bittersweet

      его сердце больше не было сердцем.       их с рено поцелуй горчит сладостью воссоединения; так хаотично, так жадно они никогда друг друга не касались. ичикава стонет без надежды на то, чтобы этот стон хоть как-то в себе удержать — в этот момент он ладонью почувствовал на теле хибино что-то странное, чего раньше там никогда не было.       нет, сердце у него точно было, причем самое человечное.       он с волнением смотрит кафке в глаза, когда они распахивают их одновременно, прерывая поцелуй. рено подбирает слова слишком долго, и кафка успевает коснуться его мокрых губ указательным пальцем: ничего не говори, не нужно. это было необходимо.       ичикава стремительно стягивает с кафки футболку, обнажая его грудь, его торс, его живот. ничего такого, ничего особенного, он жив, он в безопасности, все хорошо…       его глаза расширяются от страха, когда он видит ужасающих размеров шрам от сквозной дыры, почти в том месте, где у всех нормальных людей во время прелюдии к сексу неистово бьется сердце. это была не завороженность, это было прикосновение с настоящим ужасом, и хибино сожалеюще жмурится. он не знает, похоже ли его ядро на сердце хоть немного.       похож ли он теперь на человека в глазах его любимого мальчика.       - это они с тобой сделали, семпай?       кафка молчит, и рено почти обманывается этим молчанием. почти заводится не в том смысле, в котором обещалось жарким шепотом на ухо в коридоре штаба. сладостное предвкушение сменяется горечью снова. и этой горечью хочется харкнуть, как кровью из легких.       - кафка, я же просил тебя не геройствовать!       - ты впервые зовешь меня по имени, - кафка издает смешок, на его скулах виден румянец, его смуглая кожа стремительно краснеет, но глаза… рено подрывается вперед, его лицо берет в руки и гладит по щекам, лишь бы прогнать эти дурацкие слезы. нет, нет, нет. они здесь не за этим собрались, все хорошо, пожалуйста, не плачь, - это так возбуждает.       - заткнись, придурок, часто ты плачешь от…       - я буду тебе очень благодарен, - уже шепотом, - если ты пока не будешь ничего спрашивать. и… я пока не решаюсь регенерировать его, так что… считай, что этот шрам — часть меня. ты все еще… любишь меня всего целиком?       библиотека — единственное место, где в этот час никого не будет; а еще единственное место, от которого хибино кафке все еще доверяют ключи. они закрываются здесь, чтобы вкусить сладкую горечь от воссоединения, которое значило для них только мучительный голод друг по другу, во всех смыслах этого слова. кайдзю едят людей, чтобы становиться сильнее? пожалуй, в этом у них много общего, ведь люди убивают кайдзю по тем же причинам. хибино кафка сжирает его сейчас, а ичикава рено убивает этого кайдзю, каждым стоном, каждым прикосновением, каждым взглядом напоминая, какой же хибино кафка человек, до ужаса и омерзения. однажды он уже получил от рено за то, что пытался приставать к нему в этой форме, когда им давали увольнительные в город, а они, вместо похода в кино или ресторанчик, решили завалиться в лав-отель на ближайшие несколько дней.       как же мило горели уши рено, когда ихару расспрашивал его, где они провели первые выходные. как же тогда яйца звенели, ведь он за мгновение смог вспомнить каждый миг.       - ты каждый день тренировался, семпай…       - откуда ты зн-       - …но твой живот все еще…       кафка почти закипает из-за такого сомнительного комплимента, но видит ведь — рено смотрит на него с аппетитом, которому можно позавидовать. он не должен отставать от мелкого, но стоит, как вкопанный, завороженный чужим взглядом на своем собственном теле. шрама на груди касаются пальцами не то жадно, не то бережно — или эта такая бережная жадность, или одержимость, или просто он не знает, как его касаться в первый раз. но рено хорошо справляется, и кафка хвалит, пальцами в волосы зарывается, прижимает к своей груди, позволяет в шрам поцеловать; ласковые, соскучившиеся губы делают это нежно и трепетно, но трепет нарастает, превращаясь в страсть. «не больно?» — шепчет прямо туда, раскраснелся весь тоже, точно мальчишка, коим и является, рено. хибино улыбается, мотает головой. сколько еще они могут наслаждаться этой обманчивой бесконечностью времени? когда за дверью слышатся шаги, ичикава сам стягивает с себя футболку, хотя экономией совсем-не-бесконечного времени было бы остаться в ней и просто спуститься вниз на давно забывшие о синяках колени…       …но кафка дышит через нос из-за этого и смотрит жадно, благодарно. кажется, ядро в его груди готово взорваться, и тогда в мире на одну угрозу станет меньше. а еще — на одного несчастного мальчика больше, так что кафка пытается держать себя в руках.       