Eloise

      Три недели спустя дом «Серебряный сад» научился жить под властью крошечного диктатора.       День и ночь спутались в одно непрерывное полотно, сотканное из кормлений, коротких урывков сна, смены пелёнок и тихого, то требовательного, то удивлённого кряхтения. Гермиона перемещалась по дому, обставленному в стиле между уютным гнёздышком и архивом учёного, как тень. Её движения были отточены, эффективны, почти механические. Её разум, обычно стремительный и любопытный, сузился до узкого туннеля: потребности Элоизы, следующий шаг, следующая задача.       Сам дом, казалось, приспособился к новой хозяйке. Он был не таким грандиозным, как Мэнор, и не таким хаотично-тёплым, как Нора. Это было двухэтажное каменное здание с черепичной крышей, окружённое садом, где сейчас буйствовали поздние осенние цветы и кусты белых роз, упрямо державшие последние бутоны. Внутри пахло воском для дерева, старыми книгами и теперь — сладковатым запахом детской присыпки и молока.       Гермиона стояла на кухне у большого деревянного стола, одной рукой автоматически помешивала волшебную кашу, которая не пригорала и поддерживала идеальную температуру, другой — прижимала к плечу спящую Элоизу. Девочка, завёрнутая в мягкое голубое одеяло с вышитыми серебристыми звёздами, сопела ей в шею тёплым, ровным дыханием.       За окном бушевал дождь. Капли стучали по стеклу, стекали по листьям роз, превращая сад в размытую акварель серых и зелёных тонов. Именно в такие дни пустота внутри дома ощущалась особенно остро. Она была не громкой, а тихой — звенящей тишиной после того, как засыпала Элоиза. Тишиной в том кресле у камина в гостиной, где никто не сидел. Тишиной на второй подушке в их — в её — спальне.       Дверь с заднего крыльца тихо скрипнула, и внутрь, сопровождаемая порывом влажного воздуха, проскользнула Джинни. Она отряхнула плащ, повесила его на вешалку, где от него сразу же начал идти пар, испаряя влагу, и бросила на стол бумажный пакет с надписью «Жаровня и Кочерга».       — Принесла твои любимые сандвичи с индейкой и клюквенным соусом, — сказала она, не требуя ответа. Она смотрела на Гермиону оценивающим, сестринским взглядом. — Ты ела сегодня?       — Кашу, — ответила Гермиона, и её голос прозвучал хрипло от неиспользования.       — Кашу для младенцев не считается, — отрезала Джинни, уже доставая тарелки. Она двигалась по кухне с уверенностью человека, который знает каждую полку. — Садись. Я возьму её.       Гермиона хотела возразить, что справится сама, что не хочет быть обузой, но тело, измождённое недосыпом, уже подчинилось. Она осторожно передала тёплый, спящий свёрток Джинни, которая пристроила его в специальную плетёную колыбельку, стоявшую тут же, на кухне, и накрыла её краем одеяла. Колыбелька тихо закачалась сама собой.       За столом, под мягким светом подвесной лампы, наступило молчание, заполненное только звуком дождя и ровным дыханием Элоизы. Гермиона взяла сэндвич, откусила — и вдруг осознала, что она смертельно голодна.       — Гарри звонил, — начала Джинни осторожно, разворачивая свой сэндвич. — Спрашивал, не нужна ли помощь. Рон… Рон передает, что если что — он тут как тут. Он просто… он не знает, что сказать.       Гермиона кивнула, проглатывая кусок. Она понимала. Понимала слишком хорошо. Гарри с его чувством вины за всех и вся, Рон с его неуклюжей, искренней жалостью. Они были её семьёй, они любили её. Но их присутствие, их полные сочувствия взгляды, их разговоры, тщательно обходящие одно-единственное имя, — всё это было ещё одним напоминанием. Ещё одной стеной, которую нужно было преодолевать.       — Спасибо, — тихо сказала она. — Я… я скоро сама позвоню.       Она не уточнила, кому. Джинни просто кивнула.       — Мама хочет приехать на следующей неделе, помочь с готовкой и уборкой. Ты не против?       — Нет, конечно. Это мило с её стороны.       Ещё одно молчание. Более тяжёлое.       — Ты была… у них? — наконец спросила Джинни, глядя в свою тарелку.       Гермиона почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. «У них». Малфои. Родители Драко. Бабушка и дед её дочери.       — Нарцисса была здесь вчера, — сказала она, и её голос стал ровным, бесцветным, как будто она зачитывала отчёт. — Она принесла ещё одежды для Элоизы. Шёлк и кашемир. И книгу. Старинный фолиант колыбельных, которые… которые пели в их семье.       