Фатум

      Класс прорицаний располагался в самой высокой, самой непрактичной башне Хогвартса, куда вела винтовая лестница, кружившая голову больше, чем любые занятия. Здесь извечно мерцали восковые свечи и за версту пасло ароматом сожжённых трав. Люмира благосклонно не стала спорить с судьбой и учебным планом. У неё, Арджент, выбора не было. Прорицания были её крестом, её наследственным долгом и главным доказательством того, что она не окончательно свихнулась, во всяком случае, в полезном для академических целей ключе.       Аудитория после обеда насчитывала куда больше студентов, чем ожидалось для предмета по выбору на Ж.А.Б.А. Пятнадцать человек с разных факультетов, включая Арджент, сидели за низкими столиками, вальяжно развалившись на пуфах в фиолетовой мягкой отделке. Помимо Люмиры, из Рейвенкло прилежно посещал прорицания Ксенофилиус Лавгуд — высокий, бледный парень с выпученными глазами и серебряным венком, служащим и аксессуаром, и обручем. Они с Люмирой ладили на уровне тихого взаимного признания странности: он не пялился на её дёргающиеся глаза, она не комментировала его веру в мозгошмыгов. Дружба молчаливого понимания.       Соседкой по столу для Люмиры стала хаффлпафка Валентина «Вэл» Росси. Полукровка, родом из солнечной, шумной, маггловской Италии, о которой она, впрочем, знала смутно — её мать-ведьма сбежала оттуда ещё подростком. Вэл была полной противоположностью бледным, замкнутым обитателям башни: смуглая, с чёрными, вечно растрёпанными кудрями и живыми карими глазами, в которых постоянно горел прищур идей. Она барыжила в стенах Хогвартса всякой увесилительной травой: от безобидных успокоительных сборов до сомнительных порошков. Знакомство с Люмирой завязалось сугубо через Хоука, который был её лучшим (и самым щедрым) клиентом. Вэл подсаживалась к ним иногда в библиотеке, шептала что-то Эдриану на ухо, оставляла свёртки, а Люмира делала вид, что углублена в чтение.       Преподавала прорицания профессор Сандара Морриган. Женщина неопределённого возраста, облачённая во столько слоёв шёлка и бархата, что, казалось, она вот-вот расплывётся туманным пятном. Голос точно шелестом доносился из-за тяжёлой занавески. Как говорила профессор Морриган, нет ничего лучше, чем «вкушать отзвуки будущего».       — Сегодня, — провозгласила Сандара, медленно проплывая между столиками, — мы будем читать узоры на обычной чайной гуще. Забудьте о сложных зельях и хрустальных шарах. Истина часто прячется в банальности. Нужно уметь быть банальным и ценить знаки судьбы, иначе от вещих предсказаний не будет толку.       Люмира, сидя у окна и щурясь в кой-то веке солнечным лучам, ощущала себя желтым листком, прибитым к берегу тихой, но беспокойной заводи. Она механически помешивала ложечкой остывший, горьковатый чай в грубой керамической чашке. Свет падал на её белые ресницы, заставляя те дрожать. В аудитории поскрипывали стулья, изредка переговаривались сонные ученики. Всегда на прорицаниях не хватало человека, способного этот особый, давящий покой с ней разделить, но внутренний голос шептал: чувствовать себя сейчас отдельно от всех — нормально.       Ксенофилиус, склонившись над своей чашкой, бормотал что-то про сезон дождей. Люмира фыркнула и про себя прикинула: да уж, такое умозаключение явно требовало недюжинных способностей; посреди сентября-то!       Вэл не сразу заметила взгляд Люмиры. Подняла на неё глаза от своих манипуляций с грязными разводами чаинок, убрала руки в карманы мантии.       — Привет, Арджент, — фамильярное обращение царапнуло слух, но Люмира не напряглась по обыкновению.       Сейчас Росси улыбалась ей расслабленно, без подтекста и того меркантильного блеска, который появлялся в её глазах при виде Хоука. Смотрела на Люмиру буднично. Как на одноклассницу, которая, теоретически, могла бы стать клиентом, но вряд ли станет. В конце концов, по авторитетному мнению каждого третьего обывателя замка, Арджент и без того прекрасно походила на кайфолома.       Пыльный солнечный свет через готическое окно ложился на смуглые руки Валентины, на чёрные завитки у висков. Она в своей жёлто-чёрной мантии с этими вечно полными карманами казалась яркой, чужеродной бабочкой, залетевшей в коллекцию засушенных ночных мотыльков. Люмира в очередной раз подумала, что из Вэл получился бы отличный персонаж для какой-нибудь маггловской книжки про авантюристов. Жизнь Валентины Росси была гладкой только на поверхности, а под ней кипел конфликт между желанием вписаться и умением извлекать выгоду из самых низменных вещей. Арджент понимала истинную причину этих редких визитов Вэл к её столу. Росси принюхивалась. Люмира не спроста слыла чудаковатой. Её было не впечатлить запрещёнными зельями, подпольными сплетнями или проверками на прочность под малой дружеского участия: Люмира давно миновала все эти стадии. Ещё за стенами Хогвартса. Все эти годы под микроскопом целителей из Св. Мунго, под бременем семейных ожиданий, в тисках подготовки к Инициации — она прошла через горнило, которое переплавило бы кого угодно. Она закалилась в молчаливом противостоянии с самой собой, укрывшись в родовом поместье, пытаясь хотя бы внешне собрать осколки своей личности перед решающим прыжком в бездну. Люмира научилась невидимости в тот день, когда опускали гроб её отца. Хоук, с его изощрённым умом и вечной скукой, водил с Росси компанию с первых дней, но Люмира отдавала себе отчёт: это было развлечение от безысходности и, как итог, зависимости. Потому что иначе ему было невыносимо.       Там, на пожелтевших от времени страницах, мир был простым. Чувства — громкими и понятными. Любовь была спасением, а не договором. Страх был перед вампирами или маньяками, а не перед тихим, ежедневным распадом собственного рассудка или холодным прикосновением обручального кольца, которое ещё не надето, но уже жжёт кожу. Героини в этих книгах боролись, сбегали, жгли мосты. Они не сидели сложа руки, размышляя о балансе семейных бюджетов и политических альянсов. И главное — их будущее было неизвестно. Не предначертано, не разложено по картам, не прописано в звёздных картах и не зажато в тисках фамильного долга. Оно было чистым листом, и каждый поворот сюжета служил сюрпризом. Для Люмиры, чья жизнь была сплошным ожиданием уже известного, но оттого не менее страшного финала, это было бесценно. В этих историях не было провидцев. Были только люди, которые просто жили, любили, ошибались и — что самое невероятное — меняли свою судьбу одним смелым решением. Она зачитывалась до головной боли, до слёз, которые она приписывала усталости глаз, и в эти моменты её собственный дар, её проклятое знание, отступало, уступая место простой, чужой, такой прекрасной неопределённости.       — Не надоело? — Люмира ощутила усталую отстранённость после стычек с Бенджамином и бессонной ночи, поэтому спросила беззлобно, кивнув на чашку.       Тоже допила свой чай до дна, оставив на дне тёмную, влажную кашицу. Смотрела на Вэл с отстранённым любопытством. Это было забавно: как за юркой, предприимчивой белкой наблюдать.       — Гадать на гуще? — Валентина уточнила смешливо; её глаза блеснули. — Какая скукота. Но если настроение подкачало… — она опустила голос до конспиративного шёпота, — у меня как раз новый привоз. Цветок сна с болот Виндемера. Всего щепотка — и тебе будут сниться такие сны, что Морфей позавидует. Без последующей головной боли, проверено. Для друга по себестоимости.       Люмира медленно поставила чашку на блюдце. Пальцы постукивали по ручке.       — Валентина, — Арджент склонила голову к плечу. — Ты же понимаешь, во что может вылиться всё твоё предприятие.       — О-о, начинается, — протянула Вэл, откидываясь назад и скрещивая руки. Улыбка на её лице стала шире, однако не добралась до глаз. — Ты, конечно, за своего дружка-травокура печёшься. Боюсь, Хоторн уже давно перерос стадию, где ему нужна нянька. Он мой лучший клиент, между прочим.       — Дело не в Эдриане, — Люмира покачала головой отстранённо, словно читала строки невидимого текста где-то за спиной Валентины. — Хотя и в нём тоже. Ты торгуешь веществами, действие которых сама до конца не контролируешь. В маггловском мире за подобное можно спокойно сесть в соответствующее заведение.       Валентина закатила глаза с преувеличенным драматизмом.       — О, ужас-ужас, — проворковала она. — Но мы же, слава Мерлину, не в маггловском мире, солнышко. Здесь другие правила. Здесь главное — не попасться на глаза какому-нибудь слишком ретивому профессору или не продать отраву первокурснику, который не рассчитает дозу. А так… — она развела руками, жестом, обозначающим простоту вселенной, — спрос рождает предложение. Все взрослые люди.       Люмира нахмурилась, и её губы исказила короткая, безрадостная гримаса.       — К сожалению, — взор-свинец припечатал любой азарт спора в Росси.       Валентина насторожилась. «К сожалению»? Обычно это была её фраза, когда речь заходила о дурацких школьных правилах или скучных преподавателях. Но в устах Люмиры оно прозвучало едва ли не вычурно.       — Что «к сожалению»? — подалась навстречу Вэл, уже без прежней бравады. — Ты бы предпочла, чтобы мы жили по их законам? Чтобы за каждую унцию порошка сонной плесени меня тащили в суд?       Неспокойные глаза на секунду замерли.       — Иногда законы, при всей их глупости, существуют не просто так, — смиренно-вкрадчиво покачала головой Люмира. — Иногда только это стоит между человеком и свободным падением. Ты играешь с вещами, которые могут сломать людей, Вэл. И неважно, в каком мире это происходит. Последствия одинаковые везде, просто здесь за них, возможно, не посадят. Оттого и границы расплываются.       Арджент уставилась в свою пустую чашку, словно в чайной гуще она видела не абстрактные узоры, а вполне конкретные, печальные картины возможного будущего. Будущего, где чья-то жизнь разбивается вдребезги не потому, что так было предначертано звёздами, а потому, что кто-то в нужный момент решил немного заработать.       Люмира не удивлялась тому, что у Валентины много клиентов. Она могла быть убедительной. К тому же людям нравилось чувствовать, что они прикоснулись к тайне, купив пакетик за два сикля. Многие любят рядом с собой держать человека, который знает, где достать то, чего нет в меню. Люмира понимала, что Вэл может быть интересной, когда захочет. Однако всё ещё помнила о том, как та однажды за углом выбивала долг из третьекурсника Слизерина. И несмотря на её хорошее расположение духа сегодня, знала, что завтра «с дружеской скидкой» может обернуться мелкой, но неприятной услугой. Валентина не отказала себе в удовольствии уставится на Арджент со всезнающим видом, мол, уже в курсе, чем всё для Люмиры закончится. Её жизнь, её брак, её фамилия. Смотрела, будто знала, сколько именно лет ей осталось доказывать свою вменяемость в Св. Мунго. В конце концов, не только лишь нравоучительной гадалке сыпать проницанием?       Профессор Морриган материализовалась у их стола, словно из тумана фитильного дыма. Бледное и задумчивое лицо под нависающим капюшоном склонилось над их блюдцами.       — А что у нас тут, юные толкователи? Дискуссия о природе предсказаний или о чём-то более приземлённом? Очистите мысли.       Валентина мгновенно натянула на лицо маску почтительного внимания, отодвинув под столом маленький свёрточек, который только что демонстрировала. Люмира лишь чуть выпрямила спину, не отрывая взгляда от дна своей чашки.        — Мисс Росси, начнём с вас. Что вы видите в своей чашке? Отбросьте учебник. Доверьтесь первому впечатлению.       Валентина замерла на секунду. Её деловой ум измеримых результатов споткнулся о эту просьбу о спонтанности. Она украдкой скользнула взглядом по лежащему рядом потрёпанному справочнику, но Морриган мягким жестом прикрыла его ладонью.       — Доверьтесь, дитя мое. Будущее говорит с тем, кто готов слушать, а не искать готовые ответы.       Вэл сглотнула и наклонилась над блюдцем. Её смуглое лицо искривленно отражалось в тёмной, влажной поверхности гущи.       — Эм… — она начала неуверенно. — Тут… похоже на птицу. Или на летучую мышь. Крылья раскинуты. Может… путешествие? Или освобождение от чего-то?       Морриган медленно кивнула, не выражая ни одобрения, ни порицания.       — Возможно. А может, и просто птица. Иногда символы означают именно то, что означают. А вы, мисс Арджент? — профессор повернулась к Люмире. В её взгляде промелькнул специфический интерес — тот, что всегда появлялся, когда речь заходила о наследнице семьи, чьё имя было синонимом пророческого дара.       Люмира не стала листать справочник. Его толстые страницы, испещрённые иллюстрациями, были выучены ею наизусть ещё в детской комнате Лунной Гавани, между уроками этикета и первыми попытками контролировать вспышки Дара. Арджент глядела на хаотичное нагромождение тёмных, влажных пятен, которые для любого другого были бы просто грязью.       Она молчала так долго, что Валентина начала беспокойно ёрзать. Но Морриган не торопила. Люмира позволила себе пакость на кончике языка:       — Олень, — сказала она просто.       