но когда уже он сам взорвется — вопрос времени.       время, время, время.       времени в этом мире чертовски не хватает, особенно на то, чтобы наслаждаться друг другом. они снова целуются, но уже неспешнее — оба пытаются растянуть момент, сделать вид, создать иллюзию того, что им позволено тратить время на роскошь, вроде этой. стояк кафки видно даже под животом, как он топорщит его треники, и рено сжимает бугорок пальцами, вырывая стон будто из самого ядра мужчины. он видит в нем так много, он хочет так много всего успеть с ним сделать, они оба хотят защищать этот мир. но однажды они встретились, и породили друг в друге много сомнений, желаний и опасений.       опасение номер один — кафка боится, что рено убежит от него слишком далеко.             опасение номер два — кафка боится, что ихару отобьет у него рено.                   опасение номер восемь — кафка боится, что он сам отнимет у себя все, что ему дорого.       ичикава лезет в его штаны, прямо в белье, и сжимает до головокружения уже саму плоть — горячую, горячей вспотевшей ладонью. они дышат выдохами друг друга, любуются, вспоминают, притираются вновь.       - зато ты точно зря времени не терял, - кафка целует рено в шею, пока тот стягивает с его волосатых бедер спортивные штаны с бельем, - поди, зависал в спортзале и на полигоне?       - чтобы мыслей о тебе, придурке-семпае, не было.       чтобы не сходить с ума от желания разнести весь мир за тебя.              именно так хибино кафка это и услышал, кусая на эмоциях, оставляя едва заметный след, который сойдет еще до того, как они выйдут из библиотеки, делая вид, что учились допоздна.       - меняемся, малыш.              теперь ичикаву вжимали в стену, теперь он весь был как на ладони, загнанный в угол, добровольно сдавшийся. и они бы еще, может, несколько вечностей могли так смотреть друг на друга, ловить каждую ласку и отвечать на нее обязательно, хоть как-то, но рено отворачивается к стене лицом, прячет смущение и демонстрирует возбуждение — прогибается, позволяет кафке приспустить с него штаны, сжать ягодицы обеими руками, полюбоваться этой разницей в оттенках кожи снова, кафке правда нравился этот ритуал. рено задумался, задержал дыхание, слишком уж наслаждаясь его большими мозолистыми руками, и пропустил момент, когда кафка потерся щетинистой щекой об его плечо, прижавшись так близко, что уже не кожа к коже, а под кожей, под нервами, насквозь и сплошь. дышится хреново, сюда бы респиратор, баллон с кислородом, искусственное дыхание, но вот хибино уже трется своим твердым, текущим членом между его ягодиц, и рено на рефлексах, от неистового желания сделать это, как раньше, – сжимает свой член, размазывает предэякулят по всей длине, чтобы дрочить было приятнее.       кое-что отличается.       рено чувствует, как его колени подгибаются, трясутся — не от ужаса или страха. это чертово возбуждение сейчас его просто уничтожит, но он слышит хриплое дыхание кайдзю позади себя, и только ичикаве человек-кайдзю может доверить такую свою сторону. нет, даже не так. только рено (человек-в-него-влюбленный) примет его таким, он даже полюбил его таким. рено не боялся его ни секунды, с самой первой, когда жизнь хибино тогда пошла под откос.       он отложил этот «откос» на потом. по крайней мере, пока рено — его мальчик. он еще успеет пустить под него свою жизнь, а пока превращается в кайдзю, одним лишь лицом, чтобы пустить между половинок задницы ичикавы такой огромный сгусток вязкой слюны, что хибино кафка явно и здесь облажался (или перестарался?); рено хнычет, когда осознает, что она течет по бедрам, по ногам, медленно и как-то слишком возбуждающе. кафка тянет его к себе ближе за бедро, второй ладонью обхватывает свой член и помогает себе войти в тугую дырку, которую не трахал уже целую вечность. и, блять, такая вечность его не устраивает. если бы не слюна, ичикава бы… нет, он бы даже не пискнул. его мальчик знает, что такое боль, и если он так подается на член всякий раз, когда у них случается секс с проникновением, то это, вероятно, доставляет все-таки больше удовольствия, чем чего-то еще. но сейчас рено слишком напряжен, чтобы кафка вошел в него целиком. он даже хотел бы забить на это и пока трахать его вот так, насколько позволяют тугие, забывшие его член мышцы, но он чувствует его замешательство, видит дрожь его позвонков и слышит прерывистое дыхание. плечи содрогаются от ноши — он сдержал действительно громкий стон и теперь физически мучается от этого.       - ты собираешься… вот так… трахать меня? серьезно?.. извращенец, я знал, что ты на самом деле… ах, блять, кафка… семпай…       - да что, мать твою-       о, верно.       он забыл вернуть себе свое лицо. вероятно, все это время его дыхание было чудовищным. может, он даже продолжал течь слюной прямо на своего парня. и возможно — только совсем немного — его парень жутко завелся из-за этого.       нет, все-таки очень даже вероятно.       - а ты хочешь, чтобы я… как?              - да будь ты хоть… чертовой годзиллой…       - как хорошо, что я посексуальнее обезьяны, - рено зажимает себе рот ладонью с такой силой, что стон практически обратно заталкивает, и его начинает тошнить от удовольствия; это пока еще не то же самое, но одно лишь наслаждение от долгожданной заполненности, близости, запаха его пота и кожи, способно довести его до трясучки, кажется.       без кажется.       одно ичикава рено знает точно — ладонь кафки на его лице, которая сдерживает стоны, подавляет и впитывает их, ему нравится куда больше собственной. постепенно он растянул его своим толстым членом и смог войти глубже, и у хибино кафки слишком много чувств к этому мальчику, чтобы он забыл хоть какую-то деталь о нем. он помнит о нем все, и под каким углом нужно двигаться, чтобы тот кончил, даже забывая дрочить себе, — никогда не забудет. их обоих трясет, рено сжимает хибино внутри довольно крепко, а его еще крепче держат под животом и за шею, когда стоны сменились на тяжелое дыхание. ичикава хорошо себя контролирует, но иногда о контроле можно забыть — хибино сделает все, чтобы он расслабился и ни о чем не беспокоился рядом с ним.       хотя бы в такой трепетный момент.       - придется мне все-таки… спуститься…       - давай, - рено готов поклясться, что кафка трахал его все время в своем человеческом облике, но сейчас длинный язык кайдзю касается его уха, пуская мурашки, как самый губительный и быстродействующий яд, - потому что я хочу кончить из-за тебя, рено.       и его совершенно не волнует ущерб, который он нанес своим коленям, когда упал на них так тяжело и неосторожно — на нем нет антикайдзю костюма, чтобы посчитать его в процентах. ему вообще сейчас плевать на все, ичикаве рено. он жадно берет кафку в рот и смотрит вверх, прямо на него, а глаза его (мужчины, кайдзю, да как угодно) горят любовью и благодарностью. нет ничего губительнее, когда на тебя смотрят вот так в моменты уязвимости. ресницы рено вздрагивают, но он не зажмуривается, когда кафка кончает ему в рот — долго, много. он тянет его за волосы и грязной головкой члена трется об его лицо, делая из ичикавы рено полнейший беспорядок.       но лучше уж так, чем быть в порядке. нет, так гораздо, гораздо лучше.       - ну чего ты? иди ко мне, - кафка даже смущается немного того, с каким восхищением на него смотрит рено, но тот смущается как будто в ответ, потому что встать и поднять голову теперь ну совсем не может.       и ответить тоже.              - это только в костюме у меня один процент боевой мощности, - ичикава не из тех парней, что закатывают глаза на тупые шутки своего мужчины, но сейчас даже он еле сдерживается, потому что кафка еще и подмигивает так забавно. но потом, не изменяя себе, заботливо поднимает его на ноги и утыкает лицом в свою грудь. ходуном. боже, рено ведет из-за того, как он пахнет, как он без ума от него, как его легко выматывает любая физическая активность секс, но как же удивительно он в этом оказался хорош… этот дядька с пивным животом, который стал восьмой по счету угрозой для человечества.       - мы в чертовой библиотеке, хибино-семпай, - им уже давно бы отказаться от этих суффиксов, но, кажется, их это просто заводит, так что рено продолжает его так иногда называть, наслаждаясь их разницей в возрасте, - и я уже перешагнул отметку в двадцать процентов, так что в следующий раз я сам буду тебя мучить.       - когда успел?!       - я планирую дойти минимум до сорока…       тогда у кафки останется всего шестьдесят процентов выдержки, а этого очень мало.