Опять?

Холодное дуло уперлось в затылок, сталь будто впилась в кожу. — Ты идиот, если думал, что прийти сюда — хорошая идея. — Вовсе нет. Я просто хочу закончить всё в красивом месте. А потом начать заново. — Что? Что ты имеешь в виду? — О, не напрягайся. Не думаю, что твой мозг потянет такую информацию. Хотя, раз ты стал морпехом, сомневаюсь, что он у тебя вообще есть, — усмехнулся голос за спиной, низкий, словно скрежет камней. — Ты!.. Выстрел грохнул оглушительно, разорвав тишину, но боль не пришла. Вместо неё — ощущение падения в бездну. И где-то на грани сознания Багги услышал лёгкий, почти музыкальный перезвон — будто перевернулись песочные часы. Песок, миллионы мельчайших кристаллов, медленно и неумолимо потек в обратную сторону, против законов этого мира.

***

Он резко открыл глаза, и в груди захолонуло от знакомого, выученного наизусть отчаяния. Гамак. Потолок трюма. Тихий скрип корабельных балок. Он лежал, а через мгновение уже сидел, схватившись за края сетки, судорожно вдыхая спёртый, пахнущий солью и деревом воздух. Голова повернулась к круглому иллюминатору сама собой, будто на невидимой нити. За стеклом — густая, бархатная чернота, усыпанная алмазной россыпью звёзд. Две истины, как два ножа, вонзились в сознание: он в трюме «Стремящегося». На дворе — глубокая ночь. Какой это был раз? Шестнадцатый? Семнадцатый? Сбился со счёта уже после десятого. Неважно. Сколько бы раз он ни «просыпался» здесь, за окном всегда была ночь. И каждый раз, видя её, он ловил себя на мысли, что она прекрасна. Невыносимо, горько прекрасна в своей вечной неизменности. Багги откинулся обратно, уткнувшись виском в грубую ткань гамака. Звёзды мерцали в иллюминаторе, их холодный свет дрожал на поверхности воды, превращая океан в чёрное зеркало с трещинами из серебра. Он смотрел, не мигая, пока глаза не начали слезиться. Нет, просто смотреть было мало. Хотелось выйти на палубу, почувствовать ветер, вдохнуть этот ночной холод полной грудью, оказаться внутри этой картины, а не быть вечным зрителем за стеклом. «На улице, наверное, не так уж холодно…» — прошептал он беззвучно, губы едва шевельнулись. Движения его были отработаны до автоматизма: осторожный перенос веса, тихий шаг на прохладные доски пола. Он избегал даже смотреть на второй гамак, висящий в полуметре выше, но периферией зрения всё равно отмечал знакомый контур, ритмичное дыхание, прядь рыжих волос, свесившуюся через край.

***

Комната была точной копией, музейным экспонатом его бесконечного возвращения. Два гамака у левого борта. Маленький стол в углу, который намертво крепился к полу — в один из «разов» Багги в отчаянии пытался его сдвинуть во время шторма, но тот не поддался, будто был частью самого корабля. Тогда это казалось важным. Теперь — просто деталью декорации. Он накинул на плечи старый, потертый плед — не свой. Свой давно истлел в одной из прошлых жизней. Этот был Шанксов, пахнущий дымом, деревом и чем-то неуловимо родным, отчего на сердце скребло ещё сильнее. Завернувшись, Багги проскользнул в щель между дверью и косяком, движением, отточенным в десятках таких же побегов. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая щёки и губы. Он ахнул, и пар тут же превратился в белое облачко. Дверь тихо щёлкнула за спиной. Плед потяжелел, впитав ночную сырость. У Шанкса было хорошее одеяло. Тёплое, плотное. Багги мог бы попросить своё у плотника или столяра, мог бы просто взять из кладовки — все ребята относились к нему хорошо. Но стыд был крепче любого мороза. Зачем что-то брать, к чему-то привыкать, если всё равно всё обнулится? После смерти от обморожения в четвёртый раз он перестал просить тёплые вещи. После восьмой — голодной и тоскливой — перестал брать добавку на камбузе. После десятой, когда заражение от пустяковой царапины свело его в горячечном бреду в могилу, он научился игнорировать боль. Боль была временной. Возвращение — вечным. Палуба «Стремящегося» под ногами была слегка влажной от инея. Багги прошёлся к самому носу, к той точке, где сходились борта, и уперся спиной в мачту. Дерево, холодное и шершавое, чувствовалось даже через плед. Он запрокинул голову. И замер.