Она не стала упоминать холодную, почти ледяную вежливость Нарциссы. Как та не просила подержать ребёнка, а лишь наблюдала, стоя прямо и неподвижно, как статуя в чёрном, пока Гермиона кормила Элоизу. Как её глаза, такие же серые, как у Драко, оставались сухими, но в них стояла такая глубокая, немедленная боль, что Гермионе захотелось отвернуться. Нарцисса потеряла единственного сына. И теперь смотрела на его дочь, в которой было так много от него.       — А он? — прошептала Джинни. — Люциус?       Гермиона покачала головой.       — Его не было. Он… не выходит из Манора. По условиям домашнего ареста. Но Нарцисса сказала… — она сделала паузу, — сказала, что он «осведомлён и признателен».       Признателен. Какое странное слово. Не «счастлив», не «опечален». Признателен. Как будто речь шла об успешной деловой сделке.       Элоиза во сне пошевелилась и тихо завздыхала. Обе женщины замолчали, инстинктивно прислушиваясь. Джинни протянула руку и легонько качнула колыбельку. Вздохи утихли.       — Как ты? — наконец спросила Джинни, глядя прямо на неё. Не «как ты держишься», не «как справляешься». Просто — как ты.       Гермиона отложила сэндвич. Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. На простую золотую полоску на безымянном пальце левой руки. Никаких колец с гербами, ничего вычурного. Только гладкое, тёплое золото. Они выбрали его вместе, в маленькой магла-лавочке в Париже, смеясь над тем, как продавец пытался объяснить разницу в каратах человеку, чья семья веками копила сокровища.       — Я… функционирую, — сказала она честно. — Есть Элоиза. Есть расписание. Есть дела. Я функционирую.       Она не сказала о ночах, когда Элоиза наконец засыпала, и тишина наваливалась, густая и удушающая. О том, как она лежала в их постели, вцепляясь в его сторону матраса, которая всё ещё пахла им — мятой, старым пергаментом и чем-то холодным, металлическим, что было просто Драко. О том, как она разговаривала с ним в темноте, шепотом докладывая о достижениях дочери, о своих страхах, злясь на него, умоляя его… просто вернуться.       Она не сказала о самом странном. Об ощущениях. Иногда, когда она была на грани истощения, кормя Элоизу в предрассветные часы, ей казалось, что по её спине пробегает тёплая волна, будто чья-то рука легла между лопаток. Или что в комнате внезапно становилось на градус теплее, хотя камин уже потух. Она списывала это на усталость, на истерику, на своё измученное сознание, жаждущее утешения.       — Это нормально, — тихо сказала Джинни. — Не быть в порядке. Не пытайся быть сильной всё время.       Гермиона кивнула, глотая комок в горле. Она знала, что Джинни права. Но сила была её щитом. Без него она боялась развалиться на части, которые уже никогда не соберутся.       Дождь за окном стих, превратившись в мелкую изморось. В комнате стало ещё тише.       — Как назовёшь её? Полностью? — спросила Джинни, меняя тему на более безопасную.       Гермиона взглянула на спящую дочь. На её светлые ресницы, тени от которых падали на щёки.       — Элоиза, — сказала она твёрдо. — Просто Элоиза. Пока что. Фамилия… — она запнулась. — Оформление ещё не завершено. Но она будет Малфой. Это правильно.       Она не добавила, что в завещании, которое Драко оставил в сейфе Гринготтса, чётко значилось: «Любой ребёнок, рождённый от Гермионы Джин Грейнджер, будет носить фамилию Малфой и иметь неоспоримое право на наследие дома». Он всё продумал. Как всегда. Оставил инструкции. Обезопасил их. Кроме одного — как жить в мире, где его не было.       Джинни ничего не сказала. Она просто дотянулась через стол и сжала руку Гермионы. Её ладонь была тёплой и шершавой от полётов на мётле, живой.       Вдруг Элоиза проснулась. Не с плачем, а с тихим, недовольным похныкиванием. Гермиона встала, подошла к колыбельке и взяла её на руки. Девочка уткнулась носиком в её шею, успокаиваясь.       — Пора, — прошептала Гермиона, больше себе, чем Джинни. — Время.       Следующего кормления. Следующей смены. Следующего часа. Она будет просто делать следующее, что нужно сделать. И так, шаг за шагом, день за днём, она будет двигаться вперёд по этому новому, одинокому ландшафту своей жизни, неся на руках светловолосое напоминание о любви, которая оказалась такой же хрупкой, и такой же вечной, как первый вздох её дочери.       За окном, в сыром саду, одинокий белый бутон розы, покосившийся под тяжестью капель, вдруг оторвался и бесшумно упал на мокрую землю.