуя треплешься с ними, когда я тебя жду?  Без угроз. Руку все же отпускает, откидываясь назад и закрывая окно, в которое уже давно без конца залетают серебрянные хлопья снега. Не хватало еще чтобы заболел. Не он, нет. Пацан.  — Ничего не случится с тобой, если подождешь лишних пару минут. Даже полезно будет тренировать терпение, — обыденно отзывается, развязывая шарф и отбрасывая его назад.  А Сукуна любуется. Любуется медленно сходящей краской с острых скул, трепетным дыханием и движением тонких кистей. Целовал бы их каждую секунду.  — Рядом с тобой я забываю, что такое терпение.  И краска снова возвращается на строгое личико. Сукуна не сдерживает широкий самодовольный оскал.  — Есть хочешь?  Пацан дергает собачкой молнии на пуховике, расстегивая его и стягивая с плеч. Косится в сторону водителя, и Сукуна понять не может, да это или нет. Поэтому кивает, снова заводит двигатель и сдает назад, прокручивая руль в обратную сторону.  Хорошо, значит сегодня они поедут в неплохой традиционный ресторанчик.  — Пристегнись.  — Сам разберусь.  Сукуна хмыкает.  Паршивец явно в настроении на хорошую порку – все знаки он давно вызубрил. Черт его знает почему пацану так нравится огрызаться, перечить и гнуть свою линию. Еще иногда устраивать немыслимые спарринги с кулаками. Может, гормоны играют, а, может, это Сукуна такой козел, потому что его и самого чертовски заводят их импровизированные игры, которые он с завидным постоянством поддерживает и нередко провоцирует. Нездоровые, однозначно. А когда у него в жизни было что-то здоровое?  — Я сейчас остановлю машину, сниму ремень и на глазах у твоих педиков-одногруппников выпорю до кровавых полос.  Двигатель рычит в тон внутреннему голодному животному, а слух улавливает удивленный приглушенный вдох с соседнего сидения. Пацан, кажется, прикусывает губу и сводит бедра.  Бинго, детка. И не пристегивается.  Черный седан останавливается перед поднятым шлагбаумом. Охранник без интереса оглядывает сидящих внутри салона.  — Секунду, — сухо бросает Сукуна через приоткрытое для выдачи пропуска окно. — У меня непослушный ребенок. В следующее мгновение сгибается в сторону пацана, наклоняясь к его груди, что замирает на месте. Морская соль бьет прямо в трепещущие легкие, еще и этот блядский огонек в спокойных глазах. Вот же пиздец ты, Бог, сотворил. Тянет руку к ремню, цепляя его, и с быстрым щелчком пристегивает Мегуми, напоследок хорошенько дернув. Увидел периферийным взглядом подлую полуухмылку и окончательно понял, что сегодня до дома они вряд ли доберутся невредимыми.  — Мне Сатору сказал, что ты по итогам года сделал «Инфинити», — как будто бы невзначай сообщает Мегуми, поворачиваясь в кресле к Сукуне и опираясь на мягкий подлокотник.  Сукуна желает, блядь, клонировать свои глаза, чтобы одной парой наблюдать за дорогой, а второй вот за этим происшествием в своем салоне. Пацан снова в ебучей полупрозрачной рубашке, что расстегнута до неприличия глубоко, и в каких-то модных пятнистых джинсах, подпоясанных на бедрах. И выглядит он безумно хорошо. Так, что хочется запереть его дома и никому и никогда не показывать.  — А он тебе не сказал, что ты находка для маньяка с такой шлюховатой тряпкой? — с издевкой протягивает он, надавливает на газ и обгоняет вяло идущую впереди фуру.  — В машине одного из таких маньяков я сижу прямо сейчас, — тихо говорит пацан, поправляя ворот рубашки. Поправляя и раскрывая на груди, обнажая атласную кожу. Сукуна мысленно чертыхается, когда замечает, что на длинной шее аккуратно покоится тонкая цепочка с маленьким кулоном.  