Пирожное с заварным кремом

Дождь, кофе и шепот между строк Дождь в Токио начался внезапно, заставив прохожих искать укрытие. Сугуру Гето свернул под навес маленькой кофейни, стирая с лица капли воды. Он не планировал останавливаться, но влажный воздух и запах свежемолотых зерен заставили замедлить шаг. А внутри, у окна, уже сидел Он. Сатору Годжо, без своей привычной повязки, в простой черной футболке, смотрел, как капли стекают по стеклу. Напротив него лежал второй круассан, нетронутый, и стояла вторая чашка кофе, от которой еще поднимался легкий пар. Сугуру замер на пороге. Они не встречались несколько месяцев. Между ними всегда было слишком много несказанного, слишком много тока, который витал в воздухе каждый раз, когда они находились в одной комнате. Он уже хотел развернуться и уйти под дождь, но Сатору поднял взгляд. Его неземные синие глаза нашли Сугуру мгновенно, и в них не было ничего, кроме тихого, спокойного узнавания. — Я начал думать, что тебя сегодня штормом сдуло в океан, — сказал Сатору, и его голос прозвучал удивительно мягко. Он кивнул на пустой стул. — Кофе остынет. Сугуру вздохнул и подошел. Снял мокрый плащ, повесил на спинку стула. —Ты ждал? — спросил он, садясь. —Шестое чувство, — пожал плечами Сатору, отодвигая к нему круассан. — Оно сказало: «Купи два. Второй — для упрямца с вечно хмурыми бровями». Угадал? Сугуру не смог сдержать легкую улыбку. Он отломил кусочек выпечки. Она была идеальной: теплой, слоеной, с легкой горчинкой миндаля. — Ты никогда не угадываешь. Ты просто знаешь. Это нечестно. —А кто говорил, что я играю честно? — Сатору отхлебнул из своей чашки, наблюдая за ним. — Как ты? Обычный вопрос. Но в его устах он звучал как: «Как твоя душа? Не слишком ли она тяжела?» — Живу, — уклонился Сугуру, чувствуя, как тепло напитка разливается по телу. — Работа есть. А ты? Не надоело еще всех спасать в одиночку? — Ужасно надоело, — признался Сатору с преувеличенной тоской. — Мне нужен компаньон. Кто-то, кто не боится говорить мне, что я невыносим. И у кого хороший вкус в выпечке. Сугуру молчал, глядя в свою чашку. Дождь за окном создавал уютный, интимный мир, отделяющий их двоих от всего остального. — В этом городе стало тише, — вдруг сказал Сатору, перестав шутить. Его палец обвел край блюдца. — Но тишина бывает разной. Иногда она... зовет. Сугуру понял. Он тоже слышал этот зов. Зов грядущей бури. Той самой, имя которой — Сукуна. — Мы справимся, — пробормотал Сугуру, больше для себя. —«Мы»? — Сатору поднял бровь, и в его глазах вспыхнула искра той самой старой, дерзкой надежды. Сугуру встретил его взгляд. —Ты не можешь быть везде одновременно, Годжё. Кому-то нужно будет прикрывать твою спину. Как раньше. На мгновение в кофейне воцарилась тишина, нарушаемая только стуком дождя. И в этой тишине прозвучало что-то важное, что-то, что витало между ними все эти годы и наконец приземлилось. — Значит, ты вернешься? — спросил Сатору так тихо, что это было почти не слышно. Сугуру посмотрел на него — на сильнейшего, который в этот момент выглядел просто человеком, ждущим ответа. Ждущим разрешения снова надеяться. — Я и не уходил по-настоящему, — наконец сказал Сугуру. Он отпил кофе, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Просто... искал лучший кофе. А он, оказывается, здесь. Сатору рассмеялся. Настоящим, легким смехом, от которого теплело даже в этот промозглый день. Он протянул руку через стол и очень легко, почти невесомо, ткнул Сугуру в лоб. — Скучал, идиот. Сугуру не отстранился. Он лишь покачал головой. —Я тоже. По идиоту. Они допили кофе, пока дождь не превратился в моросящую изморось. Когда они вышли на улицу, уже стемнело, и фонари отражались в лужах, как сотни маленьких солнц. — Куда теперь? — спросил Сатору, засунув руки в карманы. —Пойдем куда-нибудь, — сказал Сугуру просто. И это значило всё. Пойдем. Вместе. Ненадолго отсрочив неизбежное. Создав еще одно воспоминание на черный день. И они пошли. Плечом к плечу, не касаясь друг друга, но чувствуя присутствие так остро, будто между ними была невидимая, прочная нить. Обещание. Что это не последний общий кофе. Что в грядущей битве они будут стоять спиной к спине. А высоко в небе, сквозь редеющие тучи, проглянула одна-единственная звезда. Яркая и упрямая. Как надежда.