Два обещания

Когда Инк приходит в его дом и отказывается уходить, Дрим молчит. Это необычно, да; все же Инк крайне редко остается у него дома на любой срок дольше суток, а тут… занимает диван в гостиной уже неделю. И не просто спит там, а вообще не покидает это место. Инк. Остается на одном месте неделю. Неделю! Нелепица, верно? У Дрима есть вопросы. Много вопросов, но у него — у них — также есть негласные правила. Не переходить черту. Не лезть туда, куда не звали. Помогать, пока разрешают. Быть рядом, пока можно, и… не задавать ни одного вопроса. Покуда кто-то из них не расскажет все сам. Поэтому Дрим молчит, как научился молчать уже очень давно. И наблюдать. О, наблюдать он тоже научился. И подмечать… все. Инку не нужно, чтобы с ним говорили, не нужно, чтобы отношения с ним укладывались в созданные обществом рамки. Не нужно, потому что он никогда в эти рамки не убирался. Вот так вот. Инк бездушен и не способен чувствовать эмоции так, как другие. Наверно, «нормальные». Наверно, «обычные». Одушевленные. Все. Инк не как все. И даже не как сотни тысяч Флауи, Азриэлей, Гастеров и прочих странных сущностей. И даже не как амальгамы. И даже не как паразиты, питающиеся чужими эмоциями, нет. Инк — сложная в механизме оболочка, наполняемая искусственным нутром. Нутро тоже ненастоящее, а потому с Инком обычному человеку всегда — тоже — сложно. Невозможно. Никто бы не ужился с существом, не соответствующим никаким ожиданиям. Ни «привет», ни «пока», ни «спасибо». И не тогда, когда их следует говорить. И ничего, что показало бы, что вы для Инка хотя бы узнаваемы. Не друзья, не знакомые, не приятели, просто — узнаваемы. Хотя бы. Хотя бы массовка. И даже так… кто знает, вспомнит ли он о вас через десять минут. Дриму потребовалась вечность, чтобы в памяти Инка он стал кем-то «по умолчанию». Кем-то, кого Инк сможет вспомнить в любой момент. Звучит неплохо, правда? Звучит неправдоподобно. Все-таки Инк никогда и никого не запоминает. Так почему именно Дрим? Он может лишь предполагать. Думать, что все из-за времени, проведенном в какой-никакой, но близости — товарищеской, партнерской, рабочей. Деловой. Да, это время по ощущениям длилось бесконечность, а счет дням был давным-давно утрачен, и все же… И все же для Инка это пустяк. Для Инка бесконечность ничего не значит. Для Инка… и Дрим ничего не значил. А потом, после тринадцатой смерти на руках Дрима, Инк стал задерживать на нем взгляд. Что-то говорить. Приходить. Возвращаться. Всегда разным, всегда иным, но возвращаться. Искать его. Когда был переполнен краской, когда наоборот — опустошен… Когда был взвинчен садистским желто-красным весельем, когда был переполнен ядовито-зеленой желчью, когда наглотался синей горечи… и рыдал у его ног около двух часов… а затем ушел и пропал на полгода. До возвращения затаившегося где-то на отшибе мультивселенной Эррора, разорвавшего в один день половину существующих миров. Но это немного другая история… Почему к Дриму? А к кому еще? Если Инк и мог «приходить к кому-то», то только к нему — к всеобщему символу надежды, доброты, сострадания. К борцу за справедливость с многолетним стажем. К мессии, приносящему спасение от зла. К названному ангелу. К тому, к кому постоянно тянулись и тянутся чьи-то руки, чтобы найти покой. Только поэтому? Или еще потому, что именно Дрим прикрывал Инку спину бесчисленное множество раз? Потому, что тащил его за собой в любом случае, как бы бессмысленно это ни было? Потому, что обращался с ним, как с кем-то, к кому можно обратиться? Не считая его вещью или больным. Дрим просто видит его. И принимает таким, каким видит. И учится молчать, ждать и смотреть. Сейчас он смотрит на то, как Инк почему-то пытается прижиться в доме, не покидая его. Вообще, да. Даже на шаг. Что-то случилось, определенно. Дрим продолжает свою обычную жизнь: проверяет ловушки, расставленные для Найтмера, навещает Омега-таймлайн для поддержания в нем среднего уровня позитивной энергии, следит за новорожденными позитивными мирами, еще не закрепившимися в огромной мультивселенской системе… А затем возвращается домой и видит перевернутую вверх дном гостиную. И нетронутую посуду: Инк не ел. Дрим переодевается в домашнее, готовит еду, прячет часть в холодильник (Инк возьмет, если захочет), разливает по кружкам ароматный чай и относит одну из них новому соседу. Ставить ее приходится на подоконник из-за занятости всех других поверхностей холстами. И красками, и кистями, и разлитой водой. Диван тоже занят, только нотными листами. В них утопают флейта и скрипка. На полу виднеются горки карандашей и масляной пастели, которую зачем-то пытались погреть на индукционной плитке. (И как его дом еще цел?) Инк шустро малюет что-то на очередном холсте, заняв центр комнаты. Уже нарисованные картины окружают его со всех сторон стопками, виснут на стенах, почти добравшись до потолка. На Дрима он едва поворачивается, промахиваясь мимо него взглядом. Дрим молчит. Что-то удерживает его в гостиной, не давая вернуться на кухню. Он смотрит на проявляющуюся картину и снова видит забитую деталями постановку. Свободного места там практически нет, все сплошь заполнено объектами. До этого Дрим видел картину с полем, усыпанным цветами. Бесчисленным множеством цветов всех существующих оттенков. Дрим молчит даже тогда, когда Инк садится на пол и продолжает рисовать там. Прямо на паркете, за неимением уже места на холсте. Чай остывает. Дрим уходит, чтобы наконец поесть. А еще ему не мешало бы заполнить отчетность по новорожденным мирам… И отметить те ловушки, которые потеряли достаточный заряд магии. И добавить в список дел обновление защитных печатей на мирах в очереди. И сплести ловцы снов с внедренной в них позитивной энергетикой… Есть те, которые пора заменить. Отдыхать ему некогда. После приема пищи он успевает лишь выдохнуть перед тренировкой на заднем дворе. Тело не должно застаиваться. Затем бумажная работа. Перерыв на перекус и воду с лимоном и медом. На кухонном столе обнаруживается чашка с невыпитым чаем. Дриму остается лишь удивленно приподнять брови и отправить ее в раковину. Чтобы Инк и убрал за собой… Редкость. Дрим заглядывает в гостиную. Вечереет, и ее поглощает полумрак. Инк оказывается все еще сидящим на полу с запрокинутой на диван головой — он играет на флейте. Как будто после написания картины с наступлением ранних сумерек он был не в состоянии дойти до выключателя и взялся за близлежащий инструмент, дабы занять руки. — Свет? — негромко спрашивает Дрим, не боясь сбить мелодию. Инк отрывается от флейты. — Ты куда? — он оборачивается, смотря прямо на него. Дрима примагничивают его разноцветные глаза. В который раз… — Плести ловцы. — Я с тобой. — Инк поднимается, не ожидая ответа и не выпуская из рук флейту. Он подходит ближе к Дриму, останавливаясь совсем рядом, сбоку. Его лицо облизывает верхний свет из коридора. Символы в глазах меняют при моргании форму и цвет. Желтое солнце и голубое облако. Снова моргание, теперь — синяя звезда и оранжевый огонь. Однажды Дрим видел там распустившийся фиолетовый цветок и капли дождя. Он приходит в себя, сбрасывая налипшее наваждение только после подзатянувшейся паузы. Инк хочет пойти с ним? Почему? Дрим не слышит, как тот дышит, хоть и стоит от него на длине, равной половине руки. Так близко… — Хорошо… Дрим не включает в своей комнате верхний свет, оставляя лишь лампу на столе. Почему-то сейчас яркое освещение кажется лишним и каким-то… выжигающим. Секретам, тайнам и недомолвкам необходимо место, куда можно спрятаться — и для этого лучше всего подойдут темные углы. Зрение он все равно не испортит. Не получится. Из выдвижных шкафчиков достаются материалы и напитанные положительной энергетикой бусины. Инк усаживается на пол у кровати, как сидел в гостиной у дивана, и вновь прикладывается к флейте, как только Дрим берет в руки первую круговую основу. Так уж получается, что Инк сидит лицом к Дриму, которому лишь боковым зрением видна его сгорбившаяся фигура. Фигурка. Инк такой маленький, меньше любого Санса, встреченного Дримом на просторах мультивселенной. Почему Инк пошел за ним, почему не остался в гостиной? Дрим умело плетет звездный узор, нанизывая на веревочку блестящие бусины. Почему? На потолке едва заметно горят люминесцентные наклейки в форме звезд, доработанные магией. Им не нужны ни солнечные лучи, ни полная темнота, чтобы светиться. Дрим любит звезды. Их в его доме много: на кружках, на тарелках, на коврах, на стенах, на полках, на потолке. Ему стоило бы любить солнце, да, но он не любит. Солнце для него слишком горячее и яркое, слишком… тяжелое. Звезды любить легче, потому что они далеко. Мелодия Инка уносит его к звездам. Руки двигаются сами, автоматически, а мысли блуждают где-то далеко и в то же время совсем рядом. На расстоянии, равным длине от локтя до кончика среднего пальца. На расстоянии от стула до кровати. Дрим скашивает взгляд — у Инка прикрыты глаза — и возвращается к ловцу снов. Третьему за вечер. Нужно успеть сделать хотя бы четыре. С последним ловцом замолкает и мелодия. Дрим убирает со стола остатки материалов (а вот бусин совсем не осталось) и поворачивается к затихшему Инку. Тот смотрит на него в ответ, будто ждет каких-то слов. — Я буду ложиться спать, — говорит Дрим, словно больше для себя, чем для него. «Ты останешься со мной?» — отдается эхом где-то в сознании. — Я с тобой, — слышится такая же фраза, съеденная тишиной. Словно сказанная для себя, а не для Дрима. Если Дрим и удивлен, то его привыкшее к спокойствию лицо не показывает этого. Он кивает, давая знать, что услышал Инка, и уходит в ванную комнату. Смыть дневную грязь, почистить зубы. Подумать. Посмотреть на себя в зеркало. Снова подумать… Почему Инк решил?.. Да разве Дрим хоть когда-нибудь знал ответ? Знал. Нельзя себя обманывать. Он знал. Знал Инка больше, чем кто-либо еще. Он знал… А в этот раз? Он знает? Догадывается? Что-то случилось. Что-то выбило Инка из колеи. Настолько, что тот схватился за Дрима так, как хватаются только мертвые. Без возможности разжать руку из-за стадии трупного окоченения. Что-то правда случилось? Инк обнаруживается поджавшим ноги и лежащим поверх одеяла. На нем только майка, и он отвернут к окну. Он не пойдет в ванную и не станет чистить зубы. Ему все равно. Дрим раздевается и залезает под свежевыстиранное одеяло, вдыхая его приятный аромат. Чистое постельное белье, заправленное с утра, — нет ничего лучше. Инк не шевелится, будто бы уже уснул. Его грудная клетка едва-едва колышется, создавая впечатление существа, находящегося на грани жизни и смерти. Как и всегда. Дрим понимает, что не сводит с его спины взгляда. Минуту? Пять? Пятнадцать? Сколько? Нижние позвонки Инка оголены: задралась майка. Он замерзнет, думает Дрим, непроизвольно протягивая к ней руку. Он в состоянии укрыться одеялом и сам, продолжает Дрим, отчего-то дрогнувшими пальцами стягивая несчастную майку к тазу. Ему не нужна твоя забота, завершает Дрим, долгую секунду не желая отнимать застывшую руку. А что он может с этим поделать? Если он хочет… Инк плавно переворачивается на спину, застигая Дрима врасплох совсем не сонными глазами. Широко открытыми и бездонными. Рука Дрима, так и не отнятая, смещается ему на живот. Где-то зажигается уголек. Небольшой, слабый, тлеющий. Но до чего теплый… Где-то внутри, где-то на уровне сердца. Дрим замирает, а с ним замирает и уголек. Это было слишком? Когда Инк безмолвно накрывает его руку своей и закрывает глаза, уголек превращается в пламя, распространяющееся по всему телу. Дрима бросает в жар, но он тоже молчит. Так принято. Они друг с другом молчат, и это нормально. Не нормальны сейчас только их соединенные руки, ничуть не смущающие отходящего ко сну Инка. Почему? Инк не из тех, кто нуждается в прикосновениях. Инк не тот, кто обнимается при встречах или пожимает при приветствии руки. Инку не требуется чужое тепло. Инк практически не пьет розовый цвет. Тогда почему?.. Тогда почему он разрешает Дриму переплести с ним пальцы и сделать вид, будто так было всегда? Без обсуждений, без предпосылок, без какого-либо внятного начала. Будто так и должно быть. А может, начало было, но Дрим его не заметил? Проглядел? Упустил? Когда это случилось? Он мог сколько угодно считать, что знает Инка лучше всех, но так ли оно было на самом деле? И что тогда? Тогда… В чем причина? Дриму удается уснуть ближе к полуночи, не меняя позы.