Его недавний подарок.  — Что значит «одного из»? — спрашивает недобро. Пацан сбоку давит в себе смешок, а Сукуна думает, что сегодня паршивец слишком смел. И смелость его он посбивает. Чуть позже.  — Так вот, — невозмутимо продолжает Мегуми. — Сатору, кстати, ничуть не расстроен. Намерен тебя сдвинуть с пьедестала.  Сукуна косится на навигатор, что рисует короткую линию на карте города. В сторону выезда из центра тоже пробка и, походу, они снова встанут в нее на подъезде к ресторану. Линия бордовая, как венозная кровь, так что буквально через пару минут Сукуна воткнется в задницу какого-нибудь пижонского авто. Впрочем, разве у него не пижонское? — Пусть попробует, — безэмоционально. Кидает оценивающий взгляд на пацана. — А ты рад, что я его обвел? За кого ты вообще?  Мегуми поднимает брови в немом «сдурел?». Выглядит бесконечно очаровательно, и стояк на его мордашку и на вставляющий запах только мешает соображать ясно и вести машину.  — Вы реально соревнуетесь?  — Это называется «конкуренция», малыш. Чем ты слушал все те разы на конференциях?  Они сталкиваются взглядами. Сукуна выпадает в осадок, ведь у пацана гребанный порнушный калейдоскоп в глазах. Они не виделись неделю и довольствовались только обрывистыми сообщениями да звонками посреди ночи. У Мегуми сессия, к которой он готовился между Сукуной и Сукуной, а у Сукуны итоговая неделя с расчетом сотрудников и выплатой премий между Мегуми и Мегуми.  — Не знаю, — шепчет пацан. — Я на тебя смотрел.  — Хотел меня?  — Ой, заткнись, — почему-то смущается.  — А я вот тебя хотел, — усмехается. — Мысленно успел переебать во всех позах. Представлял, как ты мне отсасываешь и как я растягиваю твои сладкие щечки. Прямо на этих дебильных форумах.  Пацан шумно выдыхает. Сукуна просто обожает, когда тот плывет от грязных разговоров.  — Ну-у, я впервые подумал об этом. С тобой, мудилой, в том коридоре, — ровно выдает он, закидывая ногу на ногу. Окно с его стороны чуть потеет, и Сукуна хмыкает. — Не потому что ты весь такой невъебенный, как ты думаешь, а потому что тату твои…  Сукуна вскидывает бровь вверх. О да, он знал. Он знал, что у пацана определенно кинк на татуировки, но тот отказывался признавать. Сегодня какой-то день правды? Хорошо, он тоже признается.  — Я дрочил на тебя по памяти. На твои реснички и шикарные бедра.  Мегуми притирается ближе. Сохраняет сдержанный и невозмутимый вид.  Малыш, ты в опасности и лучше тебе отодвинуться.  — А я растягивал себя пальцами, трахал резиновым елдаком и представлял, что это ты. У меня даже видео есть, показать?  И Сукуна едва успевает нажать на тормоз перед забитыми полосами с красными расплывчатыми огнями задних фар, свечение которых с трудом выхватывает сквозь пелену метели. Тормозит и сглатывает, как подросток, у которого началась поллюция.  Погодите, кто из них в опасности?  — Паршивец, — рычит он. Тянет свою руку, хватает мягкую прохладную ладонь. Сжимает, переплетая их пальцы. И думает, что будет, если они прямо сейчас потрахаются. Какой максимальный штраф он может получить и какой максимальный урон пацану эта вся ситуация сможет нанести. Приходит к выводу, что, в целом, никакого. Если хоть кто-то пацана тронет, он только фыркнет в лицо самоубийце. А затем прижимает сжатую ладонь к своему напряженному паху, похабно скалясь. Слышит прерывистое дыхание и тут же ощущает, как длинные тонкие пальцы с готовностью обхватывают стоячий колом член сквозь ткань брюк.  — Показывай, сучонок, — низко выдыхает Сукуна и раздвигает ноги шире, разглядывая потемневшие глаза, сияющие из-под угольной челки. Мегуми свободной рукой тянется к заднему карману джинсов и вытягивает новенький смартфон. Быстро снимает блокировку и заходит в галерею.  Сукуна начинает ненавидеть центральную консоль между двумя сидениями – пацана хочется к себе на колени. Чтобы привычно терся и выгибался. Сколько раз они делали это наспех, прямо в салоне и прямо на водительском кресле, не сосчитать. Но ни разу в пробке. Ни разу со свидетелями. Поток машин двигается, Сукуне просто приходится сделать пару движений и надавить на педаль. Через несколько метров снова ступор – теперь надолго. Навигатор показывает аж двадцать злоебучих минут ожидания. Полосы на встречке забиты точно так же, поэтому ни нарушить, ни обогнать не получится. И рука на собственном хуе становится тяжелее, настойчивее и требовательнее. Взгляд падает на копну смоляных волос, а затем скатывается к плоскому яркому экрану. Пацан листает бесконечную галерею, забитую какими-то скринами из учебников и вечными фотками домашних заданий. И среди этой макулатуры находится коротенькое видео, на которое в тот же момент жмут элегантные пальцы.   Сукуна давится воздухом.  Он, блядь, не ожидал!  Не ожидал, во-первых, того, что пацан с самой невинной улыбочкой поднимет мобилу на уровень глаз и включит звук, а во-вторых, того, что на видео распрекрасный и несметное количество раз зацелованный и вылизанный зад будет принимать в себя сначала три этих самых элегантных пальца с влажными и хлюпающими звуками, а затем на замену им кротко стонущий пацан вставит хороший такой резиновый хрен.  Сукуна цепенеет. На запястье у пацана серебряный браслет.  Рот наполняется слюной только от того, как на домашнем видео с приглушенным освещением по-настоящему развратно смотрится Мегуми. И, разумеется, от того, как мягко раскрытая дырочка мышц принимает в себя прозрачную игрушку, выпуская тянущийся ручеек белесой смазки.  Пацан тихонько посмеивается, наблюдая за огнем, что разгорается в глазах Сукуны. И трогать не перестает. Сжимает крепкий ствол, спускается к наливающейся мошонке.  Он выжрал таблеток для храбрости? — Скинул мне. Быстро.  Командует безапелляционно и хлестко. Дожидается, пока Мегуми отправит это видео единственному контакту в закрепленных. Собственный мобильник блямкает уведомлением.  — Теперь назад иди.  От приказного тона у пацана алеют уши, а еще и руки дрожат. Сукуна это знает. Сукуна этим любит пользоваться. Только вот сейчас Мегуми сводит в искреннем непонимании брови.  — С ума сош… — Дважды повторять не стану, принцесса.  — Перестань меня так называть! — прилетает незамедлительно. Однако, рука с паха исчезает, и пацан послушно проскальзывает меж кожаных сидений подобно изворотливой ящерице. — А как тебя называть? Белоснежка?  — Она тоже принцесса, дьявол ты непросвещенный.  — Тогда просвети своего дьявола.  Сукуна щелкает ремнем безопасности и ставит машину на паркинг, оглядываясь по сторонам. Слева – какая-то нафуфыренная пизда за рулем «Бентли», справа – грузовик с продовольствием для сетевого супермаркета. Славно. Надеется, что ни «Бентли», ни жиробас внимания не обратят на покачивающегося в снегу черного немца.  Перегибается через консоль к сидению пацана и рывком отодвигает его, ближе к лобовому стеклу. А еще периферийным взглядом выхватывает, что Мегуми раздеваться-то и не планирует. Лишь сдергивает кроссовки на резиновый коврик и залезает с ногами на просторные сидения. Призывно качает коленями из стороны в сторону, мягко улыбаясь, и Сукуна признается самому себе, что прямо сейчас готов сделать ему предложение.  