Eloise

      Три года и десять месяцев после родов. Сентябрь.       Сентябрь в Маноре был золотым и печальным. Деревья в парке окрасились в багрянец и охру, но сам дом, казалось, не замечал смены сезонов, оставаясь вечно погруженным в прохладное полумрачное величие. Элоизу устроили в «Созвездие» — небольшой частный клуб для детей из старых магических семей, нечто среднее между детским садом и подготовительным классом. Нарцисса настояла: «Она должна учиться взаимодействовать с равными. И видеть мир за этими стенами». Люциус согласился, видя в этом ещё один рубеж обороны — чем раньше девочка научится держаться в обществе, тем крепче будет её броня.       Элоиза отнеслась к нововведению с серьёзной любознательностью. Дети в «Созвездии» были разными: тихими, надменными, робкими. Некоторые смотрели на неё с любопытством («Ты та самая, чей отец…?»), другие — с холодком, унаследованным от родителей. Но Элоиза, наученная Нарциссой держать спину прямо, а взгляд — прямым, не робела. Она наблюдала, как сокол.       Странности начались на третьей неделе. Во время урока по основам магической зоологии (изучали фейрверковых саламандр) мальчик по имени Кассиус, сын какого-то чиновника, исподтишка дёрнул её за косичку. Не больно. Но неприятно. Элоиза обернулась, чтобы сказать ему что-то резкое, как учил дедушка («Удар словом точен и не оставляет следов»), и вдруг… поймала его взгляд.       И почувствовала. Не мысль. Ощущение. Холодную, скользкую зависть, смешанную со скукой. Это было так же чётко, как если бы он крикнул это ей в лицо.       Она моргнула, отшатнулась. Кассиус засмеялся, думая, что напугал её. Но Элоиза не испугалась. Ей стало противно. Как от прикосновения к чему-то липкому.       Вечером, за ужином в Мэноре, она молча ковыряла вилкой пюре. Нарцисса положила руку ей на лоб.       — Ты нездорова, дитя?       — Нет, — сказала Элоиза. Потом подняла глаза на Люциуса, который читал какую-то министерскую сводку через стол. — Дедушка. Можно… чувствовать то, что чувствуют другие? Не трогая?       Люциус медленно опустил пергамент.       — Ощущать эмпатически? Да, это признак развивающейся магической чувствительности. Почему ты спрашиваешь?       Она рассказала про Кассиуса, про эту холодную, липкую волну. Люциус и Нарцисса обменялись быстрым взглядом. Взглядом, в котором была тревога, но не удивление.       — Это не просто эмпатия, — тихо сказала Нарцисса. — Это… восприятие. Тонкое. Редкое. Оно было у твоего отца в детстве. Он чувствовал фальшь. Как и ты.       — Это хорошо? — спросила Элоиза.       — Это оружие, — поправил Люциус. Его голос был ровным. — И, как любое оружие, его нужно контролировать. Не позволяй чужим чувствам становиться твоими. Учись ставить щит. Представь между собой и другим… холодное, гладкое зеркало. Оно отражает, но не пропускает.       Элоиза кивнула, запоминая. Зеркало.       На следующий день случилось второе проявление. Во время «свободной игры» в саду «Созвездия» девочка по имени Флора, внучка известного травника, упала с низкого каменного забора и разбила коленку. Она не плакала, но сидела, бледная, сжав зубы, глядя на сочащуюся кровь. Воспитательница куда-то отошла. Другие дети столпились, не зная, что делать.       Элоиза подошла. Увидела кровь, почувствовала острую, жгучую боль Флоры — не физическую, а тот самый ужас и стыд от собственной неуклюжести. И, не думая, протянула руку, но к коленке. К воздуху над ней. Она захотела, чтобы боль ушла, чтобы слёзы не потекли, чтобы Флора перестала чувствовать себя такой одинокой.       И это случилось. Воздух над содранной коленкой дрогнул, как в знойный день. Боль Флоры внезапно утихла, сменившись тёплым, странным онемением. А из пальцев Элоизы, хотя она сама того не осознавала, вырвался тонкий, почти невидимый серебристый лучик света. Он коснулся раны, и та… не затянулась. Но края её стали чище, а кровь перестала сочиться.       Флора ахнула, глядя на свою коленку, потом на Элоизу широкими глазами.       — Ты… ты что сделала?       Элоиза отпрянула, спрятав руку за спину. Она не знала, что сделала. Она просто очень сильно этого захотела. Воспитательница вернулась, подняла шум, осмотрела коленку, удивилась «быстрому заживлению» и отвела Флору к целителю для проверки. На Элоизу смотрели уже иначе — не с холодком, а с лёгким страхом и любопытством.       