Апатия.

Память легкости. Она приходит нечасто. Чаще — в полудреме, на грани забытья, когда боль усталости притупляется. Или в редкие моменты, когда запах старой пыли, металла и сосновой хвои странным образом смешивается в воздухе. Тогда Мукуро закрывает глаза, и тяжесть на миг становится призрачной, уступая место воспоминаниям. Детство. Лес. Тогда не было слова апатия. Было слово быстро. Быстрее всех. Быстрее Джунко, которая хохотала, пытаясь догнать ее меж вековых сосен их родового поместья где-то в глуши. Мукуро помнила это: ощущение земли под босыми пятками не как вязкой преграды, а как пружины. Воздух, разрезаемый телом, не как густой сироп, а как прохладный поток. Она взбиралась на деревья так легко, будто гравитация для нее была лишь слабой рекомендацией, а не законом. Листья хлестали по лицу, ветки цеплялись за простую хлопковую рубашку, но она не чувствовала усталости, только дикий, животный восторг от движения. А потом оборачивалась и видела Джунко. Сестра не бежала за ней наперегонки. Она шла, улыбаясь, трогая кору деревьев, поднимая с земли странные камни, срывая ягоды — изучая мир. И когда Мукуро, запыхавшаяся, но не уставшая, спускалась к ней, Джунко смотрела на нее не с завистью, а с восхищением. — Ты как ветер, Муку-нээ, — говорила она, и в ее голосе звучало что-то вроде научного интереса. — Быстрая, тихая. Ты почти не оставляешь следов в воздухе. Это так странно. Я люблю это. И Мукуро чувствовала не гордость, а смутное понимание: ее скорость, ее легкость — часть их общего странного мира. Джунко читала эмоции, как книгу. А она бегала быстрее лань. Это было просто фактом их существования. "Фенрир". До. Первые месяцы в лагере. Не лаборатория еще, а просто суровая тренировочная база для "особых" детей. Мукуро помнила полосу препятствий под ледяным дождем. Помнила, как ее тело слушалось безоговорочно. Каждый мускул отзывался на приказ мозга с идеальной точностью и нулевой задержкой. Она пробиралась под колючей проволокой, когда другие застревали. Взбиралась на отвесную стену, когда другие срывались. Бежала кросс с полной выкладкой, и ее дыхание оставалось ровным, а сердце билось спокойно и мощно, как мотор. Инструкторы смотрели на нее с холодным интересом. "Идеальные данные", — говорили они. "Природный солдат". Она слышала их шепот: "Нет страха усталости. Тело не знает отказа". Она и сама не знала. Отказ, усталость — это было что-то абстрактное, что случалось с другими. С долговязым парнем, который падал, выбившись из сил. С рыжим мальчишкой, у которого от напряжения шла носом кровь. Ее же тело было верным, послушным инструментом. И тогда, в этой послушности, таилась первая, неосознанная скука. Движение без усилия. Победа без борьбы. Это было... пусто. Как будто она читала книгу, уже зная каждую следующую строчку. Первая трещина. Она не помнила, когда именно появилось первое чувство тяжести. Это не был один момент. Это было похоже на постепенное затуманивание стекла. После особенно изнурительных, многосуточных учений, когда даже ее ресурсы были испытаны на прочность, она впервые ощутила, что подъем с койки требует волевого усилия. Не боли, нет. Просто... сопротивление. Как будто мотор, работавший всегда на идеальных оборотах, впервые дал легкую перебоину. В тот день она все еще была быстрее всех. Все еще выполнила норматив. Но внутри что-то щелкнуло. Она поймала на себе взгляд Джунко, которую привезли в лагерь позже, под видом "сестры для моральной поддержки". Джунко смотрела на нее не с восхищением, а с прищуром, с тем самым аналитическим блеском, который появлялся, когда она "пробовала" чью-то боль или страх. Но в тот момент страха не было. Было что-то другое. Предчувствие. — Ты сегодня двигаешься как будто сквозь воду, Муку-нээ, — сказала Джунко позже, когда они сидели в углу столовой. — Интересное ощущение. Не отчаяние еще. Но... напряжение. Новое для тебя. Мукуро тогда лишь пожала плечами. —Устала. Все устают. — Но ты — не "все", — тихо парировала Джунко, и в ее глазах мелькнула тень той самой боли, которая позже станет их постоянной спутницей. Провал в тяжесть. Потом были эксперименты. Инъекции. Стрессы. Тот самый "успешный проект" по доведению человеческой физиологии до "абсолютного" уровня. Именно тогда тяжесть обрушилась окончательно. Это было не постепенное затуманивание, а падение в глубокий колодец. Проснувшись однажды после серии особенно жестоких тестов, она поняла: мир изменился. Воздух стал плотным, как кисель. Собственные конечности превратились в чужеродные, неподъемные гири. Сделать шаг стало подвигом. Поднять руку — стратегической задачей. Именно в этот момент, в эту самую точку абсолютной потери, к ней прорвалась Джунко. Не физически. А тем, что Мукуро услышала ее голос где-то в глубине сознания, искаженный, но узнаваемый. Сквозь боль, сквозь химический туман, сквозь эту новую, ужасающую тяжесть, прорезались слова: —Держись. Я иду. Я заберу тебя. Это ненадолго. Это просто новый вид пытки. Я знаю все виды пыток. И эта — одна из худших. Поэтому ты должна выжить, чтобы я могла увидеть, как ты с ней справишься. Тогда, впервые за долгое время, Мукуро нашла в себе силы не просто лежать. Она нашла силы, чтобы захотеть. Захотеть снова услышать этот голос не сквозь кошмар. Захотеть увидеть это экспрессивное, живое лицо не на фотографии, украденной у охранника. Легкость была утеряна. Но появилась новая цель, новый двигатель: Джунко. И если для того, чтобы быть с ней, нужно было тащить это свинцовое тело через ад, то она его протащит. Сейчас. Отголоски. Теперь, в "Пик надежды", глядя на бегущих по полю одноклассников или на порхающую, как мотылек, во время упражнений Джунко, Мукуро иногда ловит себя на мысли: "Раньше я могла бы обогнать их всех. Раньше я могла бы быть с ней, а не просто наблюдать". Но это не ностальгия. Ностальгия — для тех, кто потерял что-то милое и безвозвратное. Утраченная легкость для Мукуро — как ампутированная конечность. Она помнит, как это было, но это воспоминание почти клиническое, лишенное тепла. Потому что та легкость была частью неведения. Частью того времени, когда она еще не до конца понимала, кто они такие, и что мир сделает с такими, как они. Теперь же она знала. И ее нынешняя тяжесть была платой за это знание. И за право оставаться с Джунко. А Джунко, ловя этот отрешенный взгляд, иногда подходит и просто кладет голову ей на колени, прерывая поток воспоминаний. —Не думай об этом, — шепчет она. — Ты сейчас здесь. И даже если твое тело тяжелое, твоя тень для меня легче воздуха. И она защищает меня лучше, чем любая скорость в мире. И в этот момент Мукуро понимает, что, возможно, никогда не вернет ту прежнюю, беспечную легкость. Но она обрела нечто иное. Глубину. Терпение. И тяжесть, которая делает каждый ее сознательный шаг к сестре не рефлексом, а выбором. А выбор, сделанный вопреки всему, как знала она и как чувствовала Джунко, всегда был сильнее простого дара скорости.