Не понимает, как так вообще вышло, что вот такое чудо со взбитыми прядями сидит и ласкает каждую деталь на его лице. Ждёт, пока Сукуна, наконец, сам снимет шерстяное пальто, откинет его на соседнее кресло и перелезет назад.  — Твои ебланы не опоили тебя ничем? Не пил, не курил? Смелый больно.  Мегуми прыскает со смеху.  — Нет, папочка, не пил и не курил, — шутит. Но Сукуна в этой интонации улавливает поистине блядские нотки. Такие, какие невольно вырываются всегда, когда пацан срывает себе глотку и сминает простыни под горячим телом. — Или дедуля? С твоим-то пониженным давлением и медлительностью.  Сукуна падает на заднее сидение рядом с пацаном тогда, когда и шторки перед его глазами падают ровно таким же образом.  Слышит сдавленный вздох, когда обеими руками хватает стройное тело и насильно сажает сверху. Пацан от неожиданности заваливается вперед, и Сукуна утыкается носом в солнечное сплетение между двумя тонкими кусками ткани, что завлекающе раскрыты на молочной груди. Руки пускает в свободный путь по заднице, что обтянута твердой джинсой, и по ровной спине с соблазнительной поясницей. Выдергивает эту тряпку из-под пояса и добирается до дрожащей кожи.  — Значит, давление и медлительность, пацан? — рычит. — Что же ты во мне нашел? Мегуми неожиданно смело потирается промежностью о пах Сукуны и так же неожиданно смело хватается ладонями за шею и короткие волосы на затылке. Выгибается, как дикая неприступная пума, склоняется к смуглому лицу, прикусывая нижнюю губу.  — Твой потрясающий член, красивые губы и паршивую натуру. И Сукуна был бы не Сукуной, если бы не вжал мальчишечье тело в себя и не впился в доверчиво подставленную шею. Кусает, не церемонясь, оставляет излюбленные собственные метки, как если бы ему было четырнадцать. Да и похуй, рядом с пацаном он навечно в пубертате. Мегуми в его руках тихо стонет и бесконечно ерзает. Настолько, что ли, свербит?  Кожа у него эластичная, до жути нежная, прозрачная и тонкая. Такая, что хочется разгрызть и вылакать, как парное молоко. И пацан весь соткан из этой пьянящей ткани, даже аккуратные стопы и острые локти. Сукуна не устает его вылизывать никогда. И вряд ли устанет, потому что Мегуми для него что-то вроде любимого блюда, которое он не меняет вот уже тридцать четыре года. Остановиться с каждым разом становится до одури сложно, а их редкие встречи по разу или два в неделю доводят до вот таких срывов – прямо в пробке, за несколько часов до наступления Нового года и с затуманенным разумом.  — Только… не рви рубашку, — просит пацан и откидывает голову назад, подставляя кадык, обтянутый фарфоровой кожей.  — Как, блядь, не рвать, когда ты так провоцируешь? — хрипло шепчет Сукуна и прикусывает за линию челюсти. Добирается-таки до приоткрытых губ и уже не может оторваться, когда встречает откликающийся язык на свои жадные и поедающие толчки внутри горячего рта. И на вкус он такой же как и снаружи – одурманивающий.  Пацан путается в пуговицах, но спустя несколько секунд все же распахивает шелк и быстро освобождается от него, скидывая куда-то в сторону. Хватается за сильные плечи, спрятанные под классическим пиджаком, хаотично ведет ими к пышущему жаром затылку, чтобы просто потрогать – Сукуна знает обо всех сдвигах своего пацана. Как тому нравится, что он любит, что не любит, как обожает, а что предпочитает время от времени.  