***

На следующий день у Дрима также полно дел. Он должен рано встать и отнести ловцы снов в Омега-тамлайн, как и обещал. Он должен размяться на заднем дворе, принять холодный душ и приступить к своим обязанностям, но после пробуждения его выдрессированное годами тело почему-то отказывается подниматься. Ах. Он так редко видит спящего Инка. Безмятежно спящего Инка с вновь задравшейся майкой, нижнюю половину которого кое-как прикрывает одеяло. Каким-то образом он все же оказался ночью под ним, пусть и извернулся весь, как ящерица. Их руки больше не соединены. Дрим приподнимается на локте, чтобы нависнуть сверху. Черты лица Инка расслаблены, дыхание более отчетливо, чем при бодрствовании. Дрим касается его лба тыльной стороной ладони. Он теплый. Он живой. Он близко. В одной кровати. Под одним одеялом. Дрим мог бы передвинуть ногу чуть вперед и упереться в него… Да, точно. Работа ждет.

***

Домой он возвращается после обеда. Инк обнаруживается в заваленной картинами гостиной на полюбившемся ему диване перед бурчащим телевизором, которого тут никогда не было. Ну, с приходом Инка стоит ожидать и слона в прихожей, поэтому Дрим не удивлен. Инк менял по своей прихоти в доме и другие вещи, появление телевизора — не переделка всего гардероба Дрима, все же. Не шокирующее событие. Вот если бы Инк добавил второй этаж… Или пожелал бы, чтобы вместо нормального пола образовался бассейн… На мольберте за телевизором стоит белый холст, содержащий только одно гигантское слово: «Инк», написанное черным (чернилами?). Все. Шум телевизионной программы перебивает взъерошившиеся мысли Дрима. Что это такое? Что это значит? Зачем это? В чем смысл? Почему ему так громко нужно заявить о себе? Дрим присаживается к Инку на диван. Тот поворачивает голову. — Ты пришел? — голоса почти не слышно, но Дрим умеет читать по губам. Он кивает. Он пришел. Он здесь. — Посиди со мной, — шевелятся губы Инка, беззвучно складывая слова. В его глазах какая-то непонятная усталость. Или опустошенность. Ночью они казались бездонными. — Хорошо, — вновь кивает Дрим. Инк отворачивается обратно к телевизору. Там идет одно из конвейерных шоу Меттатона здешнего мира. Антенна, судя по всему, ловит только местный сигнал. Дриму стоило бы поесть, отдохнуть и приступить к тренировкам, но теперь он не может. Теперь он в плену зашторенной разгромленной гостиной, испачканного дивана, громкого телевизора и своего соседа, который поджимает ноги к подбородку и горбится. Снова. Ладно, возможно Дрим и позволит себе расслабиться на часок. Да, модное шоу о песенных состязаниях не в его фаворитах, но что поделать… Чего не сделаешь ради тех, кого… Дрим моргает. Инк берет его за руку. Снова. Совпадение? Случайность? Закономерность? Дрим моргает еще раз и натыкается на пристальный взгляд Инка. Тот чуть сильнее сжимает его руку. Стены гостиной начинают размываться. — Ты можешь… — безмолвное шевеление губ, — обнять меня? Дрим подается вперед — не тормозя, не думая, не отвечая за свои действия, — и заключает мгновенно обмякшего Инка в объятья, нежнее кольца ангельских крыльев. Дрим не удивился бы сейчас ножу в спину, это было бы не так абсурдно, как нынешнее положение. Это было бы предсказуемее. Как слон в прихожей. Всего лишь слон в прихожей… Всего лишь нож. Но Инк, который так льнет к нему, касаясь щекой щеки… Почему?.. Что случилось? Дриму запрещено спрашивать. Инк наваливается на него всем своим весом, и Дриму приходится отклониться назад, а затем и вовсе лечь, аккуратно укладывая того на себе. Он не хочет знать, какое у него в данную минуту лицо. Он надеется, что бесстрастное. Он очень надеется, но чувствует предательский румянец, обжигающий шею. Им удается удобно улечься на не слишком-то широком диване, переплетясь всеми конечностями. Инк закидывает на него ногу и обхватывает торс, словно коала ветку. Его нос утыкается Дриму в несчастную шею. Шоу на экране уже никого не интересует. Поддаваясь внутреннему порыву, не переваривший до конца ситуацию Дрим начинает поглаживать Инка по предплечью. Потому что ему кажется, будто это отвлекает Инка от всего, что творится у него в голове. Чтобы там ни творилось. А там… определенно что-то есть. Что-то мрачное. Дрим поглаживает его совсем невесомо, на грани щекотки. Сначала по плечам, затем по голове и спине. В какой-то момент он почти дотягивается до его бедра, но одергивает себя и возвращается к чужим рукам. Все это двусмысленно, но не Дрим будет тем, кто пересечет черту. Инк лежит неподвижно с закрытыми глазами, лишь изредка подергиваясь, когда ему становится или слишком щекотно, или слишком хорошо. Дрим и не представлял, насколько у Инка чувствительные кости. Теперь он надеется, что Инку нет дела до его участившегося ритма сердца. Если тот, конечно, это слышит. Спустя час (или больше, куда больше) первая развлекательная программа сменяется второй, третьей, а Дрим все не встает и не идет на кухню. Не собирается тренироваться. Не собирается никуда. Стены гостиной окончательно расщепляются в пространстве. Теперь нет ничего, кроме дивана, Инка и смотрящего в пустоту Дрима. Здесь замыкается вселенная. Тут нет хода времени. Есть только они. Инк пребывает в полудреме, а Дриму достаточно иметь возможность обнимать его столько, сколько захочется. Спят они этой ночью в гостиной.

***

— Как насчет дружеского спарринга? — спрашивает Дрим, намереваясь наверстать упущенное вчера. Инк кивает, принимая приглашение, и следует за ним на задний двор, взмахом руки меняя на себе одежду. Дрим переоделся заранее. Они встают друг напротив друга, занимая боевые стойки. На улице царит лето, и солнце немилосердно слепит глаза, сияя прямо на верхушке безоблачного небосвода. Дрим выставляет вперед блеснувший в солнечных лучах меч — так банально, правда? так по-геройски безыдейно, — а Инк формирует из чернильной магии шест. Свою длинную кисть он не использует и вообще, кажется, где-то забыл, прежде чем поселиться в доме у Дрима. Тот не видел ее с тех самых пор. Подозрительно ли это? Еще как. Дрим срывается с места первым, намереваясь сократить дистанцию как можно скорее. План прост: подлезть в зону, где шест Инка станет тому обузой. То есть, чем ближе, тем лучше. Инк реагирует на его выпад размашистым круговым движением, вынуждая Дрима отступить, и парирует одним концом удар меча. Дрим уходит вбок, а затем обманным маневром старается обойти спарринг-партнера, но, вот беда, Инк знает его как облупленного. Хуже того — Инк знает его фактически так же, как знает себя Дрим. Они слишком долго состояли в боевом тандеме и волей-неволей выучили все уловки друг друга. Инку везет в спарринге больше, потому что им были выбраны другие оружие и стиль боя. Дриму же не везет совсем: Инк блокирует любые его попытки подобраться вплотную, идеально следуя за его движениями. Почти как в танце. Удача заканчивается на прищуре глаз от палящего солнца, где Инк слишком шустро орудует шестом и попадает им Дриму под подбородок. Спарринг окончен. Остается только отдышаться. Дрим вытирает со лба капли пота и убирает меч в ножны. Инк рассеивает шест. — Спасибо, — благодарит на выдохе Дрим. — Это было красиво. Инк молчит пару долгих секунд, прежде чем ответить. И вот какая незадача, говорит он совсем не то, чего стоило бы ожидать… — Ты тоже, — произносит он так, будто все так и должно быть. — Ты тоже красивый. У Дрима вновь заходится в сладкой истоме сердце. Он уже чувствует, как быстро загораются его щеки и шея. И вовсе не из-за жары. Слова застревают комом в горле. А что тут скажешь? Спасибо? Ты прекрасен, мысленно парирует Дрим. Пока еще мысленно. — Стоит принять ванну, — бормочет он, меняя тему. Инк смотрит прямо на него. — Я с тобой. — Со мной?.. — переспрашивает Дрим с идиотским видом, упустив значение только что сброшенной Инком бомбы. Он ведь правильно расслышал?.. — С тобой, — повторяет Инк, не уводя взгляд. — Ты пойдешь первым или я?.. — еще старается балансировать над пропастью Дрим. Но Инк мгновенно толкает его туда. — Мы пойдем вместе. Хочу с тобой. — Принять со мной ванну? — Да. Больше спрашивать не имеет смысла. — Хорошо… — и это все, что Дрим в состоянии произнести.

