Рождество в доме Аида

Первое, что она услышала сквозь сон, — тяжёлое, размеренное сопение и скрежет когтей по паркету. Рино и Малеф, ротвейлеры Херона. Они топтались за дверью её спальни, нетерпеливые и чуткие. Ариэль — её звали Ариэль, как ангела, такая ирония, ведь родилась она в семье, где ангелы присутствовали только на надгробиях, — медленно открыла глаза. Тёмно-серые стены, высокий потолок, тяжёлые чёрные шторы на окнах, не пропускающие утренний свет. Её привычная клетка. Самая красивая, какую она только могла себе вообразить. И затем до её слуха донёсся и его голос. Негромкий, низкий, и слишком острый, как скольжение ножа по коже. Он был не здесь, не за её дверью. Где-то в холле, внизу. — Тише. Одно его слово. И собаки замерли. Сопение прекратилось. Только едва уловимый звук укладывающихся на пол массивных тел. — Она ещё спит. Он не хотел проявить нежность таким образом, смешно было бы даже предположить подобное. Он и нежность были несовместимыми понятиями. Просто констатировал факт. Просто отдавал приказ. Но для Ариэль, привыкшей к постоянным крикам дома, к грубым обидным словам, к тому, что её существование редко кто вообще замечал, пока от неё что-то не требовалось, это прозвучало как молитва. Она ещё спит. И монстр внизу приказал миру не мешать ей. Она улыбнулась в подушку, пахнущую холодной свежестью белья и чем-то слишком уж для неё приятным — его запахом. Дым, морозный воздух, дорогой виски и сталь. Запах опасности, которая по какой-то причине решила стать её тенью. И решительно села в кровати, пора было вставать, чтобы приготовить для своего монстра праздник.

***

Он ненавидел Рождество. Глупая, кричащая сказка для слабых, которые хотели верить, что в мире есть место чуду и всепрощению. Его мир был другим. В нём царил баланс, холодный расчёт и долг, вымощенный костями врагов. Его дом — огромное каменное здание на отшибе, больше похожее на склеп, чем на жилище, — был отражением его души. Минимализм, граничащий с аскетизмом. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы напоминать о слабости, о семье, о... тепле. Поэтому когда он спустился в гостиную и увидел, что там что-то изменилось, его первым импульсом было — пристрелить того, кто посмел это сделать. Вместо этого он просто замер на пороге. Комната не сверкала гирляндами, нет. Не было и пёстрой мишуры или глупого пластикового Санты. Ариэль, его итальянская невольница с глазами цвета крепкого эспрессо, сделала что-то совершенно другое. На огромном камине из чёрного мрамора стояли ветки. Не еловые пушистые лапы. Обычные, голые, причудливо изогнутые ветки тёмного дерева, возможно, дуба. Они были похожи на застывшие молнии, на окаменевшие вены земли. На них висели… не рождественские игрушки. Матовые шары цвета воронёной стали, тёмного бордо и сланцево-серого. Они не отражали свет, а, наоборот, будто поглощали его. Рядом на каминной полке лежали шишки, покрытые тончайшим слоем серебристой пыли, словно инеем. И свечи. Высокие, чёрные, в тяжелых железных подсвечниках. Ни одного огонька на них она пока ещё не зажгла. Она стояла на лестнице-стремянке, поправляя одну из веток. На ней был простой тёмный свитер, ниспадающий с одного плеча, и узкие брюки. Волосы, цвета горького шоколада, были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались упрямые пряди. Она не прыгала, не напевала рождественских гимнов. Она тщательно, с сосредоточенностью художника, выстраивала нужную ей композицию. Создавала мрак. Но мрак особенный — осознанный и прекрасный в своей строгости. Херон подошёл ближе. Собаки, следовавшие за ним по пятам тенью, сели у его ног, наблюдая. — Что это? — спросил он. Вопрос прозвучал ровно, без эмоций. Ариэль вздрогнула, но не обернулась. Узнала его шаги ещё до того, как он начал говорить, да и некогда было, как раз примеривала очередной шар к веточке. — Ты сказал, не приносить сюда солнце, — её голос был тихим, мелодичным, с лёгким акцентом, который резал ему слух своей сладостью. — Я и не принесла. Я принесла тёмное Рождество. Праздник для тех, кто живёт в тени. Для тех, кто помнит, что даже в самых мрачных и чёрных оттенках ночи есть своя красота. И ещё тишина. И ожидание. Свет не рождается из ничего. Он рождается из тьмы. И вот это… — она обернулась, и её тёплые глаза встретились с его ледяными, серыми, как пепел, глазами, — это дань тьме, прежде чем в ней появится искра света. Херон смотрел на неё молча. На эту девочку, которую привезли к нему как подношение — красивую, испуганную куклу из чужого клана. Он взял её, потому что так было правильно. Чтобы показать силу, продемонстрировать своё влияние. Чтобы держать в качестве трофея, который напоминал бы всем, что даже их драгоценных дочерей он может забрать. Он ждал от неё истерик, страха, попыток подкупить или соблазнить. Сбежать от него, наконец. Он ждал слабости. Вместо этого он получил вот это. Существо, которое видело поэзию в голых ветвях и красоту в матовом чёрном шаре. Которая не боялась его молчания, а принимала его как данность. Которая не пыталась ослепить его светом, а предложила разделить с ним его мрак. Это было опасно. Гораздо опаснее любой угрозы. Это подрывало самые основы его мировоззрения. Он был воплощением Аида на земле. Он не праздновал ничьи рождения, тем более бога, в которого сам не верил. Он отмечал лишь факты чужих смертей. — Убери это, — бросил он коротко, но как ни странно без привычной беспрекословной силы, только с едва заметным напряжением. — Позже, — ответила она просто и вернулась к своим веткам. — После того как свечи догорят. И он позволил. Просто стоял и смотрел, как она, маленькая фигурка в огромном каминном зале, украшает его преисподнюю к празднику, которого он никогда не понимал. И в груди, там, где давно уже не было ничего, кроме холода, что-то ёкнуло. Словно отдалённый отголосок удара по его стенам из льда.