Он никогда не был таким внимательным, как с Мегуми – начиная от темпа фрикций и заканчивая ненавистными жгучими перцами в блюдах. И, кажется, сможет наизусть рассказать. Все рассказать. Какая из собак пацана еще щенком попала под машину и сломала лапу, а какая слишком много жрет. Какой предмет в школе был любимым и под каким наклоном пацан выводил буквы в младших классах. Или как звали его вымышленного друга детства, с которым тот играл в крестики-нолики. Только с маленькой пометочкой: все, что Мегуми сам позволяет ему знать.  — Я хочу тебе отсосать, — твердо заявляет пацан. И выглядит так, как будто выдал что-то, что должно быть удостоено нобелевской премии.  — Потом, — ненасытно отзывается Сукуна. — Я пиздецки хочу твою задницу. Он хочет. Безумно хочет. Но выбирать, что именно, не в его праве. Хитрое время машет скользким хвостом и убегает, а Сукуна не в силах замедлить его ни на миг.    Снимать с пацана эти ужасные «модные» джинсы было пиздец как бесяче. Ширинка никак не поддавалась, а талия просто не проходила через бедра, особенно в такой позе. И, психанув, Сукуна чуть было не сорвал с пацана не только джинсы с бельем, но заодно и его скальп. — Да оставь ты их, боже мой, — тихо шепчет пацан в искаженные в раздражении губы. — Сейчас, подожди.  Зато наблюдать за тем, как Мегуми без спроса соскальзывает вниз и садится на колени возле разведенных ног Сукуны – благо сидение отодвинул – было весьма приятно. Пацан залился таким румянцем, что Сукуна пропустил пару ударов своего сердца. А когда тот протянул руки к тяжелому ремню с металлической пряжкой и принялся расстегивать, Сукуна понял, что он пропал.  С ужасом осознал, что перед ним единственное живое существо, имеющее полную власть над его явно больной душой. И помог своему мальчику. Высвободил лишь сочащийся смазкой крепкий член и приспустил белье, чтобы не тратить время на эти переодевания. Издевательски подмигнул, когда словил замутненный взгляд синих глаз, положил ладонь на мягкую макушку и зарылся пальцами вглубь.  Пацан, по всей видимости, церемониться тоже не собирался. Обхватил ладонью основание, натянув чуть вверх и приподняв тяжелые яички. Собрал быстрым языком пару капель сочной смазки с покрасневшей головки, причмокнул и… И Сукуна чуть не слил прямо так – от простого поцелуя в уздечку.  — Я готов кончить только от этого, — честно признается он, выдыхая. Алчно скользит по гибкому телу между своих ног. Сталкивается с бросающими вызов приоткрытыми глазами и думает, мне пиздец. Я, походу, уже сдох.  Мегуми лижет и основание, и поджатые яички, ведет по набухшим венкам, что выступают на крепком стволе и раздваиваются, расходясь в стороны. Упирается расслабленным языком в дырочку, а затем накрывает губами крупную головку, не прекращая ласкать языком и посасывать.  Сукуна заканчивается где-то здесь. Настолько он, что ли, стар уже?  Для нежности места не остается от слова совсем, и поэтому Сукуна надавливает на макушку, удовлетворенно замечая, как послушно пацан принимает в горло. Напряженная головка упирается в стенку, а юркий язык продолжает ласкать ствол в мокром от слюней рту. Мегуми прикрывает глаза и помогает себе рукой, похоже, реально ловит кайф от происходящего. И увлеченного пацана отрывать не хочется, но такая роскошь как нерасторопность сейчас абсолютно недоступна.  Сукуна смыкает пятерню покрепче, а затем вскидывает бедра, входя резко и до упора. Слышит сдавленные хрипы и чувствует хватку на своем бедре, но тормоза ему срывает знатно.  — Прости, Белоснежка. Отыграешься позже. Выходит и совсем не дожидается, пока пацан продышится – размашисто вбивает стоячий член в расслабленное горло. Влажные хлюпающие звуки растекаются по просторному салону, а машина и вправду покачивается. Пацан сопротивляется, жмурясь и смаргивая слезы, но Сукуна и не пытается подавить в себе откуда-то взявшуюся жестокость. Видит и слышит, как из раскрытого рта капают слюни с тягучей смазкой вниз, прямо на резиновый коврик. И, блядь, это полный пиздец – звуки, которые издает этот блядский рот должны быть запрещены на законодательном уровне.  Сукуна сводит брови под немыслимым углом и закусывает губу, продолжая растрахивать поддатливое горло. С каждым разом у Мегуми выходит все лучше и лучше, но Сукуне все равно никогда не забыть самого первого раза – у него дома, на кухне, под рассвет с малиновыми лучами. С неловкими зубками и смущенными взглядами.  — Да, малыш, вот так, хорошо, — хрипит он и с очередным низким стоном отпускает пацана, который отшатывается назад настолько, насколько ему позволяет ограниченное пространство. Кашляет, приходя в себя. Смотрит волком, а темные глаза под вуалью слез кажутся божественно прекрасными.  — Сволочь, — одними губами шепчет Мегуми, вытирая слюни с подбородка.  — Ты сам напрашивался, — издевательски парирует Сукуна. Заставляет его подняться и, все-таки, сдернуть вниз ебучие джинсы. Ухмыляется, когда взмыленный пацан залезает сверху и упирается коленями по обе стороны от мужских бедер с черными кольцами татуировок. Ведь у пацана стоит так, хоть гвозди забивай. — Ненавижу, — ворчит он. — Что-что, не расслышал? Любишь меня? — бархатисто спрашивает Сукуна, подхватывает Мегуми под талию и показательно облизывает оба своих пальца, смачивая слюной. Пора бы и смазку везде класть.  Пацан морщит нос, когда Сукуна наспех целует его, запуская длинный язык в рот, и проходится по чужому, подставленному.  Паршивец молчит, и надо сделать так, чтобы он просто не мог не говорить.  Пальцы вставляет без предупреждения, по самые фаланги, в призывно откляченную задницу. Притягивает легкое тело еще ближе к себе, пытливо вглядываясь в озорных бесов, что вытанцовывают в обдолбанных зрачках.  — Ответишь, щенок? — недовольно рычит в сжатые губы.  Слизывает остатки соленых слез с подрагивающих ресниц. Ласкает шелковые стенки изнутри, разводя пальцы в стороны, наслаждаясь изнеможением пацана, который явно сдерживается, чтобы не скулить. И становится гораздо проще, когда указательный и средний упираются в пластичную точку и настойчиво трут ее, не заботясь о судорогах, которые тут же делят между собой атласную спину с ямочками на пояснице.  Сукуна ловит каждый полустон-полувдох из приоткрытого рта. И, сука, ни одного, что напоминал бы ответ на его вопрос.  Второй ладонью наотмашь шлепает по мягкой половинке, прижигая кожу и впиваясь в нее короткими ногтями.  — А-ах, да мать твою! — ругается Мегуми. И из его уст это слышать так смешно, что Сукуна хмыкает.  — Ты чертовски упрямый. Пацан вздумал играть – хорошо.  Пальцы меняет на свой изнывающий член так же, как и вставлял – неожиданно. Сжатая дырочка мышц с готовностью поддается, впуская в себя и раскрываясь навстречу. И внутри так жарко, узко и незабываемо, что Сукуна сам дает себе пару секунд для того, чтобы привыкнуть и не выплеснуться в это порочное нутро. Смотрит на уплывающего куда-то в параллельную реальность пацана в его руках и тянет широкую ухмылку с блядским оскалом. Расфокусированные синие глаза находят белоснежный ряд зубов со скошенными породистыми клыками, и вот теперь Сукуна знает – контрольный в голову он сделал искусно.  Целуются до одури грязно, мокро и со сладкими всхипами Мегуми, потому что Сукуна начинает двигаться, расталкивая крепким стволом сжавшиеся стенки. Руки попросту не может убрать с привлекательных ягодиц и жалеет о том, что он не какой-нибудь мифический урод со множеством рук, ведь именно так он смог бы быть везде и сразу на этом роскошном теле.  