***

Стоя и набирая горячую ванну, Дрим крутит в голове множество бесформенных мыслей, не приводящих в итоге ни к чему целому. Постоянный вопрос «почему» начинает застревать в горле вставшей поперек костью. Ха-ха… Инк тянется к нему. Почему? Глоток. Потому что Дрим — самый близкий для него монстр. Почему? Глоток. Потому что Дрим был рядом с ним всегда. Почему? Глоток. Потому что… Дрим отщелкивает крышечку геля для душа с ароматом груши и выливает добрую половину содержимого под струю воды. Они оба тянутся друг к другу. Пора это признать. Дрим надеется, что пены образуется столько, что он сможет в ней без проблем утонуть. Или спрятаться. Или задохнуться. Одно из трех. Ну, самоуничтожиться. Ах, наверное, его шея снова горит. Ему на плечо кладется чья-то рука, и напряженный до этого Дрим крупно вздрагивает, едва не отшатываясь в сторону. — Можно залезать? — интересуется Инк, бесшумно появляясь из-за его спины. Он полностью голый. Он полностью прекрасен. Дрим поспешно отводит забегавший по чужому телу взгляд. — Можно… — и поворачивает краны, перекрывая воду. Зря. Накрывшая ванную комнату тишина долбится в уши участившимся сердечным ритмом, и Дриму очень хочется включить воду обратно, чтобы слышать хоть что-то постороннее. Но теперь в ней есть лишь лопанье пузырей, короткие всплески от усаживающегося в ванну Инка и шуршание одежды, стесненно стягивающего ее Дрима. Его руки в который раз дрожат, когда он складывает одежду на стиральную машинку и поворачивается лицом к смотрящему на него нечитаемым взглядом Инку. Его руки, которые в бою всегда непоколебимее горной твердыни — и дрожат. С ними дрожит его душа. Как в тумане Дрим погружается в исходящую паром воду напротив Инка, стараясь удержать какую-никакую, но дистанцию. Зачем?.. Их ноги касаются друг друга. Зачем он пытается игнорировать уже упомянутого слона, но теперь в ванной комнате? Назад дороги нет. Он должен перестать делать вид, будто продолжает контролировать ситуацию. Будто он все еще наблюдатель. Раздается очередной плеск: Инк подбирается к нему ближе (Дриму приходится раздвинуть ноги), разворачивается и придвигается спиной, ложась на него. У Дрима перехватывает дыхание. Его руки скованно обхватывают чужую талию. Его щека кладется на голову Инку. (Его губы должны поцеловать ее в затылок.) Он не контролирует ситуацию. Инк полностью доверяется Дриму, принимая объятия. Дрим выдыхает. Это похоже на принесший крайне необходимое спокойствие штиль. Все хорошо. Инк не против такой близости. Более того — Инк сам ее ищет. Все хорошо. Другой вопрос… Почему? Они сидят так — молча — до тех пор, пока вода не остывает. Спустив ее, Дрим ополаскивает Инка из душевой лейки, и тот уходит, обернувшись широким полотенцем. Дриму не удается отдышаться: теперь они пахнут одинаково.

***

А, вот и оно. Инк передознулся цветом. Дрим едва переступает порог дома, как сталкивается с треснутым зеркалом в прихожей. Дальше не лучше. Перевернутая и сломанная мебель в комнатах, разбитая посуда на кухне, выброшенные и порванные вещи из ящиков. Полнейший хаос. Не тронуты одни картины. Передозировка красным? Стоит Дриму зайти к себе в комнату, как Инк, до этого пинавший подушку на полу, налетает на него и хватает за руки. Сильно. Больно. Дрим морщится. В глазах Инка сплошь красные символы, а значит Дрим прав — его сосед превысил стандартную дозу краски. — Я злюсь, — рыча, сообщает Инк, как будто для Дрима необходимо озвучить этот факт вслух. — Почему? — Дрим спрашивает только потому, что Инк начинает диалог первым. Обычно он не выясняет причину передоза. Ему об этом знать не стоит. Вот и сейчас Инк молчит, продолжая до неприятного хруста сжимать запястья Дрима. Позже там расплывутся синяки. В этой ситуации радует лишь шаг Инка ему навстречу. Он сказал хоть что-то, связанное с ним и с обстановкой в доме. Он злится. И предупреждает об этом Дрима. Этакая своеобразная забота от бездушного существа. — Потому что… — неожиданно говорит Инк, — этой краски у меня больше всего. Ее нужно потратить. Хорошее объяснение, думает Дрим, кивая на ответ Инка. Тот продолжает: — Извини за… дом, — он выдавливает слова так злобно, словно Дрим сам виноват в произошедшем. — Потом исправлю. Дрим вновь кивает, мол, ничего страшного. Все можно исправить. — Мне уйти? — Дрим не знает, сколько краски выпил Инк. Иногда стоит переждать бурю, а не бросаться в ее эпицентр. Не то чтобы он был против последнего. — Нет! — излишне резко возражает Инк и силой отталкивает Дрима к стене. Тому не остается ничего другого, кроме как вжаться в нее, будучи крепко скованным руками Инка. — Не уходи. На мгновение красный в его глазах перебивает розовый. А затем еще раз и еще, как паттерн. Как сердечный ритм. Багряный закат; розовый ковер в крови (на нем произошло убийство); подстреленный фламинго; суицид в ванной с лепестками роз — Дрим ищет сравнения творящемуся напротив безумию. Инк прижимается к нему всем телом, и по Дриму пробегает дрожь не то предвкушения, не то слабости. Лицо Инка так близко, что он ощущает на себе его дыхание — теперь четкое и глубокое. — Извини… — выдыхает Инк, — и за… это… — а затем звезда коллапсирует. И случается взрыв сверхновой. И Дрима целуют. Агрессивно, немного отчаянно, глубоко. С неутихающим рычанием. Неумело. Смазано, но чувственно. У Дрима пропадает из-под ног пол и земля, и камень, и рудные породы, и ядро планеты. Пропадает все. И бесконечность, и ожидание, и мысли, и сам Дрим. Остается притяжение атомов. Дрим подается корпусом вперед, не имея возможности схватить Инка скованными руками, и перетягивает ведение поцелуя на себя, замедляя его. Инк недовольно, но соблазнительно мычит, сдаваясь. В его прикрытых глазах застывает розовый кварц. Их языки опять встречаются, и у Дрима закатываются глаза от накатывающегося волнами удовольствия. Ему кажется, будто он в эту минуту светится изнутри золотым — своим пылающим смущением и одновременно с ним идиотской эйфорией. Если одна звезда исчезла, то он станет новой. И поглотит самый близкий к себе объект. Он не может остановится его целовать. Просто не может. Если бы Инк был восприимчив к его ауре — слег бы в ту же секунду в дофаминовую кому. Дрим смотрел и наблюдал слишком долго. Вечность — это слишком. Даже для такого, как он. И пусть причиной для первого шага Инка стало хоть обрушение небес — Дриму наплевать. В данный момент, здесь и сейчас он чересчур пьян от собственных эмоций, которые держал и растил в себе, подобно драгоценным кристаллам, уж очень… долго. Так долго, что, возможно, сошел с ума? Они меняются местами: Дрим прижимает расслабленного Инка к стене, поддерживая его пальцами за подбородок. От его губ он спускается к шее, присасываясь к ней, хищник, почуявший бьющуюся жилку в уязвимом месте. Он должен быть агнцем. Он приказывает себе вновь замедлиться (пускай его неуверенные руки уже бессовестно лезут ниже), смакуя мгновения доступности Инка, чье выражение лица душит в Дриме последний зов рациональности. Инк сам потянулся к нему. Дрим не в состоянии его оттолкнуть. Никогда не был. От очередного поцелуя покрытый румянцем, разгоряченный Инк выгибается и тихо стонет, сминая на Дриме плащ. Тот, проникший руками под его одежду и исследующий изящные изгибы тела, застывает на секунду, будто прошибленный током. Его магия в тазу заводится от отзывчивости Инка все больше и больше, неумолимо подчиняя себе все рабочие процессы в организме, заставляя магию гудеть от мощного желания. Дрим взял бы его стоя прямо здесь, у стены. Он… Его сформировавшийся член болезненно стягивают штаны. Дрим несдержанно стонет в ответ, когда ладонь Инка опускается ему на возникший стояк. Стыдно. Душно. Тесно. Он толкается навстречу, шипя от полученного наслаждение, когда происходит любое, малейшее трение. Инк крадет его случайные, не удержанные в себе выдохи ртом, возвращая обратно от шеи к губам, и Дрим только за. Ласки у паха становятся все настойчивее, все невыносимее… Все неправильно. Все не так… Он должен целовать его стопы и кисти рук, облизывать пальцы и лопатки, нежить в собственных объятьях, а не тереться об него, как дикое животное. Он должен молиться у его ног. Дриму удается запечатлеть на чужой щеке бархатный поцелуй, прежде чем Инк смещается ниже и берется за его штаны, резко стаскивая их. Инк стоит перед ним на коленях. Все не так… Он спятил. Точно. Дрима хватает лишь на то, чтобы упереться обеими руками в стену и прикусить губу перед тем, как его член засосут горячим ртом. — Мгх… — ему едва удается сдержаться и не кончить в ту же секунду. Видеть настолько открытого, распаленного и раскрасневшегося Инка под собой — выше его сил. Активные и старательные движения языка по его почти готовому члену — выше его сил. — Инк… — зовет Дрим без особой надежды, — я могу… Я на грани… Он был на грани с той самой минуты, как они впервые поцеловались. То, что происходит сейчас — изощренная пытка. — Инк!.. — Дрим дергается, предупредительно отстраняясь, но Инк следует за ним, и случается это. Он кончает ему на лицо. О, боги… Только-только переживший оргазм Дрим на подкосившихся ногах падает вниз, шустрыми махами убирая свою магию с его лба и щек, и всего остального… Инк щурится, послушно давая себя вытереть. Это так интимно, кажется сгорающему в собственных чувствах Дриму. Так… безумно. Инк перехватывает его ладонь, останавливая. — Я хочу тебя там, — он указательно кивает на разворошенную кровать. — Позволишь? Дрим позволит. Дрим сам поведет его туда, поможет раздеться, прерываясь на метящие поцелуи на постепенно оголяющихся частях тела Инка. Дрим хочет его не меньше, благо высокая выносливость позволяет многое, но на данный момент очевидно, что ведет Инк — неопытный, а потому преисполненный тягой к познанию. Дрим уступает. Ему даже не нужно дополнительных прелюдий — он мокрый после оргазма. Когда Инк приставляет к нему свой член, Дрим готов вобрать его в себя сам, измученный жаждой наполненности. Он глухо мычит, предвкушая, как эта влажная головка растянет его, даруя ощущение полного растворения в сокровенном моменте объединения их тел. К его сожалению, Инк никуда не торопится, неспешно потираясь об него и, судя по всему, ловя с этого какой-то извращенный кайф. — И-инк… — просяще тянет Дрим, томясь от ожидания. Он тянется к вновь вставшему члену, надеясь удовлетворить себя хотя бы руками, но Инк зажимает их своими, запрещая дальнейший ход. Дрим разочарованно мычит, поводя бедрами. Теплая головка в опасной близости от чувствительного местечка изводит его похлеще самой сложной проверки на выдержку. Ему везет: Инк заканчивает играться и немного входит внутрь, издавая блаженный стон. Дрим вторит ему, не смея закрывать глаза, как бы не велик был соблазн. Он обязан видеть все. Он обязан все запомнить. Из-под ладоней Инка расползаются по простыням розовые цветы — творческое выражение обуявшей его страсти. Дрим, занятый концентрацией на обуревающих его эмоциях, безучастно подмечает, что те с их заостренными лепестками имеют форму звезд. Они среди цветочного звездного неба. Инк находит удобный для себя темп, и Дриму остается полностью принимать его, тлея, как плачущая воском свеча. Каждый толчок — что-то дикое, древнее, что-то выше и вместе с тем ниже его чувств; что-то распирающее, точно ломающие старый горшок крепкие корни. Они меняют позу — Дрим садится на него сверху и перетягивает роль ведущего на себя. Теперь он задает темп и теперь ему позволено все. Он надеется, что его выражение лица в эти минуты не слишком голодное. Между чистейшим наслаждением и поиском разрядки, Дрим щекочет грудную клетку Инка поверхностными поцелуями, показывая, как ему сейчас того не хватает. Даже так, даже объединившись телами, даже сплетясь пальцами, даже «слившись душами», — ему сейчас мало. Инк в цветочном небе похож на тонкой работы и высокого мастерства картину. Инк, покрывшийся капельками пота, ускорившийся, надежно держащий его за бедра и приближающийся к оргазму, похож на демона-искусителя. Инк, кончивший прямо в него, заполнивший горячей магией, тяжело дышащий, трепетно смотрящий, похож на ожившую фантазию. Куда смелее той, которую Дрим когда-то себе представлял. Ощущение чужой магии в себе будоражит до дурости. Это безрассудно, но все-таки не опасно: с бездушным невозможно завести детей. Не сказать, чтобы Дрим в принципе когда-то это планировал, ему ведь совсем не до счастливого отцовства с тем ворохом обязанностей, который его постоянно преследует. По крайней мере, не в ближайшем будущем. Дрим ложится рядом с Инком, укладываясь на его руке. Инк прижимается к нему щекой. — Ты напоминаешь мне сахарную фигурку, — шепчет он, закрыв глаза. — Боюсь прикоснуться: ты растаешь. Я хотел бы рисовать тебя снова и снова, но, кажется, сколько попыток бы ни сделал — не передал бы твоей красоты. Я пытался… и уничтожил все полотна, которые испортил. Ничего не получилось… Сахарная фигурка, повторяет про себя Дрим, обнимая Инка. — Не могу поверить, что ты называешь меня красивым… — говорит он вслух. — Всегда тебя таким считал. С первого дня знакомства, возможно?.. Я его практически не помню, но точно знаю — красивым ты был всегда. Я это видел. Вижу… Он меня видел, в мыслях повторяет Дрим заезженной пластинкой. Ты мне нравишься, так и норовит соскочить с языка, но Дрим его прикусывает. Одна разделенная вместе кровать ничего не значит. Точно не для них, не для их ситуации. Точно не для Инка. Пусть Дрим красивый, пусть он привлекает Инка как партнер и как друг, пусть они готовы вылизать друг другу глотки, вот только о такой вещи, как любовь (в ее истинном значении) речи идти не может. Дрим поверит в то, что он служит Инку музой; в то, что Инка он заводит; в то, что для Инка он «дом», где есть защита; но в то, что его тайные надежды и скрытые мечты встретят взаимность… Ту, которая будет ровно такой же, как его… Нет. Ни за что. Он слишком хорошо знает Инка. И слишком хорошо знает, какова бездушность. Поэтому Дриму хватит его неравнодушия. С головой. Чтобы в нем утопиться.

