План-провал

На все его хиханьки да хаханьки Волчик говорил: «Вот появится у тебя омега, тогда поймёшь». Вадик смеялся ему в лицо, потому что омеги ему в принципе не особо нравились. Для быстрого секса без обязательств — вполне да, меньше морочиться с подготовкой, меньше тратиться на подкаты, всё такое. А вот отношения (или что-то типа того) Вадика всегда больше с альфами интересовали. Никаких ужимок, никаких истерик, большинство вопросов решается на цу-е-фа или мордобоем, задорно и с огоньком. В постели не боишься никого сломать, раз в квартал не бегаешь на цырлах, как комнатная собачка, и волос из слива выгребаешь ощутимо меньше. Короче, вляпываться в омег так же, как вляпался Волчик, Вадим никогда не планировал — не те у него были вкусы. По крайней мере, пока перед ним не оказался мелкий Дагбаевский отпрыск: весь такой расфуфыренный, холодный и сучистый, как самый страшный Вадиков кошмар и самая влажная мечта одновременно. «Быстрый секс без обязательств» как вариант отвалился сам собой — за попытку присунуть золотому мальчишке Вадика точно кто-нибудь да кастрировал бы, так что пришлось хотя бы для виду поиграть в большую любовь и отчаянные завоевания. План был поиграться максимум месяцок, а потом довести Золотейшество до белого каления, чтобы тот его сам же и вышвырнул, не испытывая ни мук разбитого сердца, ни желания натравить на Вадика дедовских гончих. И хоть завоевание горячего омежьего внимания растянулось на дольше, чем Дракон рассчитывал, поначалу всё вроде как шло по плану. Теперь же, размазывая по лицу крем от прицельно брошенного торта и покорно прикидывая, куда бежать за более вкусным экземпляром, Вадик признаёт, что план провалился. — Сорян, — облизнув верхнюю губу, чтобы снять ошмёток бисквита, ухмыляется он, — осечка вышла, ща за медовиком сгоняю. Алтан растрёпанный, влажный и яростный, злобно кутается в одеяло и сверкает оттуда глазами: — Не хочу я уже медовик, дубина. — А чего хочешь? Голос у Вадика сам собой мягким становится каким-то, елейным, словно вот это вот всё для него нормально: тортом в лицо получить, а потом в ногах валяться. Ну да, пока не валяется — стоит в изножье кровати — но он уже себя не обманывает: скажут валяться — значит будет. — Ничего не хочу. Холодно мне, — бурчит Золотейшество и отворачивается недовольное и крайне несчастное. До встречи с ним Вадик терпеть не мог течных омег и почти не уважал альф, которые превращались рядом с ними в хуй пойми что. А теперь вот посмотрите-ка, сам на всё готов, лишь бы змеюке своей бессердечной угодить. — Обнять тебя? — подбирается ближе, но из тапок не вылезает, потому что погнать ссаными тряпками могут с той же вероятностью, с какой и пригласить в постель. Алтан хлюпает носом. Вряд ли плачет, но у Вадика всё равно сердце сжимается, как будто самого эмоциями и гормонами выворачивает. Это ж надо было умудриться влюбиться вот в это шипящее злющее нечто так крепко, что теперь даже если отвергнут, скулить на коврике будет и проситься обратно! Думал, что поебутся да разбегутся, но где уж тут! Когда полгода только слова доброго добиваешься, а потом перемену настроения угадываешь по несчастному излому брови, уже не до скандалов и белых калений. С ним вообще всё как-то по-особенному. Через жопу, но к самому, бля, сердцу. — Обними, — наконец приглашает Алтан убитым голосом, и Вадик прям с места в постель ныряет. Сразу прижимается к печальной спине, сгребает в охапку и целует в затылок, втягивая в себя аромат любимого мужика, пока разрешают. — Извини за торт, — говорит Вадик приглушённо, пока Алтан в его объятиях возится и притирается ближе. — Забыл про… — Хватит уже, — перебивает тот капризно, — а то опять взбешусь. Вадик покорно замолкает. Умудрился же на запрос «жирного и сладенького» притащить тот самый торт, которым Алтан обожрался на своей отвратительной (несостоявшейся) помолвке. Торт был вкусный, кажется даже один из его любимых, а день хреновый, и никто вспоминать его не хотел. А тут вот пожалуйста, лежит течный, уязвимый, тепленький после хорошего секса, и его же альфа напоминание прямо в спальню приносит. В другой день Золотейшество ситуацию бы злорадно обстебал и даже торт, вероятно, сточил бы за обе щеки, но в течку, будь она неладна, реагирует совершенно непредсказуемо. — Вадь, — бормочет он сдавленно, — а ты мышей когда-нибудь ел? Воздух застревает в горле от попыток сдержать смех. Если он сейчас над Алтаном поржёт, то будет изгнан и до конца течки назад может не вернуться. — Золотце, ты с чего это вдруг? — Ел? — Нет, — совсем даже не врёт Вадик. Как-то где-то под Афганом Поварёшкин от безысходности варил им рагу из крыс, но вопрос-то про мышей. — А чё? Алтан ведёт плечом: — Есть хочу. Вадик почти подрывается нестись на кухню за едой, но Алтан не пускает: вцепился в обнимающие его руки и держит стальной Дагбаевской хваткой. — Потом принесёшь. Лежи ещё. — А крысы-то тебе чем не угодили? — Мыши, — поправляет Алтан с подозрением. — Пардон, мыши. — Просто бесят, — пожимает плечами он, словно бы это что-то объясняет. Вадик героически не смеётся. Ему