Пацан ведет себя как самая ахуительная блядь – подмахивает бедрами и цепляется руками за шею и розовые волосы, не в силах оторваться от припухших губ. Стонет сдавленно, самостоятельно насаживаясь и пытаясь усилить трение своего члена о рубашку на мускулистом животе Сукуны.  — П-пожалуйста, ну, — с откровенной мольбой просит он, лаская испорченный слух, что давно настроен только на эту радиоволну. — Боже… Сукуна! Ты издеваешься… — Нет, парень, сегодня ты кончишь так, как я хочу, — пресекает Сукуна, любуясь созвездиями фиолетовых венок на прикрытых молочных веках.  Приглушенная музыка все еще играет, а окна в машине потеют настолько, что теперь вообще непонятно – рассосалась ли пробка или до сих пор стоим. Сукуна покрепче перехватывает пацана, плавно и медленно входя в хлюпающую от влаги дырочку.  Цыкает языком. Была не была. — Молчишь, значит, — целует жарко в пылающую скулу. — А я люблю тебя. Я обожаю тебя. Я жить не могу без тебя, — выдыхает и с неприкрытым восторгом наблюдает за тем, как Мегуми держится за взмокшие плечи под пиджаком и упирается лбом в лоб под собой, объезжая твердый член так, как они оба любят.  — За-заткнись, — краснеет он и прокатывается своей невозможной задницей невозможно глубоко.  Сукуна теряет голову. Этот пацан сведет его с ума. Своими изгибами тела, движениями фарфорового таза и приглушенными всхлипами.  — Глубже, — просит снова. Мокрые глаза недовольно сияют сталью. Ему явно мало, и Сукуна искренне смеется. До невозможности развратил.  — Как пожелаете, Ваше Ебейшество.  — Не трепи языком. И еще кое-чем пацан сведет его с ума. Тем, что ударяет прямо в сильную грудину, меж пучков поджарых мышц.  — Сукуна… я тебя тоже… — тихо, едва ли слышно, вместе с прерывистым мелодичным стоном. — Люблю. Были бы острые уши, как у бойцовской псины, вскинул бы да хвостом завилял. Дальше он мало что припоминает. Потому что чеку сорвало нехило. Опрокинул пацана на кожаные сидения и втрахивал в них короткими и жесткими рывками. Мегуми сжимал до безумного сильно, и единственная мысль, что была в голове, так это как бы позорно не слить первым. Помнит зато, что мальчишка пытался упереться во что-то ладонями и нашел только сбившуюся ткань на широкой спине – обвил руками и притягивал ближе, для смазанных и глубоких поцелуев, что прерывались сладким скулежом и низкими урчащими стонами.  Спускали вместе. Он – в мягкое и горячее нутро, его пацан – на поджатый живот и на дорогую ткань рубашки.  Кислорода почти не осталось, дышали лишь сигаретным дымом, морской солью и тяжелым придавливающим ароматом дикой животной страсти.  — Знаешь, что еще сказал мне Сатору? — загнанно спрашивает пацан, все еще не размыкая хватки рук, и Сукуна хмурится, не в силах и пошевелиться на влажном теле – собственный член все еще сокращается внутри, выплескивая то, что накопилось за неделю. К чему тут вообще этот ебень?  — Он сказал, что ты можешь отпраздновать сегодня с нами, — шепчет так ласково и нежно, что изрезанное сердце Сукуны делает кульбит. Хороший такой, глухо падая прям в поджавшиеся от сытого удовольствия пальцы ног. — Я ему все рассказал. И там в пакете новогодний подарок ему, от нас. Двоих. Слышишь?  Слышу, думает.  Я люблю тебя до безумия, думает.  Я за тебя жизнь отдам.  И дикое неистовое биение двух сердец вперемешку с трепетным дыханием и приглушенной музыкой нарушает настойчивое гудение откуда-то из параллельной вселенной. Откуда-то со всех сторон.