***

С открытием такого явления, как активная половая жизнь, дни Дрима становятся разнообразнее. И жарче, это верно. Инку нравится нападать на него, когда он этого совсем не ожидает, в местах, вроде бы не пригодных для дела (кухня, ванная, терраса), а еще по-всякому дразнить, наблюдая за его реакцией. Кто бы мог подумать, что Инк в сексе тот еще хулиган. И не важно, на какой тот позиции — сверху или снизу, — он найдет момент для сбивания Дрима с толку. Тот минет в самом начале — один из таких моментов. Инк исследователь, и это заметно. Узнавать новое для него невероятно важно, и Дрим поддерживает его тягу к познанию в полноту своих возможностей. Даже если это значит просыпаться от того, что кто-то с утра привел твой член в боевую готовность, иметь этого кого-то потом на шатающейся стиралке и держаться за балку на открытой террасе, сотрясаясь от интенсивных толчков сзади. Что бы это ни значило. Дом полнится новым декором. Инка подхватывает поток вдохновения создавать приятные глазу мелочи, вроде рамок с фотографиями, этажерок с растениями и полок с фигурками. Плюшевые игрушки, подставки, светильники, зеркала — все множится с каждым приходом Дрима. Звезд на потолке становится больше. Эмоций, запертых в этих помещениях, становится больше. Совместных воспоминаний… больше. По какой-то причине не имея возможности выйти, Инк выплескивает застоявшуюся энергию в ограниченном пространстве. Дрим знает, оно душит его, но не понимает, как это исправить, как вмешаться. И нужно ли. — Почему ты боишься моего исчезновения? — спрашивает он, когда кажется, будто вопрос безопасен. Они жарят зефир на палочках прямо перед домом. Стоит глубокая ночь; пасмурное небо, до этого низко нависавшее над лесом, Инк стирает быстрым движением руки, проводя вместо него дорогу из белоснежных звезд. Может быть, это кто-то заметил. Может быть, им обоим все равно. Так Дрим узнает, что Инк обожает зефир и готов есть его пачками. И заменить им любые другие приемы пищи. Это мило. Дрим, не являясь фанатом сладкого, отдает ему свой поджаренный зефир, а сам долго жует тот, который поджарил себе первым, чтобы у Инка не появилось желание отказаться. Инк застывает, глядя в костер. Его палочка наклоняется к пламени слишком близко — еще немного и обгорит. — Потому что… тогда у меня совсем никого не останется. Что-то почти незаметно покалывает у Дрима в груди. Сочувствие? Растерянность? Он и не догадывался, как сильно Инку может хотеться близости. Инку, который постоянно был сам по себе. Долгие годы… А теперь? Что изменилось теперь? Инк чувствует себя одиноко? Почему? Дрим видит, как Инк потребляет розовый в немереных количествах, в каких не потреблял на всей памяти Дрима. Это объясняет и его страсть к сексу, и неожиданную нежность, и внимание с его стороны, и романтический интерес. Но… опять же, почему? Дрим догадывается. Он не дурак. Но догадываться и знать наверняка — разные вещи. И пока он не знает наверняка, он будет молчать, наблюдать, не лезть. Как делал всегда. Готовить на двоих три приема пищи, мыть Инка по вечерам, надевать ту одежду, которую тот создал ему в подарок, смотреть вместе телевизор и опаздывать на встречи с Кор, едва выпутываясь из прочного кольца рук своего капризного соседа. Любовника — отныне и до каких пор? На встречах Кор спрашивает, где Инк. Дрим отвечает, что под его присмотром. Кор закономерно высчитывает риски существования мультивселенной без участия ее непосредственного ядра и уточняет, как долго это будет продолжаться. Дрим отвечает, что честно не знает. Кор заостряет внимание на отсутствии появления новых миров, и Дрим кивает, сохраняя эту тему для разговора с Инком. Нулевые показатели новорожденных миров — это не шутка. И Инк должен знать, что происходит. Миры перестают появляться с того момента… как Инк занял диван в гостиной. Полтора месяца назад. Для паузы в изменениях мультивселенной это чересчур большой промежуток. Она меняется (менялась) постоянно, пусть и не слишком заметно для обычного ее жителя. Какие-то миры появлялись всего на день, пропадая на следующий, какие-то держались неделю, какие-то месяцы. Неизменным всегда оставалась частота возникновения этих миров. Пауза в полтора месяца? Невозможно. Некоторым мирам не обязательна помощь Инка для проявки на карте мультивселенной, поэтому его отсутствие не должно сказываться на регулярности их рождения. Во всяком случае, не настолько сильно. Но сказывается. И после слов Кор несобранная мозаика в голове Дрима постепенно начинает складываться.

***

Проходит еще месяц, и ослепленный, повязанный созданным раем Дрим чувствует тревогу. В мультивселенной как-то... тихо. В ней было относительно тихо с этапа успокоения и отхода Эррора от разрушения всего и вся, но сейчас повисшее затишье походит на характерное время перед бурей. Не появляется ни одного нового мира. Не пропадает ни одного старого. Настоящая консервация. Кор задает Дриму все больше вопросов, но у него нет для нее ответов. Инк ничего не говорит, а спрашивать у него самого — дело гиблое. Бросаемые на него полные беспокойства взгляды не сдвигают ситуацию с мертвой точки. Инк отлично умеет игнорировать проблемы, и Дрим это знает. Возвращаться домой в хорошем расположении духа становится все сложнее. А ведь совсем недавно Дрим спешил расправиться с обязанностями, чтобы как можно скорее очутиться в своей комнате наедине с Инком. Ведь оказалось, что ждать возвращения туда, где тебя ждут — так согревающе. Сплетаться конечностями, целоваться по поводу и без, заботиться друг о друге — так головокружительно. Но сейчас даже это (даже то, чего Дрим ждал больше половины своей вечной жизни) не успокаивает его. — Инк… — Дрим продевает нить в бусину и завязывает узелок. Инк лежит на кровати, подняв над собой руки с исписанными нотными листами, и что-то напевает себе под нос. После услышанного голоса Дрима он замолкает. — Если я тебя попрошу… ты скажешь мне, что все хорошо? Дрим продолжает плести ловец снов, его руки не замедляясь управляются с нитями и бусинами, ловко, как и всегда, но где-то в подсознании ему почему-то кажется, что он почти не двигается. Он напряжен, натянут, будто те самые нити на круговой основе. «Скажи мне правду», — бьется у него в голове. «Обмани меня», — стучит следом. — «Я хочу побыть с тобой в раю еще немного…» О, он хочет. Двух с половиной месяцев так мало для них. Двух с половиной месяцев угрожающе много для внезапно заморозившейся мультивселенной. Дриму бы разорваться на одинаковые половинки, чтобы каждая занялась беспокоящей ее проблемой, не сходясь в конфликте с другой, но это глупо. Незрело. Он уже привык сталкиваться с дилеммами подобного масштаба, вся его (гребанная) вечная жизнь — постоянный выбор наименьшего зла. Потому что никакой выбор относительно мультивселенной никогда не был и не будет идеальным. Потому что никакой выбор никогда не удовлетворял и не удовлетворит всех. Дриму пришлось научиться справляться с давлением. Кажется, он научился справляться с ним бесконечность назад. Проблема заключается в том, что в настоящий момент на доску поставлены личные интересы, которые сбивают его моральный компас в сторону. Если бы конец света произошел завтра, и если бы существовала возможность его отменить после признания Инка, как поступил бы Дрим? Остался бы сидеть за золотыми воротами рая или покинул бы его? Другой вопрос… является ли иллюзией рай? И значим ли этот факт для Дрима? Дрим делает глубокий вдох-выдох, отвлекаясь от роящихся внутри шумных мыслей. Инк молчит. Его молчание закрывает Дриму глаза и рот, затыкает уши. Дальше они молчат вместе.