Валентина украдкой бросила взгляд на свою чашку, затем на чашку Люмиры, пытаясь разглядеть в каше хоть что-то, отдалённо напоминающее оленя. Ничего.       — Олень, — повторила Морриган, и в её глазах вспыхнул огонёк. — Интересно. Не лань, не косуля, а именно олень. Самец?       Люмира кивнула, не отрывая сиреневы глаз от сосредоточенной преподавательницы.       — С рогами большими и ветвистыми! — вдруг схватилась за виски Арджент, на короткий миг замолчала, словно прислушиваясь к эху собственных слов: — Вижу, вижу!       В классе стало тихо. Даже Ксенофилиус перестал бормотать про дожди и с любопытством уставился на однокурсницу.       — Вы видите это сейчас? — подобралась Морриган. — Или это знак, прочитанный по канону?       Люмира медленно подняла на неё взгляд.       — Я вижу.       Профессор Морриган задержала на ней долгий, проницательный взгляд, а затем медленно выпрямилась.       — Благородный и сильный символ, — произнесла она наконец, приобретая лекторские интонации. — Олень часто олицетворяет независимость, гордость, мужскую энергию. Но также и уязвимость, несмотря на силу. И вызов… да, вызов — ключевое слово. Спасибо, мисс Арджент.       Она поплыла дальше, к следующему столу, оставив после себя шлейф задумчивости и приторных благовоний. Валентина испустила рваный выдох.       — Олень, как же, — пробормотала она, разглядывая свою чашку с новым интересом, а потом с подозрением посмотрев на Люмиру. — Ты это просто придумала, чтобы произвести впечатление, да? Или у вас, Арджентов, там в глазах что-то встроенное, чтобы в чаинках картинки разглядывать?       Люмира совершенно для себя несвойственно высунула язык. Да она бы стала прекрасной актрисой! Как, оказывается, забавно и легко сыпать предсказаниями, когда ты Арджент и все от тебя ждут истину первой инстанции. Внутри что-то ёкнуло щекотливым, детским восторгом. Получилось. Ведь вся суть оказалась до смешного простой: назови первое, что придет в голову из раздела «Величественные животные», сделай таинственное лицо, и вот ты уже не просто бледная чудачка из Рейвенкло, а хранительница тайного знания, оракул, вещающий с высоты своего фамильного пьедестала. Никакого напряжения, никакой мучительной ломки в висках, никаких обрывков леденящих душу образов. Просто чертовски увлекательный фарс.       Она посмотрела на Вэл, которая всё ещё разглядывала чужую чашку с видом следователя на месте преступления. В глазах Росси читалось не столько разочарование, сколько профессиональное любопытство шёпотом:       — И как ты это провернула?       — Просто придумала, — призналась Люмира в озорном торжестве. — Пятно как пятно.       Оказывается, можно просто… врать. И все будут кивать, потому что ты — Арджент. Потому что с твоей фамилией любая чушь звучит как откровение. Мысль была одновременно освобождающей и ядовитой. Если всё это — игра, то где граница? Где заканчивается её выдумка и начинается тот самый, настоящий ужас, что иногда накрывает с головой?       Вэл, кажется, просекла настроение. Она не осудила, а лишь одобрительно хмыкнула, оценивая афёрный талант коллеги по цеху.       — Ничё так, — кивнула она, — сыграла убедительно. Главное, что с видом знатока. Этому в справочниках не научишься.       Люмира фыркнула навеселе под нос. Может, и правда стоит иногда баловаться? Раз уж от этой роли всё равно не сбежать… то почему бы не получить от неё хоть каплю удовольствия?       Ксенофилиус, до этого тихо копошившийся над своей чашкой, вдруг оживился, точно его дёрнули за невидимую ниточку, привязанную к макушке. Он обернулся к Люмире, его выпученные, светло-голубые глаза за стеклами квадратных очков расширились ещё больше, отражая блики свечей. Он наклонился к её плечу так близко, что Арджент почувствовала запах мятной зубной пасты.       — Забавно, — прошептал он, не скрывая благоговейное изумление, точно он стал свидетелем не шуточной мистификации, а явления некоего космического порядка.       Люмира нахмурилась. Не потому, что он вторгся в её личное пространство — с Ксено к этому привыкаешь. А потому, что тон его был неправильный. Он должен был сказать что-то вроде «интересная интерпретация» или промычать себе под нос. А не смотреть на неё так, будто она только что материализовала настоящего оленя прямо в классе.       — Что забавно? — отбрила Арджент, отодвигаясь на сантиметр.       — Совпадение, — продолжил Ксено, не замечая её отстранённости. Его палец, вытянутый и бледный, ткнул в воздух в сторону её чашки. — Ты сказала «олень». И в моей чашке… — он торжествующе перевернул своё блюдце. На нём, среди хаоса чаинок, отчётливо проступала длинная, изогнутая линия с несколькими ответвлениями. — Рог. Совершенно точно рог. Не целый олень, конечно, но элемент!       Люмира почувствовала, как по спине пробежал холодок, уже не приятный, а противный. Её минутная, пакостная радость от удавшегося обмана вдруг наткнулась на эту нелепую, искреннюю веру. Ксено не сомневался и не видел в её словах игры. Он увидел подтверждение, звено в цепи таинственных совпадений, которые он, Лавгуд, собирал по всему миру коллекцией ракушек.       — Ксено, это просто чаинки, — отмахнулась она, стараясь, чтобы голос звучал терпеливо, но внутри что-то ёкнуло с досадой. — Они так всегда криво ложатся.       — Но именно сегодня! — настаивал Лавгуд. — И именно когда ты это сказала! Вселенная даёт нам подсказки, Люми, а мы просто слишком слепы, чтобы их замечать. Может, неосознанно, но ты заметила!       Арджент едва не поморщилась непоколебимой, детской уверенностью, что её собственная, только что обретённая лёгкость от «игры» вдруг показалась ей грязной и мелкой. Она солгала для потехи, а он принял ложь за чистую монету высших сил. Её розыгрыш стал для него частью своей куда более сложной и искренней картины мира. Люмира отвернулась, снова глядя в свою чашку, но теперь уже без намёка на улыбку. Там по-прежнему была бесформенная клякса. Никакого оленя. Просто её внезапная болтливость и готовность друга верить в любое чудо, лишь бы оно было чудесным.       — Не накручивай, Ксено. Просто совпало. И точка.       Но Ксенофилиус уже отстранился, погружённый в созерцание своего «рога». Люмира вздохнула. Оказалось, играть в провидца не так уж и весело, когда твоя ложь становится чьей-то истиной. Она снова почувствовала знакомую тяжесть — тяжесть ответственности, которую на неё взвалили просто за фамилию. Даже когда она пыталась шутить, даже когда врала, её слова обретали вес, которого они не заслуживали.