***

Вечер наступил, сгустившись сумерками за высокими окнами. Херон сидел в своём кресле у камина — массивном, из тёмной кожи, похожем на трон. Рино и Малеф лежали у его ног, огромные головы покоились на лапах, блестящие умные глаза были прикрыты в подобии отдыха. В очаге потрескивали настоящие поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Он приказал не включать освещение. И её «тёмное Рождество» ожило. Чёрные свечи горели ровными, высокими пламенеющими сполохами, почти не дающими света, но зато эти сполохи искрились матовым дрожащим сиянием на стальных шарах и инеевых шишках. В воздухе пахло тающим воском, дымом от камина и морозным холодом, идущим от окон. И ещё ею. Ванилью и чем-то тёплым и сладким, её собственной кожей, возможно. И именно ею он сейчас и дышал. Ариэль сидела на толстом ковре у его кресла, поджав под себя ноги и завернувшись в вязаный плед. Она не пыталась залезть к нему на колени или заговорить с ним. Она просто существовала в его пространстве, как ещё один элемент этого странного, созданного ею вечера. Уважала его тишину и, кажется, наслаждалась ею. Херон смотрел на огонь, но видел её. Боковым зрением. Видел, как свет пламени играет в её волосах, золотя отдельные пряди. Видел линию её шеи, уязвимую и одновременно гордую. Её тонкие, изящные пальцы, перебирающие бахрому на краях пледа. Безотчётно, почти против своей воли, он протянул руку. Не к ней. Просто опустил её с подлокотника кресла. Его пальцы оказались в сантиметрах от её плеча. Она замерла. Но не отпрянула. Не обернулась. Дыхание только стало чуть более громким, более слышимым. И тогда он коснулся. Кончиками пальцев провёл по её обнажённому предплечью, выступающему из-под свитера. Кожа была поразительно мягкой, тёплой, живой под его шершавыми, вечно холодными пальцами. Мурашки побежали по её руке, и он почувствовал их. Её слабость. Её реакцию на его прикосновение. Внутри него что-то сдвинулось. Лёд, сковавший всё в его душе, дал трещину с неслышным в реальности, но таким оглушительным для него самого грохотом. Это не было желанием, вожделением в привычном, животном смысле. Это было нечто большее. Это было осознание. Обладания. Но не того, что он испытывал к вещам или к побеждённым врагам. Это было желание поглотить этот свет, эту теплоту, не затушив их. Взять их в себя, в свой вечный холод, и согреться. Хотя бы один раз. Всего на одно мгновение. Он был монстром. Он знал это. Его мир строился на силе, на страхе, на умении отнять жизнь. А она… она была тем, что даёт жизнь. Нежной, хрупкой, упрямой и такой уязвимой. И она победила его абсолютно и полностью. Не силой. Не хитростью. Она просто вошла в его царство мёртвых и зажгла в нём чёрные свечи. И он, Аид, потянулся к этому пламени, рискуя обжечься, но почему-то рядом с ней ему стало наплевать на все возможные риски. — Ты не боишься, — произнёс он, голос был едва ли громче шороха искр, превращающихся в пепел в камине. — Чего? — она повернула голову к нему, её глаза в полумраке казались ему бездонными омутами. — Меня. Тьмы. Холода этого места. Он ответил, словно объяснял элементарное глупенькой девочке. А она улыбнулась. Неярко. Печально. И от этого ему захотелось убить каждого, кто был виновен в этих её невысказанных слезах. — Я выросла в страхе, Херон. Он был моей нянькой и моей колыбелью с самого детства. Я привыкла к нему. Но ты… Ты другой. Ты — это моя тишина. Только в тишине можно услышать себя. И здесь, с тобой, мне не страшно. Здесь спокойно. Он смотрел на неё, и впервые за много лет не находил