***

Спустя еще пару недель, проведенных в состоянии, приближенном к панике и попытках своими (всех путешествующих между вселенными и живущих в Омега-таймлайне, за исключением Инка) силами выяснить, какого черта происходит, помощь приходит оттуда, откуда никто не ждет. Дрим как раз собирается выходить из дома, когда его останавливает за плечо Инк. — Эррор хочет войти сюда. У Дрима глаза лезут на лоб. — Эррор хочет сделать что?.. Инк почему-то не разделяет его удивление. — Поговорить с нами, наверное, — предполагает он, смотря на Дрима с вопросительно приподнятой бровью: можно ли пускать нежданного гостя в этот мир или развернуть обратно, откуда тот пришел. — Но как он?.. — Дрим теряется, сбитый с толку новостью. — Как он нашел нас? Инк пожимает плечами. — Следил за тобой от безделья? Он же окончательно перестал появляться на людях. В самоизоляции поехала кукушка, и вот, пожалуйста. — Ха-ха… — не смеется Дрим, растерянно переглядываясь со своим соседом. Любовником. — И он?.. не ломится силой? — Вежливо стучится, — кивает Инк. — Задел несколько кодов у оболочки. Мне открыть или?.. — Открывай, — дает согласие Дрим, быстро решивший, что упустить такой шанс ни в коем случае нельзя. Что бы ни хотел сообщить Эррор — это важно. Инк совершает знакомый жест — проводит рукой по небу, стирая его фасад и выставляя напоказ черные геометрические фигуры, набитые разноцветным кодом. Там появляются помехи, расходящиеся в виде трещины, из которой до самой земли лезут крупные синие нити. В конце из трещины на плетенных качелях спускается Эррор, останавливаясь в трех метрах от стоящей в дверях дома парочки. И пока свернувший ауру, дабы не отпугнуть не любящего вторжение в личное пространство Эррора Дрим лихорадочно соображает, сказать ему «привет» или «здравствуй», Эррор не церемонится и берет инициативу на себя: — Он тебе еще не рассказал? — и показывает пальцем на Инка. Дрим рефлекторно поворачивается к тому, окидывая беглым взглядом его невозмутимое лицо. Спрашивать, «а что именно он должен был сказать», не имеет смысла. — Нет, — отвечает Дрим. — Но это его дело. — Сомневаюсь, — хмыкает Эррор и повышает вечно скачущий по тональности голос: — Сомневаюсь, что его дело действительно «его», как ты выразился. Потому что «личные дела» обычно не затрагивают посторонних. Мультивселенский балаган, устроенный им, похож для тебя на «личный»? — Он не единственный, кто печется о мультивселенной, — парирует Дрим. — И на все поступки найдутся свои причины. Я не собираюсь злиться на Инка за его молчание. Эррор громко хохочет. Дрим и Инк терпеливо ждут, пока он перестанет трястись, покрываясь ошибками. — Ты… — отсмеявшись, продолжает он. — Ты забавный. Ты не будешь злиться, даже если из-за его проделок кто-нибудь пострадает, а может и умрет? — Не буду, — твердо произносит Дрим. — Злость в любом случае не выход. — И не разочаруешься в нем? — прищуривается Эррор, не веря. Впрочем, кто Дрим, не приходящийся ему ни приятелем, ни другом такой, чтобы Эррор верил в его слова. — Не почувствуешь обиду? Если бы Дрим относился к Инку так же, как все, то был бы предан уже сотню раз. — Нет. — Для Дрима все просто: принимать Инка таким, какой он есть. Без «если», «но» и «а вдруг». Бездушным существом, благодаря которому Дрим научился читать эмоции без использования ауры. Бездушным существом, запачкавшим его руки своей чернильной кровью ровно двадцать раз. Бездушным существом, не требующим от Дрима ничего из того, что он делал для остальных. Бездушным существом, зажегшим внутри него звезду. Бездушным существом, извлекшим из недр души на поверхность его эгоизм. Эррор серьезнеет, прекращая ухмыляться. — Тогда тебе повезло, что я такой добрый. В общем, создатели исчезли. Предположительно навсегда. Стоящий близко к Дриму Инк крупно вздрагивает, но не роняет ни слова. Дрим хмурится и по привычке поглаживает его по спине в выражении беспокойства за его состояние. — Исчезли?.. — повторяет Дрим, находясь в тяжелее чем обычно дающихся раздумьях. — Тогда миры… миры перестали появляться по этой причине. И тогда… — Верно мыслишь, — не то хвалит, не то подтрунивает над ним Эррор, с нескрываемым увлечением наблюдая за метаморфозами на его лице. — Всем хана. Без влияния создателей мультивселенная развалится быстрее, чем карточный домик от порыва ветра. Любой придурок, отломивший от нее кусок, станет страшнее всего, с чем вы когда-либо сталкивались. Потому что этот кусок больше никогда не соберется и не встанет обратно. А новых, вот сюрприз, не предвидится… И так, мало-помалу… — Я понял, — перебивает его Дрим, в полной мере обрисовавший себе развернувшуюся перед жителями мультивселенной перспективу. — Ты уверен, что создатели не вернутся? — Более чем. Они перестали со мной разговаривать. Совсем. И либо это затянувшийся пранк, либо то, о чем я тебе только что рассказал. Если сомневаешься — спроси у него, — Эррор вновь указал на Инка. — Его связь с создателями была несравнима с моей по масштабам. Не могу поверить, что он, лишившись их сил, еще не помер. Рука Дрима застывает на спине у задеревеневшего Инка. — …Кстати говоря, а умри он теперь — возродится ли? Теперь за ним некому присматривать, — рассуждает сам с собой Эррор, словно получая удовольствие от помрачневших перед ним лиц. — Эррор, — Дрим возвращает самообладание в рекордно короткие сроки. Он уже давно к такому привык, — спасибо за то, что рассказал. Это правда очень важно. Эррор сбивается в речи, будто бы захваченный врасплох его искренностью. Его тон становится тише и самую капельку миролюбивее. — Да, ты прав, — говорит он с оставшейся ноткой издевки. — Что бы ты без меня делал? — Эррор, — снова зовет его Дрим, все-таки успевший продумать пару шагов вперед, — у меня нет права просить… но нам будет нужна твоя помощь. Всем нам. Твои способности убирать аномалии… Эррор фыркает. — Да-да, конечно, как же еще. Вот только я что-то не припомню, чтобы собирался вам помогать. Но ты уже это сделал, думает Дрим, но произносит вслух другое: — Я понимаю. И все же подумай, пожалуйста, над этим. Большего не прошу. И если что… теперь ты знаешь, где меня искать. Эррор фыркает повторно, но в этот раз не столь ядовито. — Что скажут неженки из Омега-таймлайна, когда услышат твое предложение? О, я бы посмотрел, сколько из них упадет в обморок. Дрим позволяет себе тусклую улыбку. Эррор может сколько угодно делать незаинтересованный вид, но обмануть мастера по распознаванию эмоций (с аурой или без) ему ни за что не удастся. Эррор хочет жить. Как и все. Это нормально. — Короче, — подводит к концу беседы Эррор, вставая обратно на качели, — я подумаю. Когда он пропадает в закрывающемся разломе, Дрим разворачивается к смотрящему в куда-то в никуда Инку. Ему стоило бы сейчас же бежать к Кор с узнанной информацией, но Дриму куда важнее разрешить все здесь. Он осторожно подталкивает Инка к возврату в прихожую и закрывает за собой дверь. Затем ведет его в гостиную и усаживает на диван. Крутящиеся торнадом мысли переключаются с проблем мультивселенной на проблемы Инка. Беря его за руку, Дрим вспоминает все, как-либо связанное с ним и его зависимостью от пропавших создателей. Инк упоминал обретение эмоций-красок от их творений. И если создатели исчезли, как и сказал Эррор… — Что происходит, когда краски заканчиваются? — этого Дрим не знает, потому и спрашивает. «Пожалуйста, ответь», — молится он, ничем не выдавая себя внешне. Инк разлепляет губы. — Я превращаюсь в неодушевленный предмет. Можно сказать, умираю. Ну, прекращаю мыслить, желать, двигаться и прочее. Просто… лежу. Пока за моим сознанием не умрет и тело. — Сколько краски у тебя осталось? К счастью, Инк дает ответ и на это: — У меня всегда были запасы. Мне хватит примерно на три месяца полноценного приема. Затем я стану ограничен теми цветами, которые останутся. Некоторые... закончатся. Что-то похожее на догадку насквозь простреливает Дрима. — Какого цвета у тебя больше всего? — Розового. Это все объясняет. Это объясняет все. Все. Дрим больше не может ни о чем думать. Он крепко обнимает Инка, пряча свой стеклянный взгляд у него на плече. — Как мне тебя спасти?.. — ему все труднее сохранять трезвость рассудка. Не тогда, когда он вынужден столкнуться с приближающейся смертью своей звезды. О, как поэтично это звучит… О, как же ему все-таки больно. — Есть ли способ? Хоть что-то… Инк долго молчит, подыскивая для него слова. — Я не уверен… — его кажущийся ужасно уставшим голос звучит на грани шепота, — что способ есть. Прости. — О, не извиняйся, — столь же тихо говорит Дрим, сильно зажмурившись. — Не извиняйся. Не надо… Я… что-нибудь придумаю. Займусь этим, как только освобожусь… Завтра или послезавтра… — Не стоит, — покачивает головой Инк, чем почти пугает Дрима. — Пустая трата времени. Лучше возвращайся пораньше домой. — Не говори так… — Дриму приходится закрыть ладонью глаза. Не плакать. Не сейчас. Не здесь. — Я что-нибудь придумаю, обещаю тебе, — вторит сам себе Дрим, закрепляя данную фразу в сознании на самом видном месте. Когда он что-то обещает, у него нет права оплошать. Он давал обещания всего четыре раза за свою жизнь. Пятое он дает Инку. Он что-нибудь придумает. Это точно. Дриму требуется минута на то, чтобы отвлечься от гнетущей атмосферы в гостиной и настроиться на рабочий лад. — Не хочешь сходить со мной к Кор? — задает он вопрос на удачу. — Нет, — отказывается Инк, и они разрывают объятия. — Для меня… мультивселенная перестала существовать. Я не могу ее видеть. Не хочу. — Но ты… любил — любишь? — ее. Больше, чем кто-либо еще. — Да. Возможно. Но какая разница, если через три месяца перестану существовать и я. Мне проще вовсе не думать о ней. Потому что когда я начинаю… мне… Глаза Инка меняют символ за символом, выдавая его нервозность. Дрим берет его руки в свои и ободряюще сжимает. — Все хорошо. Все хорошо… Будь тут. Я постараюсь вернуться к ужину. Да, он постарается. Постарается вернуться хотя бы до полуночи и хотя бы сегодня, потому что срочно созванный совет в Омега-таймлайне тянется десять часов. Невыносимых часов, проверяющих Дрима, держащего на себе все настроение в зале, на улице и в целом в этой встревожено жужжащей временной линии, на прочность. Десять часов обсуждений, как жить дальше, куда двигаться, к чему стремиться, куда подключать лучших умов мультивселенной и… мыслей о закрытым дома умирающем Инке. Справедливо ли, что с мультивселенной умирает и он? И правда ли, что они умирают? Размышляя, как объяснить Кор будущее требование организовать отдельный штат научных сотрудников на три месяца для решения проблемы Инка, когда каждый ученый ценится на вес золота; Дрим, вернувшись без сил домой, вваливается в спальню и падает на кровать рядом со спящим Инком, прижимаясь к нему со спины. На этом сумасшедший день заканчивается.