нельзя. Не столько даже из-за того, что из спальни выгонят, сколько потому, что у Алтана, кажется, под подушкой есть нож. Или в тумбочке, где-то рядом с вибратором. Смеяться… небезопасно. Аромат возбуждения становится ярче, Алтан в руках — мягче, голова у Дракона — пьянее. Они тут уже третий день — ебутся и милуются в пропорциях, которые раньше бы Вадика не устроили, — и всё равно мало, всё равно ещё хочется. Таким — податливым, капризным, нежным, открытым, — в другие дни Золотце увидеть почти нельзя, разве что после особенно тяжёлых дней, когда он, бедняга, всю броню теряет ещё по пути домой. Молодой, живой, яркий, хоть и впихивает себя в строгие костюмы и общественные ожидания, он иногда выматывается так, что мягкую сердцевинку видно. Но тогда Вадик не наслаждается. Тогда Вадик включает в машине печку посильнее, вместо кей-попа включает спиричуэл и заезжает в авто-мак, чтобы купить жирного, вредного и вкусного. А потом они едят на полу спальни, пьют Кока-Колу, как будто им по пятнадцать, и не всегда даже целуются. В такие дни Вадик охраняет его кукушечку и ни на что не претендует. В течку же он наслаждется по-детски поджатыми губами, нелепыми капризами, вспышками гнева и крепким стояком, который почти не спадает у обоих. В течку вся эта мягоньковость за секунду может обрасти зубами и когтями, выцарапать глаза и дать локтями по почкам просто потому, что скучно. В течку Алтан непредсказуем, как море, и прекрасен, как дьявол. Вадик так сильно влюблён, что аж больно. — Тебе попить хотя бы надо, — целуя его плечо через халат, напоминает Дракон. — Пусти. Алтан вздыхает так, словно расстается с ним на веки вечные, и руки не просто отпускает, а отпихивает от себя, удивительно как ещё пяткой в колено не лягнул. — Ну не злись, золотко, я ж любя. Золотко вроде бы не злится, но что-то обиженно ворчит в одеяло, пока Вадик возится с графином и стаканом. Член постепенно крепнет, реагируя на усиливающийся тягучий омежий аромат, в голове мутится, а сердце разрывается от нежности к этому змеиному буррито, которое ещё и уговаривать придется поесть и попить, прежде чем трахаться. Впрочем, может и на потрахаться придётся уговаривать. Раньше Вадик думал, что омегам в течку только член и нужен. Что вот это вот «а тебе водички принести?», «а тебе мандаринку почистить?», «а тебе пяточки помассировать?» — исключительно личное желание и лишнее проявление альфачьей слабости, а его, Вадика, никогда не коснётся. А теперь, ну. Хотя бы с личным желанием не ошибся. Пьёт Алтан неопрятно и с жадностью, а у Вадика всё внутри скручивается от удовольствия на него смотреть. Инстинкты или влюблённость, он не знает, но весь от этого плавится и горит. — Шпроты хочу, — заключает Алтан, когда видит Вадика у двери спальни, — с огурцами. И с водкой. — Ты не пьешь водку. — Я сам решу, что я пью, а что нет, — фыркает он высокомерно. Его верхняя губа приоткрывает клычок, и Вадик умирает где-то внутри. Как же сильно он в этого засранца вляпался. — Ты хоть раз шпроты ел? Дракон уверен, что нет, но спрашивает, чтобы посмотреть на реакцию. Консервы, конечно, всё равно принесет, и черный хлебушек к ним порежет, и водочку в красивый графинчик перельёт, но и на лицо ворчащего Алтана тоже полюбуется. — Иди в жопу. — Только после того, как ты поешь, — хмыкает Вадик и едва не пропускает момент, когда детская радостная улыбка озаряет лицо Алтана, словно ему никогда в жизни ничего приятнее не говорили. У Вадика внутренности раздуваются, как воздушный шар. Ёбаный стыд, он щас кончит просто от гордости. Светлая радость в глазах золотца медленно, но заметно превращается в томную призывность, так что Вадик на всякий случай приоткрывает дверь, чтобы не передумать быть хорошим альфой и не накинуться на своего голодного мужика до обэда. — Вадим, — стягивая халат с одного плеча, зовёт Алтан и облизывает губы. Дракон напоминает себе про шпроты и делает шаг назад. Сначала еда, потом ебля, золотко с утра не ел, а на завтрак у них был виноград и мороженое. Всё его существо стремится в постель, член под свободными трениками даже уверенно указывает направление, но он всё равно делает шаг назад. — Да? Алтан игриво стреляет глазами, перекидывая волосы на скрытое халатом плечо, вытягивает шею и проводит по ней своими длинными наманикюренными пальцами. — А почему ты никогда не дарил мне цветы? — заканчивает он и смеётся, глядя на вытянувшееся лицо Вадима. Смеётся громко, свободно, ярко. Так заразительно, что Дракон, любуясь, почти забывает сделать мысленную пометку заказать цветов. (В горшке, потому что при неудачном выборе горшком в него не запустят хотя бы из жалости к цветку).

🐟

В общем, когда Волчик с сияющим взглядом нёс своему течному мужику павлина, стыренного из зоопарка, и говорил: «Вот появится у тебя омега, поймёшь», - Вадик надменно смеялся ему в лицо, напоминая, что омеги ему в принципе не особо нравились и вляпываться в кого-то так же, как вляпался Волчик, он не планировал. Топая по коридору угрюмого ледяного особняка за шпротами и водкой, Вадим признаёт, что все его планы провалились.