***

      Глубокая чаша подвала зельеварения, пропитанная горьким, едким, сладковато-гнилостным послевкусием. Каждый вздох Люмиры был похож на глоток густого бульона из забытых кошмаров. Сегодня предстояло стряпать что-то сложное, многоступенчатое, от одного названия которого в висках начинала пульсировать тупая боль. Настойка требовала ювелирной точности и ледяного спокойствия. У Люмиры не было ни того, ни другого.       Внутри черепа застрял осколок льда, острый и неумолимый. Мигрень. Не простая головная боль, а знакомая, родная предвестница — её личный барометр давления, которое оказывал на мир собственный, проклятый мозг. Свет резал глаза, заставляя их бешено дёргаться, выхватывая обрывки: всплеск воды у Сириуса Блэка, вспотевшее от напряжения лицо Питера Петтигрю, отблеск ножа на соседнем столе. Всё было слишком резко, слишком громко, слишком много.       Она механически толкла в ступке сушёные лепестки ночной фиалки, повторяя про себя, как мантру, заклинание от безумия: Просто совпало. И точка. Просто совпало. И точка.       Слова правильные, железобетонные. Такие, какими она отшила Ксенофилиуса с его восторженным бредом. Молодец, Арджент. Блестящая логика. Неоспоримая позиция рационального человека в иррациональном мире. Тогда чего же сейчас сидишь, как на пороховой бочке, и каждый скрип пера за спиной заставляет тебя вздрагивать, будто это щелчок взведённого курка? Почему пальцы так влажны, что соскальзывают из ступки? Почему взгляд, против воли, раз за разом возвращается к Эдриану Хоторну?       Просто совпало.       Ага. Как же.       Этой ночью ей приснился Эдриан. Видение, прорвавшееся сквозь границы сна, настолько реальное, что она проснулась с криком, зажатым в подушке. Он лежал на каменном полу в незнакомой, заброшенной комнате. Не в общежитии, вероятно, даже не в замке. Тело было неестественно выгнуто, пальцы впились в плиты так, что, казалось, соскребают с них старую краску. Лицо, всегда такое насмешливо-задорное, было искажено немой агонией. А вокруг валялись пустые, знакомые свёртки. Те самые, что она видела у Вэл. И один — разорванный, с рассыпавшимся бледно-лиловым порошком прямо у посиневших губ. Передоз.       Её друг. Единственный, кто не требовал от неё быть кем-то, кроме самой себя. Кто принимал её странность как данность, а не как спектакль или диагноз. Лежал на грязном полу, захлёбываясь собственной смертью, купленной у их общей знакомой. Она проснулась, и первым порывом было вскочить, побежать, трясти его за плечи, кричать: «Не смей!».       Логика же наступила на горло панике. Это был сон. Всего лишь сон. Не каждое её ночное видение сбывается. Порой это просто отголоски дневных страхов, переваренные больным мозгом.       Просто совпало. И точка.       Но точка не ставилась. Она зависла в воздухе, превратившись в вопросительный знак, который впивался ей в сознание. Что, если не совпало? Что, если это не метафора, не символ её страха за него, а буквальная картина завтрашнего дня? Картина, которую она, Люмира Арджент, видела.       И теперь она наблюдала, как он, скучая, подбрасывает в котёл щепотку чего-то без всякой меры. Каждый его небрежный жест отзывался в ней резкой, физической болью в висках. Она ловила себя на том, что считает его вдохи, следит за цветом его кожи, ищет признаки… чего? Слабости? Бледности? Признаков того, что кошмар уже начал сбываться?       Сука.       Грубость отдалась эхом в её черепной коробке. В адрес этого проклятого дара, который не давал ни спасти, ни предупредить, а лишь подбрасывал в сознание отравленные картинки, а потом заставлял гадать: пророчество это или психоз? Она ненавидела эту неопределённость. Не может просто встать, подойти и сказать: «Эдриан, перестань покупать у Валентины эту дрянь». Потому что он лишь поднимет бровь и спросит: «А с чего вдруг, Арджент? Увидела что-то?» И ей придётся либо лгать, либо открывать ящик Пандоры. А она не хотела ни того, ни другого.       Урок зельеварения затянулся в бесконечную, вязкую ленту. Запахи стали осязаемыми — терпкая гарь перегоревшего ртутного корня, сладковатая вонь забродивших ягод, едкий дух серы, выбивавший слезу. Воздух в подвале напоминал дыхание больного дракона. Люмира сидела, вжавшись в стул, пытаясь сосредоточиться на тихом шипении собственного котла, а не на пульсации в висках. Её напарница, нервная блондинка-однокурсница, десять минут назад с жалобным писком убежала в лазарет с руками, покрытыми синеватыми волдырями от не той консистенции плавящегося перламутра.       Профессор Слизнорт, раздуваясь от важности у своего подиума, вещал о тонкостях «Эликсира Ясности Ума», требуя при этом такой концентрации, от которой мозг сам просился в кипящую смесь. Люмира пыталась удержать в голове хрупкое равновесие: с одной стороны — призрак Эдриана на холодном полу, с другой — жёсткие формулы на доске.       Дверь со скрипом отворилась на половине занятия, впустив струю свежего воздуха и Джеймса Поттера воплоти. Он вошёл с вычурно-небрежной грацией, которую мог себе позволить только Поттер: мантия на одном плече, ослабленный алый галстук, волосы в ещё более художественном беспорядке, чем обычно, на губах — след недавней улыбки, адресованной кому-то за дверью. Взор карих глаз, скользнув по классу, мгновенно нашёл Лили Эванс. На долю секунды в его естестве отразилось что-то мягкое, почти отрешённое, прежде чем он вернул себе привычную маску.       — Мистер Поттер! — пропел с подиума Слизнорт, что хоть и благоволил к сливкам общества, сегодня был не в духе из-за всеобщей расхлябанности. — Опоздание на двадцать восемь минут! Это ставит под угрозу весь процесс парной работы! Поскольку мисс Фэрроу покинула нас по медицинским показаниям, вы будете сотрудничать с мисс Арджент. Немедленно приступайте.       На лице Джеймса проступил выразительный спектакль эмоций: лёгкое удивление, мгновенное вычисление неудобства, и наконец — беззвучное, но красноречивое «чё за нафиг». Он цыкнул раздражённо, словно отгонял назойливую муху, и его взгляд упал на бледный, замерший у котла профиль Люмиры. Сразу же Поттер изобразил нечто среднее между брезгливостью и глубоким, экзистенциальным нежеланием иметь с этим дело.       Медленно, точно шёл по раскалённым углям, побрёл к свободному стулу и плюхнулся на него с таким видом, будто его только что приговорили к общественным работам.       — Просто праздник, — пробормотал Поттер себе под нос, с грохотом водружая сумку на стол.       Люмира потянулась к ступке. Она за версту чувствовала чужое недовольство, исходившее осязаемыми волнами. Слизнорт тем временем пустился в очередную тираду о температуре.       Она допила свой стакан ледяной воды (единственное, что немного приглушало огонь в висках) и осторожно кашлянула в кулак. Надо было что-то сказать. Хотя бы для проформы и рабочего процесса.       — Поттер, привет. Насчёт последовательности. В «Алхимических антиномиях» Грюнди говорится, что лучше сначала добавить пыльцу мака, а уже потом толчёный лунный камень. Иначе эссенция может кристаллизоваться раньше времени. Да, на доске рецептурность другая, но…       Она произнесла это тихо, глядя куда-то в район его ворота, предлагая совет, как равный равному в общей работе.       Джеймс, закатывавший было рукава, замер. Он медленно, очень медленно поднял на неё глаза. И в них вспыхнуло то самое, знакомое по полю, холодное, развлекающееся пламя. Уголок его рта дёрнулся в судорожной попытке сдержать улыбку, которая всё же выползла наружу кривым оскалом.       — О-ох, — протянул он, растягивая звук, как жевательную резинку. — Арджент заговорила. Прямо как в старые, добрые деньки. «Поттер, это может взорваться», «Поттер, профессор, кажется, заметил». Только сейчас, я смотрю, ты выросла из коротких штанишек. Уже не за поведением следишь, а в святая святых — в рецептуру — лезешь с предостережениями.       Он наклонился через стол, сократив расстояние до интимно-угрожающего, и опустил голос до сценического шёпота, который, однако, был отлично слышен Сириусу Блэку, ковырявшему что-то в соседнем котле.       — Что, Кассандра? Уже видишь, как у меня этот блестящий эликсир превратится в комок слизи, если я ослушаюсь твоего пророчества? — брови поползли вверх с преувеличенным клоунским интересом. — Может, дать тебе ладонь, погадаешь по линиям? Предскажешь, получу я кубок Квиддича? Только, чур, без спойлеров о личной жизни. Я как-нибудь сам разберусь.       Горячая волна — не стыда даже, а чистой, концентрированной ярости — ударила Люмире в лицо. Её пальцы так сжали пестик, что костяшки побелели. Она видела, как Лили Эванс бросила на Джеймса резкий, осуждающий взгляд, а Блэк тихо фыркнул. Вся её попытка сохранить нейтралитет, всё её желание просто пережить этот урок испарилось, сгорело в едком пламени его сарказма.       Арджент резко выпрямилась, отодвинув ступку с таким лязгом, что несколько голов поблизости обернулись.       — Знаешь что, Поттер? — цедила с стальной, режущей артикуляцией, что каждое слово врезалось в шипение котлов. — Засунь своё скотство и свою драгоценную ладонь туда, куда даже свет твоего грандиозного эго не всегда доходит. Вари как знаешь. Мне, если честно, глубоко параллельно, превратится у тебя это в эликсир или в отходы жизнедеятельности. Я свою половину сделаю. А ты можешь хоть искупаться в этой жиже, если тебе так неймётся.       Она резко отвернулась, схватив нож для корней; кончики пальцев предательски дрожали. Джеймс застыл. Насмешка сползла с его лица. Сперва изумление, а затем — вспыхнувший, живой, охотничий интерес. О, вот как. Вот это поворот. Тихая, бледная мышь показала когти. Его собственное раздражение куда-то испарилось, уступив место азарту.       — Ого, — присвистнул Джеймс. Растерял всякую язвительность. — А тут, оказывается, не только жертву обстоятельств изображать умеют. И слова подобрать можешь. — Он снова наклонился, упершись руками в стол в немом требовании. — Ладно. Признавайся. Что ты там на меня уставилась на поле пару дней назад? Что такого особенного разглядела в моём блестящем будущем, что аж дыхание перехватило? Ну, давай, оракул. Порадуй. Обещаю, твоему обожаемому жениху не перескажу. Может, только слегка посмеюсь про себя.       Люмира стиснула зубы так, что заболела челюсть. Запах зелья, резкий и травянистый, вдруг удушливо прокатились по пищеводу. Перед глазами промелькнули обрывки: зелёная вспышка, алый шарф на сером полу, беззвучный крик. Она резко, судорожно тряхнула головой. Ещё этого не хватало!       — Ничего я не видела, — глухо бросила она, уставившись в мутнеющую жидкость в котле. — Отвяжись.       — Не видела? — он не отступал. — А почему тогда смотрела, будто на призрака наткнулась? Причём на моего. Ну же, Арджент. Не томи. Накаркай мне что-нибудь приятное. Например, что я стану Аврором. Или что Эванс наконец… — он машинально бросил взгляд на рыжие волосы, но тут же вернулся к Люмире, поймав себя. — Неважно. Говори, что было.       — Я сказала, отвяжись!       — Мистер Поттер! Мисс Арджент! — раздался скулящий возглас Слизнорта, который внезапно вынырнул у их стола, его объёмный живот едва не опрокинул шеренгу склянок. — Что это за несанкционированная полемика? Эликсир Ясности Ума требует безмолвной концентрации, а не булькающих диспутов! Вы уже отстаёте от графика! Поттер, немедленно начните регулировать пламя! Арджент, следите за последовательностью!       Щипцы в руке сжали раскалённый уголёк с таким треском, как если бы это был чей-то хребет. Дымок вонзился в ноздри, в отличие от всей этой бредятины, что витала вокруг стола. Джеймс механически подбросил уголь под котёл.       Проклятая психованная.       Он украдкой, из-под опущенных ресниц, наблюдал за ней. Арджент ссутулилась над своим котлом тонким лезвием. Серебряные волосы, собранные в пучок, кое-где выбивались и прилипали к вискам — от пота или от этого вечного нервного напряжения, которое она, казалось, излучала. Она старательно делала вид, что полностью погружена в процесс, но Поттер видел, как напряжена линия её плеч, как резко та вдыхала.       Не вязалось с картиной.       Она думала, что отбрехалась? Как бы не так. Джеймс Поттер не отступал от того, что его заинтриговало. Тем более, когда это было так оскорбительно интересно. Какое право она имела? Она, эта перебежчица в стан врага, — какое право она имела смотреть на него с таким ужасом и потом отмалчиваться? Он представлял, как подходит к ней после урока, ловит её в коридоре, припирает к стене и требует ответов. Она будет отворачиваться, молчать, огрызаться. А он будет давить, вытягивать из неё эту тайну, как занозу. Сириус с соседнего стола кинул на друга многозначительный взгляд, мол, «что это ты там развёл?». Джеймс лишь едва заметно покачал головой, давая понять: позже.