***

Следующие дни мелькают короткими вспышками. Снова советы, снова зарядка жителей мультивселенной позитивной энергией, снова большая ответственность у Дрима на плечах. Много обсуждений, много споров, много выдвигаемых гипотез. Много обязанностей. Организация отрядов для поддержания порядка в мультивселенной; закрытие всех миров для посещений; непродолжительная встреча с Найтмером, вымотавшая Дрима до задергавшегося глаза; вторая мирная встреча с принявшим решение Эррором; постоянное использование ауры в успокаивающих целях; демонстрация силы для непослушных и опасных для общества душ… Чтение отчетов по проделанной работе ученых, получивших доступ к дому Дрима для встреч с Инком и занимающихся исследованием его природы. Удержание лица, когда отчеты не дают ни гарантий, ни результатов. Случайные слезы, утираемые чужой рукой. Инк не плачет, пускай времени остается все меньше и меньше, и будто бы совсем не боится. Да, может, он не такой активный как раньше, не такой хаотичный… Но просто тихий и спокойный под голубым. Инк тихо смотрит телевизор, тихо рисует, тихо ест, тихо гуляет в лесу. Дрим гуляет с ним, когда выкраивает из нового расписания пару часов, видя, как его звезда стремительно угасает. Почему он не замечал этого раньше? Почему? Почему? Почему? Он был переполнен счастьем, когда Инк пришел. Был ослеплен образовавшейся между ними связью, был идиотом, не замечал слона — в прихожей — в комнате. Он, который всегда смотрел, в этот раз не видел. Или видел, но по дурной привычке чего-то ждал. Теперь его ожидание стоит Инку жизни. Дрим понимает: и полугода в стабильной обстановке будет мало для поиска решения проблемы с постепенно пропадающими красками. Три месяца в период сильной загруженности и паники? Оставшийся один? Какие-то жалкие четыре недели?.. А он оптимист. Чертов… оптимист. Наполовину полный стакан вот-вот разобьется. Чего Дрим ждет сейчас? Чуда? Закономерного конца? Вот так, не сопротивляясь? Проворачивая в своей голове сотни сценариев, которым не суждено будет сбыться? Они могли бы провести время на море — миров морской тематики предостаточно. На пару недель взять отпуск, забыть об обязанностях, наслаждаться компанией друг друга. Заниматься сексом на пляже, купаться в соленой воде и есть тропические фрукты. Инку, правда, это быстро наскучило бы, и они сменили бы локацию на другую, но разве это испортило бы их идиллию? Когда-то Дрим долго вынашивал в мыслях предложение посидеть вечером вдвоем в одном из замечательных баров в Омега-таймлайне, но не сказал Инку ни слова, дожидаясь подходящего момента. В который раз. Дрим ждал, ждал, ждал и ждал. Теперь он знает: дождаться надо было конца света. Всего лишь. Он жалок. (И разве не было в истории похожего инцидента, когда Дрим так же просто ждал? Да, может, не замечал, может, не осознавал, может, был слаб. А потом его брат умер.) Дрим мало и плохо спит. Лежа на кровати, он прогоняет одни и те же безрадостные мысли по кругу и подолгу не засыпает. А когда его измотанное сознание все же отключается, он спит урывками, то и дело просыпаясь. Ему нет покоя. Часы с рисунком череды звезд на стене неумолимо отсчитывают минуты. Хороших новостей нет. Внутренний запал, держащийся на вере в лучшее, угасает. Стакан все еще на половину полон, но нельзя отрицать, что и наполовину пуст. Дрим, не сводящий взгляда с количества краски в стеклянных флаконах, очень близок к глупости. Он обещал ему.