***

Небо. Оно не просто было усеяно звёздами — оно жило, дышало ими. Млечный Путь раскинулся серебристой рекой, такие знакомые созвездия Нового Света смешивались с причудливыми узорами, которых не найти ни на одной карте. Они мерцали, вспыхивали, будто подмигивая ему — единственному зрителю этого ночного спектакля. Красота, от которой перехватывало дух и щемило где-то глубоко внутри, в том месте, где когда-то жили надежды. Уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он прислонился затылком к мачте, веки сомкнулись. Глубокий, шумный вдох — и долгий, усталый выдох, будто он пытался выдохнуть из себя всю тяжесть бесконечных «разов». Опять. Всё сначала.

***

Сквозь сомкнутые веки пробился назойливый, розовый свет. Он резал глаза, заставляя моргнуть. Багги дрогнул — он и правда задремал. Сколько прошло? Минуты? Часы? Он давно перестал считать такие мизерные отрезки. Время текло для него иными мерками: между смертью и пробуждением, между одной и той же ночью. На востоке небо лишь тронулось сиреневым и персиковым, самый край горизонта тлел, как раскалённый уголёк. Ночь отступала неохотно, цепляясь тёмно-синими клочьями за мачты. Пора было возвращаться. Не столько из-за холода, который пробирался уже до костей, сколько из-за людей. Скоро палуба оживёт. Он поднялся, и мир на миг поплыл. Тёмные пятна заплясали перед глазами. Ладонь инстинктивно шлёпнула по мачте, удерживая равновесие. Багги замер, сжав веки, пока волна дурноты не отступила, оставив после себя лишь пустую, звенящую ясность в голове. Погода в Новом Свете была коварной и непредсказуемой шутницей. Сегодня — иней и штиль, завтра — шторм, вырывающий с корнем мачты. В одной из жизней в него ударила молния — ослепительная, оглушительная. Он до сих пор помнил запах горелой плоти и волос. И помнил рыжеволосую фигуру на другом конце палубы, наблюдавшую за этим с каменным лицом. Случайность? Не думал. В двух других — он тонул. Третья и седьмая попытки. Вода тогда была ледяной, а её объятия — удивительно спокойными. Погружённый в тяжёлые, вихреобразные мысли, он почти не помнил, как вернулся в каюту. Оказался посередине комнаты, на том самом холодном пятне пола между гамаками, и замер. Тело требовало забраться в гамак, согреться, забыться, но мысли, беспорядочные и навязчивые, кружили, отказываясь утихомириться. Он стоял, смотря в никуда, завернувшись в уже непрогретый, отсыревший плед, и дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью.

***

Шанкс открыл глаза не сразу. Сначала пришло сознание — острое, ясное, как всегда после сна. Потом — ощущение пространства. И лишь затем веки приподнялись, впуская тусклый утренний свет. В комнате было холодно. И… не пусто. В полумраке, у самого иллюминатора, стояла неподвижная, знакомая фигура. Силуэт, похожий на призрака, закутанный в тёмный плед. Шанкс прищурился. Сон моментально улетучился. — Ты чего стоишь? — голос прозвучал низко, хрипловатым от сна, но в нём не было дремотной мягкости. Была лёгкая, почти не уловимая струнка напряжения. Багги вздрогнул так, будто его хлестанули по спине. Он резко, почти неестественно повернул голову, глаза, широко раскрытые, блеснули в полутьме испуганным, диким блеском. Как зверёк, загнанный в угол. — Тебя со вчерашней ночи не было в каюте, — продолжил Шанкс спокойно. Он не поднимался с гамака, лишь следил взглядом, изучающе, внимательно. Багги замер. Взгляд его скользнул по лицу Шанкса, по его спокойным, но недремлющим глазам, и резко ушёл в сторону, уставившись в деревянную стену. Пауза повисла в воздухе, густая и неловкая. Что он мог сказать? Что ходил смотреть на звёзды? Что ему не спится? Все эти отговорки звучали жалко и фальшиво даже в его собственной голове. Он просто стоял, сжимая в окоченевших пальцах края пледа, чувствуя, как под этим взглядом по спине ползёт ледяная мурашка — куда более пронзительная, чем ночной холод.