***

      За самым дальним столом библиотеки, в нише между стеллажами, заваленными пыльными фолиантами по астрологии, восседала Люмира. Перед ней лежал внушительный том в потрёпанном коричневом переплёте с вытисненной золотом надписью: «Пророческие Констелляции: Трактат о Взаимосвязи Созвездий и Воли». Обложка была настолько скучной и официальной, что на неё не взглянул бы даже самый дотошный библиотекарь, не то что случайный прохожий.       Под этой обложкой, аккуратно вложенная внутрь, лежала тонкая, потрёпанная книжка с иллюстрациями. «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. Маггловский роман и заодно личный, тайный наркотик.       Палец Люмиры скользил по строчкам, но мысли её давно улетели со страницы. Она снова читала про ту самую сцену — где Джейн, маленькая, бедная, ничем не примечательная гувернантка, осмеливается говорить на равных с мистером Рочестером, с мрачным, властным, богатым мужчиной, в чьём доме она живёт. Осмеливается требовать уважения. Осмеливается не соглашаться и спорить.       Люмира перечитала этот отрывок уже в десятый раз, и каждый раз внутри что-то болезненно сжималось и распрямлялось одновременно. Джейн была всем, чем она, Люмира, не была. У неё не было имени, состояния, репутации, которую нужно было защищать. Она была свободна в своей нищете. Свобода Джейн заключалась в том, что терять ей было нечего, кроме самоуважения. И она его не теряла. Никогда.       «Я не птица, и никакая сеть не может поймать меня; я свободное человеческое существо с независимой волей».       Люмира закусила губу. Её воля… какая там воля. Её воля давно была обменяна на семейную безопасность, на штамп в медицинской карте, на призрачную надежду, что замужество за Лестрейнджем хоть как-то оградит Кассиана и мать от окончательного забвения. Её воля была заперта в клетке, ключ от которой она отдала сама.       Она оторвалась от книги, её взгляд, неспокойный, скользнул по пустынным проходам между стеллажами. Никого. Хорошо. Последнее, что ей нужно сейчас — чтобы какой-нибудь прихвостень Бенджамина, выползающий из-за угла, увидел её с маггловской «бульварщиной». Это дало бы женишку прекрасный повод для очередной унизительной «заботы»: «Дорогая, не стоит засорять ум этим маггловским вздором. У тебя же есть своё, настоящее наследие».       Наследие. Проклятие, правильнее говоря.       Её мысли, против воли, вернулись не к Джейн, а к другому персонажу из её собственной, дурацкой жизни. К Джеймсу Поттеру.       Чёртов Поттер. С его самоуверенной ухмылкой, с его манией величия, с его внезапным, наглым решением, что он может что-то с неё требовать. Как будто у него есть на это право. Как будто она ему что-то должна. А когда-то… О, это было так глупо, что теперь хотелось сквозь землю провалиться. На первых трёх курсах Люмира Арджент была в него влюблена. Отчаянно и по-детски. Джеймс Поттер был воплощением всего, чего ей не хватало: яркий, шумный, бесстрашный, окружённый друзьями и всеобщим обожанием. Он не замечал её, конечно. Зачем ему было замечать бледную, дрожащую девочку из Рейвенкло, которая норовила сделать ему замечание на зельеварении? Она пыталась быть рядом, подсказать, помочь — своеобразный, неуклюжий способ привлечь внимание. А он, должно быть, с самого начала записал её в зануды и лицемерки. В ту самую, что «строит из себя саму жертву обстоятельств».       Он так и не узнал о её чувствах. И слава Мерлину. Теперь это казалось спасением от дополнительного унижения. Потому что сейчас он видел в ней нечто гораздо худшее — невесту своего заклятого врага. Предательницу и игрушку, если угодно.       «Что ты там увидела?» — его вопрос эхом отдавался в недрах памяти. Наглый, настырный, полный того самого, невыносимого любопытства человека, который привык, что мир вращается вокруг него.       Она сжала страницы книги так, что бумага смялась. Что он думал? Что она, как какая-нибудь гадалка на ярмарке, станет развлекать его предсказаниями о блестящем будущем? Или, что ещё хуже, что станет делиться с ним своими кошмарами? Своим проклятием?       Джейн Эйр никогда бы не стала. Джейн бы холодно посмотрела на него и сказала: «Мистер Поттер, вы переходите границы дозволенного». И ушла бы, гордая и неприступная!       Люмира вздохнула и аккуратно разгладила помятую страницу. Она не Джейн, вовсе нет, у неё нет крыльев. У неё есть клетка, пусть и позолоченная. И есть надзиратель в лице Бенджамина. И Джеймс Поттер, который решил, что может тыкать в прутья её клетки, чтобы посмотреть, как она отреагирует.       Она снова уткнулась в книгу, пытаясь утонуть в чужой истории, в чужой силе. Но слова теперь плыли перед глазами, не цепляясь. Вместо лицо Рочестера упрямо подменялось насмешливым лицом Поттера, а стойкость Джейн — её собственной, жалкой яростью, которая вырвалась наружу лишь на мгновение, чтобы тут же обернуться против неё же новой проблемой. Как же это всё невовремя!       Закрыла книгу. Спрятала её обратно под скучную обложку трактата. Утешение не сработало. Тишину её угла нарушил сдавленный, дрожащий голос где-то за ближайшим стеллажом.       — Отдай. Пожалуйста.       Люмира оторвалась от книги резко, как если бы её дёрнули за нить. В ушах зазвенело от внезапного прилива крови. Тонкий голосок рассыпался не просто в просьбе, а в униженной, панической мольбе.       — «Пожалуйста»? — другой голос, мальчишеский, пропитанный сладковатой издёвкой, заставил её вздрогнуть. — «Пожалуйста» — это для равных. Или для тех, кто умеет правильно просить. А ты, грязнокровка, даже не знаешь, как это делается. Так что просто отдай, что я прошу, пока я не позвал кого-нибудь… повлиятельнее.       Люмира прикрыла книгу, не глядя. «Пророческие Констелляции» легли на стол с глухим стуком. Стул отъехал с противным скрежетом по каменному полу.       За стеллажом она застала картину, от которой у неё похолодели пальцы. Маленькая, щуплая гриффиндорка, с лицом, перепачканным слезами и рыжими веснушками, пыталась дотянуться до своего блокнота, который высоко над её головой держал ухмыляющийся слизеринец. У мальчика было то самое, отполированное до блеска выражение жестокого удовольствия, которое появляется у тех, кто впервые почувствовал власть над другим.       — Я же сказал, — тянул он, наслаждаясь каждым словом, — грязнокровкам не положены такие сложные конспекты. Ты всё равно ничего не поймёшь. Лучше отдам тому, кто оценит.       Девочка всхлипнула, беспомощно подпрыгивая: жалкий, унизительный танец.       Люмира подошла не раздумывая. Не было плана, не было холодного расчёта. Была только бешеная, знакомая до тошноты ярость, поднимавшаяся комом в горле. Она подошла так близко, что мальчик, наконец, заметил её боковым зрением и обернулся. Увидев искажённое неприятием лицо, он на мгновение замер, но затем его губы растянулись в снисходительную улыбку.       — Люмира Арджент, здравствуй, — произнёс он, явно ожидая, что «своя» если не поддержит, то точно не помешает. — Мы тут просто…       — Отдай, — перебила его Люмира на терцию сипло от сдерживаемых эмоций. Раздражение вытеснило воздух из лёгких.       Мальчишка моргнул, сбитый с толку.       — Простите?       