***

Две недели. Две недели, и Инк начнет утрачивать части себя. Новостей нет. Мультивселенная находится в шатком, но более-менее стабилизированном положении, поэтому Дрим в последние несколько суток думает только об Инке. Они снова сидят на диване в гостиной и играют в легкую игру. Хорошо, не играют. Просто перекидываются ассоциациями друг о друге. — Летнее утро, — говорит Дрим, представляя мягкие утренние лучи на насыщенно-зеленой траве, дающие салатовый отсвет. — Бескрайнее поле подсолнухов, — отбивает подачу Инк, вновь смотря прямо на него. Так, словно хочет залезть ему под ребра. Дриму это видно краем глаза: его собственный взгляд направлен в потолок. — Текстура масляной пастели. — Засахаренный мед. — Самая яркая звезда на небе, — для Дрима данная фраза — не набившая оскомину истина. Для Дрима Инк и вправду настоящая звезда. Самая яркая. Инк не остается в долгу. — Сон, от которого не хочется просыпаться, — беззастенчиво произносит он, придвигаясь чуть ближе, из-за чего Дриму все-таки приходится опустить на него глаза. Отвести их он уже не в силах. — Картина во всю стену, которой я любовался бы… — его голос почему-то опускается до томного шепота, а ассоциация превращается в признание, — вечность… — Тот, — тоже шепчет Инк, подбираясь вплотную и едва не касаясь его губ своими, — кого бы я никогда не забыл. Дрим вновь покрывается румянцем и ничего не может с собой поделать. Привлекающий к себе внимание Инк волнует его, подобно первой неловкой любви — одинаково переполняя взрывоопасными чувствами. Еще немного, и что-нибудь точно разнесется вдребезги. И, возможно, это будет его настрадавшееся сердце. Невыносимо желая сорвать хоть один поцелуй, Дрим не делает этого, вопреки всему выбирая сказать то, что носил в себе до сего момента тяжким грузом. Поздно бояться. Поздно стоять в стороне. — Тот, кому я отдал бы золотое яблоко, — произносит Дрим, вместо губ прижимаясь к Инку лбом. — Что?.. — повисает в воздухе, когда Инк осознает услышанное. Дрим бережно берет его за руки. В тысячный раз. — Послушай… — слова даются нелегко, но так и должно быть, это необходимая тяжесть. — Я много думал… Я не хочу тебя терять. Моей надежды на успех ученых с каждым днем все меньше, как бы позитивно я не был настроен. И даже если я буду ждать счастливого конца до последнего — изменит ли мое ожидание твою судьбу? Есть ли вообще смысл продолжать ждать?.. И я… перебирал варианты… чтобы спасти тебя. И я вспомнил… что во мне две сущности. — Дрим… — предостерегающе начинает Инк, но Дрим отрицательно качает головой. — Погоди, пожалуйста… — Ему приходится взять маленькую паузу для того, чтобы собраться с духом и продолжить. — Если все пройдет успешно, появится такое необходимое для нас время. Во мне ведь есть я и золотое яблоко. Я отдам тебе яблоко. Вот только… — Дрим, — снова перебивает его Инк, крепче сжимая руки, — ты весь трясешься. Не торопись… Я слушаю. Дрим кивает, рвано вбирая в себя воздух. — Вот только я не знаю, получится ли. Во мне золотое яблоко стало единым с моей душой. А ты… А в тебе оно может… использовать тебя как сосуд. Понимаешь? Не найдя никакого крючка, оно способно создать свою собственную личность. Да я даже не уверен, что оно приживется в тебе! Я ни в чем не уверен, кроме одного: я хочу попробовать, если станет совсем поздно. И если… ты согласишься. Инк не сразу находится с тем, какой вопрос задать первым. — Ты скажешь..? — Нет. Никому, — повторно мотает головой Дрим. — Подвергать опасности последнее золотое яблоко в каком-то непонятном эксперименте в совершенно неподходящий, мягко говоря, для мультивселенной момент? Меня отговорят любыми способами. Не позволят… подобного. Это не рационально. — Тогда зачем?.. — Инк не понимает. — Ты охранял его столько лет, чтобы в итоге?.. — Мультивселенная уже другая. Ситуация другая. Все иначе. Ты… — Я не боюсь смерти, — отрезает Инк с непоколебимым выражением лица. — Я постоянно умирал. Умру и сейчас. Притворюсь, что все как всегда. — Не говори так!.. — Дрим, не скрывая всколыхнувшихся эмоций, хватает его за запястья. — Не говори так, будто действительно принимаешь такой исход! Ты! Который всегда, казалось, жил больше, чем кто-либо еще… — Пока был смысл. — Отрешенность, закравшаяся Инку в глубокие глазницы, пугает Дрима. — Пока я был нужен. А теперь меня никто не зовет. Зачем мне существовать? Дрим стискивает зубы и встряхивает Инка, перекладывая руки ему на плечи. — Неужели ты молчал все это время лишь потому, что смирился?! — Я знал, выхода нет, — признается Инк. — Зачем говорить о том, что уже предрешено? — Почему тогда..? «Почему ты пришел ко мне, зная, что выхода нет?» — не договаривает предложение вслух Дрим. — «Почему втянул… в это? Почему?! Потому что розовую краску надо было куда-то потратить?..» Потому что Инк — это Инк? Дрим не имеет права злиться на него. Но он злится. Не на него, конечно. На обманувшегося себя. Очередной глубокий вдох. — Как бы там ни было… — ему необходимо говорить. Инк слушает. — Мультивселенная жива. Мы не позволим ей развалиться и погибнуть. Мы будем поддерживать ее столько, сколько потребуется. И ты… ты нужен ей. — Я ей уже не нужен, — не соглашается Инк. — Мои способности исчезли. Мне не сотворить ничего нового, живого и масштабного. Могу только менять старое… и то не так, как раньше. Помнишь, как пришел Эррор? Я едва смог дать ему доступ вовнутрь, а смог именно потому, что сюда я был вписан заранее. Я не чувствую вселенные за пределами этой. Я не чувствую ни одной… хотя раньше они были моей кровеносной системой. Я не могу больше помочь кому-то воплотить свои фантазии в реальность! Я бесполезен. Главный смысл моей жизни… — он прерывается на середине предложения, чересчур погрузившись в переживания. — В таком случае, все мы бесполезны. — На мгновение Дриму, ведущему диалог дальше, удается вернуть в глаза Инка цветную искру. — Всех нас оставили. Но мы ни в чем не виноваты. И ты тоже не виноват. И у тебя… есть выбор. Правда, есть. Я верю — твое предназначение не утратилось и не изменилось с уходом создателей. Ты — главный защитник… — Ты не понимаешь, — отворачивается от него Инк, насколько это возможно, находясь в его руках. — Не понимаю, — соглашается Дрим. — Объясни мне… прошу. Удивительно, но Инка не приходится больше упрашивать. Открыв почти все карты, он не прячет оставшиеся. — Давным-давно… — символы в глазах Инка чередуют фиолетовый и зеленый, — я был никем. У меня не было имени, не было мира, не было… никого. Я не умел разговаривать. Но я мыслил и чувствовал. Я ждал изменений… долго, очень долго… но их все не было… И в один момент я отчаялся — или сошел с ума — и разорвал свою душу. Я не хотел существовать в одиночестве и пустоте. — О… — На Дрима накатывает непрошенная жалость, которую он прогоняет. Она здесь ни к чему. — Я бы прекратил существовать там, но меня заметил кто-то из создателей и подарил мне второй шанс. Я научился взаимодействовать с красками, опробовал новые силы, открыл двери в другие миры… Но самое главное — я вырвался из пустоты! Получил возможность знакомиться с другими жителями мультивселенной, занял в ней место, обрел замену душе… Я больше не был никем. Я, некогда запертый в белом ничто, отныне создавал целые вселенные… Я не боялся ничего, да и как бы я мог, если самое страшное для меня было позади? Но вот, спустя столько лет… создатели оставили меня. — Инк прибегает к спасительному для него равнодушию, лишь на долю секунды принимая потерянный вид. Разумеется, Дрим его замечает. — Что значит, что я скоро вернусь в ту же пустоту… Утратив краски, я опять стану никем. Они — последний якорь, связывающий меня с нормальной реальностью. Без них… Без всего… Разве я?.. Разве… Дрим стискивает Инка в сильных объятиях и слегка покачивает, как никогда прежде мечтая окунуть того в свою баюкающую ауру и утешить. Да, это позорная слабость, прихоть, ведь Дрим ценит Инка и за невосприимчивость к магии чувств, постоянно влияющую на его отношения с окружающими, и хотеть изменить это сейчас — показатель бессилия — глупо. И все же Дрим невольно, неистово желает… хотя бы на час окружить Инка собой, заслонить от всех проблем, забрать его обратно в рай. — Знаешь… я убил бы себя, когда закончилась бы какая-то из красок, — внезапно приоткрывает занавес своих планов Инк. Дрим леденеет, сразу представляя чернильную лужу (или, если все изменилось, прах) посреди комнаты, которую он увидел бы, вернувшись домой. Не зная об этом. Будучи не готовым. — Мне страшно оставаться без фрагмента себя. Это… это невыносимо. Это возвращает меня к прошлому… Я уже слишком долго был кем-то, чтобы потерять часть того, что делает меня… мной. Сомневаюсь, что ты поймешь, но все же… Дрим зажмуривается. Кажется, все его естество продрогло от этих нескольких фраз. В его руках теперь Инк кажется хрупким, словно тонкое стекло, готовое разбиться от малейшего давления. Он, до этого крепко обнимавший его, ослабляет кольцо рук, боясь образа, захватившего сознание. Убил бы себя, медленно, как приговор, произносит про себя Дрим. Мысль о сознательном саморазрушении из-за отсутствия красок становится жутким откровением, но не чем-то новым. Не чем-то, во что Дрим, к его ужасу, не смог бы поверить. — Инк, — его голос, пережатый комком в горле, почти не свой, — ты… не поступай так со мной… Не надо… Умоляю… не надо. Инк горбится, и без того уменьшаясь в размерах. — Не буду. Дрим позволяет себе жадность, крайне необходимую для хоть какого-то спокойствия. Он сбит с толку больше, чем может себе позволить. — Пообещай. Инк прислоняется к его плечу. — Дрим?.. — на краю тишины. — Да? — Я… нужен тебе? Комок в горле Дрима пробирается зудом в его нос, увлажняет глаза, вынуждает задержать дыхание. Его сердце сдавливает от пронизывающего сочувствия к Инку, который, оказывается, так отчаянно тянется к нему. Или к чему-то, что даст надежную опору под ногами. К чему угодно… Что-то внутри Дрима ломается, крошится, оседая горечью на языке. — Очень нужен. — Подрагивающей рукой он гладит его по щеке. — Просто не представляешь, как… Если бы ты и вправду… Если бы это произошло, я бы свихнулся от горя. Не знаю, как бы я… — ах, он все-таки плачет, — приходил домой, где тебя нет… Как бы я без тебя… Он вытирает слезы, удавливая в себе следующие, но они все капают и капают… — …заваривал всего одну кружку чая. Спал бы один. Я бы больше никогда… не включил бы телевизор. Не проходил бы мимо заваленной твоими картинами гостиной. Не слышал бы твоего смеха, твоего голоса, заполняющего комнаты… Меня бы никто не встречал, а мне не к кому было бы возвращаться… Как бы я жил дальше, Инк?.. Спина Инка содрогается. Дрим придерживает его за затылок, чувствуя, как плечо, куда тот уткнулся, намокает. Инк тоже плачет. Это помогает Дриму отрезвиться, забирая на себя ответственность за чужую печаль. — Поэтому да…  да, Инк, ты мне нужен. Я нуждаюсь в тебе, очень. Как ни в ком другом. И на самом деле, все это время… Чужая ладонь закрывает ему рот. — Обещаю, — Инк не позволяет ему признаться. Кусая губы, Дрим удерживает его в объятиях, пока всхлипы, раз за разом всаживающие иглы ему в душу, не утихают. Они остаются посреди океана, где в неизвестности помимо них находятся два обещания и больше… ничего.