В Мэноре на этот раз её ждал не просто ужин. В гостиной, кроме Нарциссы и Люциуса, сидела Гермиона. Мама выглядела измождённой, но её глаза горели тем самым знакомым огнём — упрямым, целеустремлённым. Рядом с ней стоял небольшой саквояж. Она переезжала в особняк. До ритуала оставалось меньше полугода, и последние приготовления, самые опасные, должны были проходить здесь, под усиленной защитой древних стен и под неусыпным наблюдением Люциуса.       Элоиза бросилась к матери, та прижала её к себе, но объятие было быстрым, деловым.       Пахло от мамы пылью, чернилами и… озоном, как после сильной грозы.       — Мама, — выпалила Элоиза, отстраняясь. — Сегодня со мной…       — Я знаю, — мягко прервала её Гермиона. Она опустилась на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Её руки легли на плечи девочки. — Миссис Коул, твоя воспитательница, прислала сову. Ты проявила спонтанную магию целительства. И, как я понимаю, не только это.       Элоиза кивнула, глотая комок в горле.       — Я почувствовала, как ей больно. И… и я не хотела, чтобы ей было больно.       — Это называется «инстинктивная магия сострадания», — сказал Люциус, стоя у камина. — Сильная, но неуправляемая. До поступления в Хогвартс тебе нужно научиться держать этот дар под контролем. Иначе он начнёт управлять тобой. Чувствовать боль других — это бремя, которое сломает тебя, если ты не научишься отключаться.       — Но как? — спросила Элоиза, и её голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы им было больно. Но и чувствовать это… тоже больно.       Гермиона обняла её снова, на этот раз крепче.       — Мы научим тебя, солнышко. Все вместе. Это… это часть того, что ты унаследовала. И от меня, и от папы. Сила чувствовать. И сила — действовать. Но прежде чем действовать, нужно убедиться, что ты в безопасности. Как сокол — прежде чем спикировать, он оценивает расстояние и ветер.       Элоиза уткнулась носом в мамино плечо. Она чувствовала усталость мамы, её тихую, сжатую, как пружина, тревогу. И под ней — твёрдое, непоколебимое решение. Мама готова. Она пришла сюда, чтобы закончить путь.       — Ты теперь будешь жить здесь? — спросила она, глядя на саквояж.       — Некоторое время, — подтвердила Гермиона. — Мы с дедушкой Люциусом должны закончить кое-какую очень сложную работу. А здесь тебе и мне будет безопаснее.       Элоиза поняла «безопаснее». Это значило, что опасность была реальной. Не просто в книгах, а за дверями. Она посмотрела на Люциуса. Он смотрел на них обеих, и в его глазах не было обычной холодной оценки. Было что-то вроде… готовности. Готовности стать той самой стеной, о которой он говорил.       — Хорошо, — сказала Элоиза, выпрямляясь. Она снова стала маленьким соколом, которого учили держать удар. — Я буду помогать. Чем смогу.       Нарцисса, молча наблюдавшая за сценой, подошла и положила руку ей на голову.       — Твоя помощь, дитя, — быть собой. Быть нашим якорем в этом мире. Помнить о птицах в дубе и о том, что даже самая тёмная комната знает о свете. Этого достаточно.       Вечером, когда Элоизу уводили наверх (ей выделили комнату рядом с покоями матери, бывшую когда-то детской её отца), она обернулась на пороге. Трое взрослых стояли в гостиной, озарённые огнём камина. Они были похожи на генералов перед решающей битвой, изучающих последнюю карту. Но между ними тянулись невидимые нити — общая боль, общая цель, и эта странная, новая для них всех нежность, центром которой была она.       В своей новой-старой комнате, где на стенах ещё сохранились следы от когда-то приклеенных плакатов со сказочными драконами, Элоиза подошла к окну. За ним раскинулся тёмный парк, и где-то там, в глубине, был фамильный склеп. Там лежала пустая скорлупа. А в белой, беззвучной комнате далеко-далеко её папа, наверное, тоже смотрел в свою «тьму» и чувствовал, как они все собрались здесь, в одной точке. Как три стрелки на часах, приближающиеся к полуночи.       Она положила ладошку на холодное стекло.       — Мы близко, папа, — прошептала она. — Потерпи ещё немножко. Мы уже строим дверь.       И ей показалось, что стекло под её пальцами на мгновение стало чуть теплее, будто с той стороны кто-то положил свою ладонь в ответ.