Арджент склонила голову к плечу. В зачёсанных глянцевых волосах цвета воронова крыла и спесивых зелёных глазах не составило особого труда узнать юную кровь Гринграсс.       — Я сказала, отдай ей вещь, — повтором припечатала Люмира. Руки сжались в кулаки по швам. Она не осознавала этого. — Сейчас же.       В сиреневых неспокойных глазах бушевала буря: полное, абсолютное отрицание того, что происходило перед ней. Отрицание самой возможности этого.       — Но она же… — спохватился мальчик, пытаясь вернуть себе инициативу.       — Мне абсолютно всё равно, кто она, — Люмира перебила снова, сделав шаг вперёд. Движение грозное в своей простоте. — Ты взял то, что тебе не принадлежит. Ты пользуешься тем, что она не может тебе ответить. Это подло и грязно. И это происходит в двух шагах от меня, пока я пытаюсь читать.       Она не ссылалась на правила, не угрожала жалобой или подступающей фамилией. В конце концов, меньшее, что Арджент хотелось — разделять авторитет своей помолвки. Злость исходила из чего-то другого: из чистой, неразбавленной убеждённости в том, что так нельзя.       Личико слизеринца дрогнуло. Его уверенность, построенная на ощущении безнаказанности, дала трещину. Он наверняка перестал уповать на лояльность невесты Лестрейнджа. Вынужден был принять, что кто-то смотрел на него с нескрываемым презрением; рука с блокнотом непроизвольно опустилась.       — Ладно… — пробормотал он, сунув потрёпанную тетрадь в руки ошеломлённой девочке. — Не надо было так кипятиться…       И на том Гринграсс ушёл, напоследок хмуро покривившись немому изумлению гриффиндорки. Как только он скрылся за поворотом, Люмира щёлкнула челюстью. Вся ярость ушла, оставив после себя противную тяжесть в желудке. Она обернулась к девочке. Та стояла, прижимая блокнот к груди, и смотрела на неё широко раскрытыми, влажными глазами, полными немого благоговения и страха.       — Спасибо, — прошептала гриффиндорка, сорвавшись на истеричную нотку. — Я… я Элис. Он хотел…       — Не важно, что он хотел, — перебила её Люмира. Она провела рукой по лицу. — Просто в следующий раз не проси. Не давай ему понять, что тебе это дорого. Бей по рукам. Или кричи так, чтобы стекла треснули. У них нет права так делать. Ни у кого нет такого права, запомни.       Она говорила это больше для себя, чем для девочки. Урок, который она сама ещё не до конца усвоила.       Элис кивнула, быстрыми, отрывистыми движениями.       — Я попробую. Спасибо. Огромное спасибо, мисс Арджент.       Услышав свою фамилию, Люмира поморщилась, точно от резкого света.       — Можно просто Люмира, — поправила она мягче. — Будь осторожнее.       Девочка ещё раз кивнула и, прижимая блокнот, бросилась наутёк, оглядываясь через плечо. Люмира осталась стоять одна среди стеллажей. Дрожь в руках не проходила. Она чувствовала себя опустошённой. Она только что сделала то, что должна была сделать. Что её принципы, её собственная боль не позволяли ей не сделать. Но это не принесло облегчения. Только горечь. Потому что она знала — таких мальчиков, как этот, в мире полно. И таких девочек, как Элис, — тоже. И она не сможет заступиться за всех. Она с трудом справляется с защитой самой себя.       Только что нахлынувшая ярость отступила, оставив после себя жгучую пустоту и знакомое, тяжёлое давление за глазами. Люмира прислонилась к холодному стеллажу, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. Сначала это была лёгкая дымка по краям зрения, затем тупая, нарастающая боль, ввинчивающаяся прямо в переносицу. Мигрень. Её старый, верный спутник, всегда настигавший после сильных эмоций. Она схватилась за переносицу пальцами, пытаясь вдавить боль обратно, но это только усилило её. Арджент медленно сползла по резной дубовой панели стеллажа, пока не оказалась сидящей на холодном каменном полу, прислонившись спиной к книгам. Глаза были закрыты, дыхание сдавило. В темноте под веками снова всплыл образ, отнюдь не бледного лица рыжей девочки, а Эдриана. Эдриана на холодном полу, с неестественно выгнутой шеей и пустыми свёртками вокруг.       «Нужно поговорить. Чёрт побери, нужно с ним поговорить. Даже если он будет отнекиваться, даже если будет смотреть нас привычной скукой-насмешкой. Нужно.»       Она прошептала это про себя, стиснув зубы. Боль в висках пульсировала в такт её мыслям. Она издала низкий, сдавленный звук, похожий на рычание. Именно в этот момент из-за соседнего стеллажа раздались шаги.       — Ну, геройский поступок, — раздался голос прямо над ней. Джеймс Поттер стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на ослабленную Люмиру Арджент сверху вниз. Отстранённо примерился: — Заступиться за первокурсницу. Похвально. Если бы не одно «но».       Люмира не открывала глаз. Ей было всё равно на его «но». Боль вытесняла всё.       — От тебя, Арджент, это фальшиво ощущается, — продолжил он, не скрывая что-то вроде искреннего недоумения. — Стоишь тут, вся в принципах и благородстве. А через час будешь ужинать за одним столом с тем, кто таких, как эта девочка, за людей не считает. Как это совмещается в твоей голове? Или у вас, провидцев, там отдельные ящички для принципов на каждый случай?       Люмира медленно открыла глаза. Свет библиотеки ударил в них, вызвав новый приступ боли, и она снова прикрыла их, но уголок её губ дёрнулся в усталую, кривую полуулыбку.       — Интересно, Поттер, — бубнила, делая огромное усилие. — Задумывался ли ты о том, что ты сейчас мало чем отличаешься от того мальчишки-Гринграсса?       Джеймс хмыкнул, брови сошлись в искреннем, комическом недоумении.       — Что?       — Ты стоишь над тем, кто сидит на полу, — пояснила она, не открывая глаз, — и тыкаешь нравоучением. А цель — не блокнот, а… что там у тебя? Любопытство? Желание уязвить? Та же потребность почувствовать себя сильнее. Разница лишь в степени изощрённости.        Джеймс хлопнул глазами, не отказав себе в удовольствии раскрыть рот. Однако быстро оправился, приняв выражение настойчивого интереса.       — Остроумно, — было ясно, что тема принципов его больше не интересует. Он наклонился чуть ниже, на корточки. — Но мы отвлеклись. Вернёмся к нашему разговору. Ты так и не ответила на мой вопрос. Что ты видела? На поле.       Люмира снова зарычала, на этот раз от боли и раздражения. Она попыталась встать, опираясь на стеллаж, но мир закачался.       — Не сейчас, Поттер. Уйди.       — Да хватит из себя строить, Арджент! — нетерпеливо отбрил Поттер, блокируя ей путь, даже не касаясь тщедушного тела. Просто встал так, что ей пришлось бы прорываться сквозь него. — Сейчас как раз идеальное время. Тишина, уединение. Никто не помешает. Говори.       — У меня болит голова, — прошипела Люмира. Боль раскалывала череп на части.       — Расскажешь про моё будущее, может, полегчает, — он явно вернулся в привычную колею, решив, что давление сработает лучше. — Ну же, Арджент. Не тяни. Детализируй. Я слушаю.       Каждое слово било по её вискам молотком. Она попыталась обойти его, сделать шаг в сторону, но Поттер легко переместился, снова преграждая путь.       — Помолчи, — выдохнула она молитвенно. — Хоть на минуту. Просто помолчи.       Но Джеймс по обыкновению не унимался. Видимо, принял её отторжение за слабину, за желание нагнать песка в глаза.       — А что, страшно стало? За меня? Или за себя, потому что понимаешь, что предвидешь околесицу? Я не отстану, понимаешь? Пока не узнаю. Это моя жизнь, в конце концов. Или то, что ты там себе про неё навоображала.       Что-то в Арджент оборвалось. Не терпение — о, нет, его уже не было. Оборвалась последняя, тонкая нить, связывавшая её с необходимостью сдерживаться, считаться, подыгрывать. Боль, страх за Эдриана, наглое, бесчувственное давление со сторонны — всё это слилось в один белый, оглушающий шум.       Она резко выпрямилась, игнорируя пронзающую боль в голове. Мутные фиалковые глаза воззрились в праведном гневе.       — Хорошо! — Люмира едва ли не хрипела. — Хочешь знать?! Ты умрёшь, Поттер! Я видела, как ты умираешь! Молодым! Глупо! И это будет не геройская смерть в бою, а… а как щенка! Без смысла, без славы! Зелёный свет, и всё! Кончено!       Выпалила, не осознавая слов, не осознавая веса, и прежде чем Джеймс успел отреагировать — а на его лице застыла гримаса чистейшего, немого шока, — Арджент изо всех сил толкнула того в грудь. Для Джеймса Поттера, которого редко толкали просто так, этого хватило. Он отшатнулся на пару шагов, споткнулся о низкую скамью и едва удержал равновесие, ухватившись за край стола. Очки съехали на нос, челюсть отвесило в такое абсолютное недоумение, что в иной ситуации это могло бы выглядеть смешно.       Каблуки молотили по каменному полу, выбивая из него сухой, отрывистый стук, точно пытались отбить азбуку Морзе: бе-ги-бе-ги-бе-ги. Звук гнался за Арджент по пустынному коридору, вторил ударам в висках — тяжёлым, глухим, как удары сердца в железной бочке. Воздух в лёгких оставался колючим и холодным, будто она бежала не по тёплому замку, а по ночному лесу. Она не останавливалась, пока не вывалилась в какую-то полуосвещённую нишу у окна и не упёрлась лбом в холодное стекло, пытаясь вдохнуть, выдохнуть, собрать себя из осколков.       Идиотка. Полная, безнадёжная, патентованная идиотка.       Мысль била криком как диагноз в её медицинской карте. Она не просто проговорилась. Она не сорвалась на крик в безлюдном месте. Она воткнула это ему прямо в лицо, как шприц с ядом, которым годами травила саму себя. И теперь яд попал в кровоток. Не её. Его. Или нет? Теперь их кровотоки были заражены одним и тем же. Она видела его лицо. Не ту язвительную самовлюблённую маску, не презрение к «невесте Лестрейнджа». А такую же ошарашенную пустоту, как в её собственных глазах, когда она впервые увидела зелёную вспышку за своими веками. Он не был готов. Он играл в опасную игру, тыкал палкой в спящего зверя, ожидая рыка, а получил предъявленный ему прямо в руки его собственный, только что извлечённый из небытия череп.       «Я видела, как ты умираешь».       Слова висели в воздухе свинцовыми шарами, привязанными к её лодыжкам. Она не просто потеряла контроль. Она совершила акт насилия; Люмира взяла свою самую чёрную, самую личную правду — правду, которая даже для неё самой была кошмаром, абстракцией, — и швырнула камнем не чтобы защититься, а чтобы ранить. Чтобы он наконец-то отстал. Может быть, Джеймс был прав, назвав её лицемеркой?       Поттер стоял посреди библиотеки, застыв, будто кто-то на мгновение выключил гравитацию, а потом включил обратно, и ему потребовалась секунда, чтобы заново ощутить вес собственного тела. Слова повисли в воздухе гарью после взрыва.       «Я видела, как ты умираешь».       Отдача шла именно в солнечное сплетение, вышибая воздух коротким, беззвучным выдохом. Первая, самая примитивная реакция — чистый, животный шок. Как если бы кто-то плеснул ему в лицо ледяной водой.       Но шок длился лишь долю секунды. Следом, быстрым, ядовитым потоком, хлынуло возмущение.       С ума сошла. Совсем. Окончательно.       Это была первая и самая удобная мысль. Щит. Арджент. Та самая, чей отец помер от собственного безумия, чья семья каждый год ходит на освидетельствование. Она с её дёргающимися глазами и этой вечной потерянностью. Конечно, она не в себе. Конечно, у неё там в голове каша. Что ещё он мог ожидать?       Поттер фыркнул несколько агрессивно, пытаясь рассеять тяжёлое молчание, которое её слова оставили после себя. Звук получился фальшивым, вымученным.       — Ну да, — пробормотал он себе под нос, отворачиваясь от того места, где она только что стояла, и делая вид, что изучает корешок случайной книги на полке. — Классика. Предсказание смерти. Оригинально, чёрт побери. Прямо как в дешёвых романах.       Он попытался вложить в свои внутренние слова всю возможную долю сарказма, всю ту снисходительную насмешку, с которой он обычно относился ко всему, связанному с Арджент. Но голос в голове бил напалмом, натужнее, чем обычно. Как если бы он убеждал не невидимого собеседника, а самого себя.       Бред же?..       Вопрос вполз тихой, холодной змейкой.       Конечно, бред. Что она могла видеть? Она всю дорогу пялилась на него с каким-то идиотским выражением — то ли ненависть, то ли паника. Наверное, просто придумала самую шокирующую чушь, какая пришла в её воспалённое воображение, чтобы его шокировать. Примитивная тактика запугивания. Жалкая.       Он резко тряхнул головой, будто стряхивая воду. Нет. Он не будет этого разбирать. Он не будет придавать значения бреду сумасшедшей и её растерянному болезненному взору. У него есть дела поважнее. Квиддич. Учёба. Лили. Настоящая жизнь, а не эти выдумки какой-то полоумной невесты Лестрейнджа.       Он сделал несколько шагов к выходу, намеренно громко перебирая ногами, пытаясь заглушить тишину, которая теперь казалась звенящей.       Бред же?...       Вопрос вернулся зубной болью. Поттер заставил себя думать о чём-то другом. О том, что Сириус говорил про новую модель «Стрелы». О том, как завтра на трансфигурации нужно будет… но образ всплывал сам: бледное лицо, серебряные нити волос на лбу, голос, сдавленный и надтреснутый: «я видела…»       — Чёрт, — выругался шёпотом, останавливаясь.       Вот что она добивалась, да? Чтобы он теперь об этом думал. Чтобы эти слова засели у него в голове, как заноза. Чтобы он бегал за ней, умолял рассказать подробности, верил в эту чепуху!       Ну уж нет. Не на того напала. Джеймс Поттер не верит в сказки. И уж тем более не позволит какой-то Арджент вертеть им. Он выпрямил плечи, принял привычную, немного надменную позу. Всё. Точка. Он отмахнулся. Игра окончена. С этого момента он будет делать вид, что этого разговора не было. Что она ничего не говорила. Он её не слышал. Она — просто фон, часть неприятного, но несущественного пейзажа. Как дождь за окном или скрипящая дверь.       Поттер вышел из библиотеки, твёрдо ступая, направляясь в гриффиндорскую башню. Но по дороге его взгляд, против воли, скользнул по тёмным окнам, отражавшим его собственное лицо. И на секунду ему показалось — точно показалось — что в отражении что-то мелькнуло стремительной зелёной вспышкой.       Он лихорадочно моргнул. Отражение вновь обрело привычные очертания.       — Бред, — бросил Джеймс уже вслух сердито, и зашагал быстрее, как если бы мог убежать от эха собственного голоса и от тех слов, которые теперь, хотел он того или нет, навсегда были связаны в его сознании с голосом Люмиры-проклятой-Арджент.