***

Следующие две недели проматываются для Дрима подобно кинопленке. Он видит ее кадры, видит себя и Инка со стороны, помнит, что в ней происходит, но не может воспринимать показанные события как свою настоящую реальность, а не затянувшийся кошмар. Он спит, верно? Просто не просыпается. Это неприятно, но не трагично. Все вокруг напоминает сон. Это должен быть сон. Всего лишь сон… Именно поэтому Дрим чувствует, как Инк с каждым днем становится все легче и невесомее, словно растворяясь в воздухе. Именно поэтому мир за пределами входной двери так смазан. И поэтому голоса ученых расходятся эхом в черепной коробке. Странно, что ноги не проваливаются в пол, как в песок. Странно, что отчего-то чересчур внимательный Эррор интересуется, как у него дела, не заболел ли он. Дрим не болен. Точно. У него всего лишь разбито сердце, надрывается магический резерв и дергается от нервов глаз. Но он в порядке. Помощь нужна не ему. А Инку нужно нечто большее, чем помощь. Скоро конец. Совсем скоро Дрим или облегчено выдохнет, или… — Дрим, — Инк нарушает молчание первым, выдергивая его из-под толщи воды. — Начнем? Сердце Дрима болезненно сжимается. Время подбирается к критической точке. За окном беззвездная ночь — переход в заключительный аккорд, финальные сутки. Дальше — обрыв. — Да, — отвечает Дрим. Его голос ровный, подчеркнуто безмятежный. — Я готов. Он лжет. К такому невозможно быть готовым, но Дрим сделает вид ради Инка, которому, несмотря на все его показное равнодушие, страшно ничуть не меньше, чем ему самому. Инк встает напротив него. Его движения замедленны, будто бы он погружен на дно океана. Он не произносит ни слова: в отличие от Дрима, Инк молча примет любой исход, пускай и будет напуган. Ведь он действительно был к этому давно готов. Наперекор спокойствию Инка, Дрим чувствует, как в нем поднимается крик — того и ждущий, когда случится худшее. Стакан все это время был наполовину пуст, разве нет? Они напоследок обнимаются. Долго стоят в темноте, держа друг друга в своих объятиях, являющихся сейчас центром мультивселенной, тем самым ядром. Дрим видит, как жалкие намеки на свет закрытой тучами луны выкраивают из ночного мрака хрупкую фигуру Инка, делая его почти прозрачным. Слез нет. Есть страх. Невыносимый, липкий страх, что он может потерять его. Что золотое яблоко, единственная надежда, может не сработать. Что Инк исчезнет, оставив после себя черную дыру. Наконец, Дрим собирает всю свою волю в кулак. — Пора, — говорит он, звуча как никогда беспомощно. Он осторожно отстраняется от Инка, оставляя ему прощальный поцелуй. Смотреть в глаза. Не отворачиваться. Положить руки Инка себе на грудь. Сосредоточиться. Его изначальная душа с трудом отделяется от прикрепившегося к ней золотого яблока, и Дрим сдавленно шипит от боли, разрывая себя на две части. Это ли испытывал когда-то Инк? Нет, нет, ему было куда больнее… Дрим перетерпит. Дрим справится. Не важно, что, расставаясь с яблоком, он отдает свои силы. Не важно и то, что отдает пласт связанных с ним воспоминаний и прожитых лет. Не важно, что не знает — не помнит, — продолжит ли быть бессмертным. Все не важно. Инк согласился жить ради него. Этого достаточно. Дрим побудет эгоистом. Золотое яблоко проявляется на ладонях Инка. Дрим подталкивает его скорее погрузить сияющий закатным заревом плод в грудную клетку. В его собственной сейчас непривычно свободно: желтый огонек духа дрожит от холода, пытаясь дотянуться до отдалившегося от него яблока. Момент истины — золотое яблоко проваливается внутрь бездушного тела Инка. Секунда. Две. «Пожалуйста», — молится про себя Дрим. — «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Инк сгибается, вцепляясь себе в ребра. Дрим, стоя вблизи, подхватывает его за плечи. — Инк? — обеспокоено зовет он. — Инк?.. Как ты? Инк?! Инк, не разгибаясь, часто дышит — так, словно справляется с панической атакой. — Инк? — не оставляет попыток дозваться до него Дрим и опускается на колени, стараясь заглянуть ему в лицо. Глаза Инка широко распахнуты и пусты, со лба течет пот. — Инк, я здесь… — шепчет Дрим, будучи напуганным до смерти. — Я здесь… рядом. Я с тобой. Все будет хорошо. Все будет хорошо, слышишь?.. Я люблю тебя… Сильно люблю. Ты молодец, да, ты молодец… Держись, я рядом. Ты не один. Я буду с тобой, сколько потребуется… Я с тобой. Дрим смотрит на Инка, не моргая, — он так боится увидеть, как какая-то часть его возлюбленного начнет распыляться, сыпаться сквозь его пальцы, и он ничего не сможет с этим поделать… Проходит еще несколько ужасающих минут, длящихся для Дрима вечность, прежде чем дыхание Инка замедляется. Он опирается на сидящего возле него Дрима и, завалившись набок, садится на пол. Его голова опущена, спина согнута, руки и ноги не двигаются. — Инк? — о, звезды, Дрим на пределе. Он даже не понимает, ощущает ли присутствие золотого яблока своей древней, едва тлеющей душой. Инк жив? В сознании? В своем ли? Золотое яблоко заняло его место или он благополучно слился с ним в единый организм? Ему плакать? От счастья? От горя? — Инк, ты… здесь? — Дрим осторожно берет его ладони и поглаживает их тыльные стороны своими большими пальцами. — Прошу, не бросай меня… Инк поднимает на него взгляд — глаза до сих пор широко раскрыты, но они... Они полны самых разных красок, которые переливаются и мерцают, точно драгоценные камни. Красный, желтый, синий, зеленый — все цвета радуги, но гораздо более насыщенные, яркие, чем когда-либо раньше. И, что самое главное, в них… формируется нечто, присущее всем одушевленным. В них плескается и льется через край чувство. Дрим забывает, как дышать, как мыслить, как быть. Возможно, он все же на секунду выпадет из гнетущей его в последнее время реальности. Инк смотрит на Дрима, и его лицо… оно другое. Растерянное, истерзанное только что пережитой мукой, но в то же время светящееся изнутри чем-то... настоящим. Живым? Разве он не был жив раньше? Почему тогда теперь это слово столь назойливо вертится у Дрима на языке? Чуть погодя душу Дрима обволакивает знакомая теплая аура. Уже не его. Уже отданная. Уже принятая. — Что… что это? — едва слышно выдыхает Инк, но Дрим прекрасно считывает все с шевеления его губ. — Это ты? — Дрим не успевает услышать ответ, обнимая Инка так резко, что тот, вероятно, пошатывается. — Это правда ты? — Насколько, — хрипло выдавливает Инк и откашливается, — могу судить… я. Это я. — Ты чувствуешь? — задает главный вопрос Дрим, не отлипая от него. После неуверенного кивка Инка, Дриму приходится применить усилие, чтобы оторваться от его до сих пор кажущегося хрупким тела и взглянуть ему в новые, похожие на старые, но все-таки другие разноцветные глаза. — Я… я чувствую, Дрим, — с каким-то невероятным трепетом произносит Инк. — Это… это так странно. Так… много. И это… не краски. Это… мое. — Это… замечательно! — Дрим снова приникает к нему, зацеловывая щеки, веки и лоб. — Как ты? Что-нибудь болит? Инк издает негромкий смешок, когда очередной поцелуй щекочет его. — Золотое яблоко внутри… Ребра. И голова как-то кружится… — Давай-ка ляжем на кровать, — просит Дрим, мгновенно озаботившись состоянием Инка. — Скажи, если станет хуже или почувствуешь что-то особенно неприятное, хорошо? Я вызову кого-нибудь из врачей и научных сотрудников. — Он помогает пошатывающемуся Инку встать, добраться до кровати и лечь в нее, подложив ему под голову подушку. Сам Дрим опускается рядом, вторгаясь в личное пространство возлюбленного лишь одной рукой — для переплетения с ним пальцев. — Не терпи! — настаивает он после того, как Инк выдает согласное мычание на прозвучавшую до этого просьбу. — Не буду. — Инк закрывает поблескивающие радугой глаза и в знакомой манере поджимает ноги. Дриму бы сказать и спросить еще очень многое: про ауру, которую стоило бы ограничить, а иначе все ближайшие к Инку существа через короткое время окунутся в неконтролируемый экстаз (за исключением Дрима); про целостность воспоминаний Инка (все ли на месте); про его новые ощущения и прочее, но его одолевает сонливость. Пережитый день наваливается на Дрима неподъемным весом, который он никак не может скинуть, и поэтому ему остается надеяться на то, что во время сна Инка золотое яблоко поутихнет, не выбираясь магией за пределы дома. А сам Дрим будет в порядке: все-таки его душа тоже состоит из позитивной энергии, не слишком-то восприимчивой к яблоку. По крайне мере не настолько, как другие. Все в порядке. Инк здесь. Он жив, он в сознании, он невредим. Он… совсем скоро испытает так много… Почувствует все, чего не чувствовал раньше. Будет ли он все так же привязан к Дриму? Как бы там ни было… Дрим не питает иллюзий на этот счет. Да, будет горько. Да, грустно, да, тоскливо. Да, его потерявшая опору душа поранится, продолжая существовать без близости Инка — без той, особенной близости. Да, Дриму придется пройти через непростые времена, но, зная, что у него были все шансы потерять его двадцать минут назад, он уже давно поклялся — радоваться, если Инк выживет, радоваться, каким бы тот ни стал. Дрим будет счастлив за него, просто имея возможность лицезреть его улыбку. Этого достаточно. Достаточно и быть друзьями, да кем угодно, только не разлученными по две стороны жизни и смерти. И если завтра Инк ему скажет, что он к нему ничего не испытывает… ничего, весомее симпатии, а не влюбленности… Дрим примет это. Все в порядке. Они справятся. Самое страшное позади. Завтра они разберутся, как быть дальше.

***

Дрим просыпается с первой зарей, когда солнце еще не вышло из-за горизонта, а за окном висит прозрачный голубой воздух. Он открывает глаза так, будто и не спал вовсе — легко, без пытающейся удержать веки сонливости. Он опускает взгляд на приткнувшегося ему в грудь Инка, обхватившего его где-то посреди ночи за талию. Инк дышит — спокойно, размеренно. Заметно. Дрим целует его в лоб, и Инк резко распахивает глаза так, будто и он тоже не спал все эти часы. — Доброе утро… — хриплым спросонья голосом бормочет пойманный врасплох Дрим, поглаживая его по спине. — Ты как?.. Аура золотого яблока довольно… средняя. Это хорошо. Инк вяло потягивается, оставаясь вплотную к Дриму. — Я в порядке, — тихо говорит он и зевает. — Мне… не страшно. Эмоций многовато, и все они объемнее, чем мои краски, но в целом… Они сильнее, и это… вау. — Рад слышать, что ты в норме, — Дрим опускается с поцелуем ниже, дотрагиваясь до чужого носа. — Я не напрягаю тебя? Инк мотает головой. — Мкм, — и сам тянется за следующей лаской, предпочитая короткий поцелуй в губы. — Разве что… сердце стучит… — Вот как… — Дрим переводит взгляд на его порозовевшие щеки и сам чувствует, как горят собственные. — Это хороший знак? — Определенно, — Инк забирает у него еще один поцелуй, на этот раз куда глубже и развязнее. Дриму приходится обхватить его лицо, чтобы не сбиваться с навязанного им ритма. Где-то на заднем плане вспыхивает золотое яблоко, окатывая Дрима волной концентрированного позитива. Инк не контролирует его «выбросы», слишком возбудившись в моменте. О, как многому Инку предстоит научиться… О, как Дрим будет счастлив находиться около него на протяжении всего пути и быть его постоянной поддержкой. А он... будет?.. — Инк? — Дрим совершает над собой усилие, отрываясь от успевшего забраться на него Инка, уже привычно оседлавшего бедра. — Да? — Инк, окончательно раскрасневшись, смотрит на него с озорным прищуром. — То, что сейчас происходит… не странно для тебя? Ты, кхм, не чувствуешь себя некомфортно? Ты не должен делать что-то, если не хочешь. — Не понимаю, о чем ты, — хитро улыбается Инк, нависая над Дримом. — Я совершенно точно уверен в том, что хочу тебя. Дрима прошибает разряд возбуждения, но он не торопится нырять в омут с головой. — Просто хочешь? — Во всех смыслах хочу. Не на один раз, не просто, не из праздного интереса. Я ведь… по-видимому, был заинтересован в тебе уже давно. Меня тянуло к тебе под розовым. Но я думал о тебе и без него. Я не желал никого, кроме тебя, Дрим… И теперь желаю только тебя. Все мои мысли и воспоминания, которые сейчас для меня выстроены точнее, чем когда-либо, забиты тобой. Ты мне… — его глаза светятся чистым, нежным розовым — откровенным признанием, — нравишься. Я… чувствую это, так явно, как никогда раньше. Дрим едва может выдавить из себя что-нибудь осмысленное в ответ. — Иди ко мне… — он тянет Инка к себе и крепко-крепко — снова — обнимает его. — Ты не представляешь, как сильно я мечтал услышать это, но… — М?.. — Инк устраивается на нем, уже зная, как примостить голову на его твердом плече. — Давай подождем хотя бы месяц… В том смысле… Я буду с тобой рядом, как тебе захочется. Я не скрываю, что хочу быть с тобой, но я не уверен в стабильности твоего состояния. Тебе бы встать под наблюдение… и нам лучше посетить врачебный и научный отделы как можно скорее. Я беспокоюсь за тебя… — Ты думаешь, я заблуждаюсь в своих чувствах? — Инк вздергивает подбородок, упираясь в Дрима требующим разъяснений взглядом. — Ты… — Дрим вздыхает, — только-только обрел душу. Мы пока не знаем, как она влияет на твое сознание и на тебя в целом… Я буду более спокоен, когда врачи скажут, что с тобой все в порядке. И когда… пройдет еще время. Не потому, что я не верю тебе — нет, я невероятно рад услышать твое признание, — дело в другом. Я просто… должен быть уверен в твоем здоровье. Я должен знать, что… не случится ничего плохого, что ты… не рассыпешься завтра, что не произойдет откат, что золотое яблоко не поглотит тебя… — Дрим, — Инк плавно выводит на его внутренней стороне ладони невидимые узоры пальцами, — все хорошо. Я схожу с тобой в Омега-таймлайн. После завтрака. Договорились? — Да… Да, отлично. Да, все отлично. У них получится. Они будут вместе. Инк не исчезнет. А потом разрешится и все остальное, ведь если есть мультивселенная, вобравшая в себя бесчисленное множество вселенных, то почему, где-нибудь там, не может существовать нечто, вобравшее себя бесчисленное множество мультивселенных?.. В любом случае, они узнают это вместе.