слов. Его мир рушился, перемалываемый этой слабостью, этой глупой и бесстрашной верой в то, что в нём есть место для её спокойствия. Его пальцы снова легли на её руку, но теперь уже не скользили, а обхватили её предплечье. Не сильно. Но твёрдо. Как бы проверяя реальность этого тепла. — Ты ошиблась, — прошептал он, наклоняясь немного ближе. Его дыхание смешалось с её дыханием. — Я не тишина. Я конец. Я та тьма, из которой нет возврата. — Тогда, — её голос дрогнул, но она не отводила взгляда, — может, я уже в аду. И он оказался не таким уж ужасным. Это был вызов. Последний. И он его принял. Он потянул её на себя. Не резко. Но медленно и неотвратимо. И она поднялась с ковра, позволила ему усадить себя на широкий подлокотник его кресла, рядом с собой. Их лица были теперь на одном уровне. Пламя камина освещало половину её лица, вторую окутывала тень. Он прикоснулся к её щеке, провёл большим пальцем по скуле, потом по линии губ. Она закрыла глаза, длинные ресницы отбрасывали призрачные силуэты на её щёки. — Я сломаю тебя, — пообещал Херон, и говоря это, даже не угрожал, просто пояснял неприкрытую и суровую правду. — Попробуй, — выдохнула она, её губы дрогнули под его пальцем. Он поцеловал её. Не как любовник. Как завоеватель, берущий то, что принадлежит ему по праву сильнейшего. Это был поцелуй тьмы, поглощающий свет. Жёсткий, властный, полный всей той ярости и холода, что копились в нём годами. Но в нём было и что-то ещё. Отчаянная, не признаваемая им самим надежда. Мольба. Ариэль ответила. Не покорно. Не испуганно, как сделала бы любая другая девушка. Она ответила теплом и принятием. Руки её обвили его шею, пальцы вцепились в волосы у затылка, коротко остриженные, жёсткие. Она отвечала ему жаром, мягкостью, жизнью. Она отдавала то, чего у него никогда не было, и принимала то, чем он был всегда. Когда они разъединились, дыхание было сбитым. Его, всегда ровное, теперь было прерывистым. Её — частым, и оседало тёплыми облачками на его лице. Собаки подняли головы, посмотрели одним глазом на происходящее и снова опустили морды, будто ничего необычного не произошло. Но даже само мироздание знало, что в этот момент что-то необратимо изменилось. Херон прижал её лоб к своему, закрыв глаза. И руки его всё ещё держали её лицо. — Зачем? — прошептал он растерянно. — Потому что даже богу смерти, — её ответ звучал тихо, но ясно, прямо у его губ, и расцветал едва заметной улыбкой, — нужна своя Персефона. Чтобы напоминать, что где-то там за стенами его замка есть весна. Даже если он никогда её не увидит. Он рассмеялся. Коротко, сухо, беззвучно, отчаянно. Это был звук ломающегося камня, с которым окончательно рушились его стены. — Глупая девочка, — он покачал головой. Ариэль не обиделась. Потому что в его словах не было презрения или снисхождения. Было нечто похожее на признание её... своей. Херон снял её с подлокотника и усадил к себе на колени, закутал в свой плед, который пах им. Она прижалась к его груди, слушая редкие, размеренные и сильные удары его сердца. А он смотрел поверх её головы на уже свои чёрные свечи, на тёмные шары, на иней на шишках. На своё мрачное, странное, новое для него Рождество. И думал. О том, что он просто взял её, когда ему так любезно её пожаловали. Как подношение. И не должен был бы к ней привязываться. Но, даже несмотря на это, всё же позволил ей, этой маленькой итальянской Персефоне, украсить его вечную ночь одной-единственной, тёплой, живой звёздочкой. И в его бесконечной тьме она светила ярче всех солнц, которые он когда-либо гасил.