Constellations in silence

«Те, кто мечтает о разном, всё равно расстанутся.

Те, кто мечтает об одном, — обязательно встретятся»

Эрих Мария Ремарк

      Дуновение ветра слабо колышет белоснежные волосы и ласкает белое лицо, на которое легко ложатся снежинки, слово замёрзшие слезы чего-то вечного. Запах свободы, умиротворения окутывает лёгкие и оседает в них чем-то теплым. Пальцы рук слегка дрожат, пытаясь слабо сжать кулаки.       В голове больше нет мечущихся мыслей, которые мешают размеренно жить, пытающихся согреться в невыносимый январский холод. Тишина. Такая прекрасная и почти осязаемая, обволакивающая всё тело. Нет криков, слёз. Нет ничего больше.       Глаза с громким звуком разлепляются. Ресницы делают взмах, прекращая оберегать от падающего снега и освобождая взор. Он устремляется в темное бархатное полотно, усеянное мириадами звёзд. Их несчётное количество — самых разных, — но все они лишь пыль в бесконечной вселенской пустоте. Голубые, но тусклые глаза вмиг наполняются трепетом звёзд. Они, серебря, льют свой холодный отсвет на радужную оболочку, пытаясь проникнуть куда-то глубже — в самое сознание, чтобы возродить из бескрайней тишины россыпи мелких искр, которые позже соберутся в необъятные созвездия.       Мужчина медленно садится, прижимая колени к груди и глядя по сторонам. Он стряхивает с себя ошмётки снега и смотрит на свои руки. Чистые, влажные, белее разбушевавшейся стихии. Он взъерошивает свои непослушные волосы, встаёт, отряхивая штаны, и движется вперёд, к алому пятну цветов.       За ним тянутся следы, которые медленно заметает метель, будто желая, чтобы его никто не нашел. Хруст снега раздаётся эхом в этом тихом мире, заставляя почти прикрыть глаза из-за спокойствия.       С каждым шагом красные пятна превращаются в изящные цветы, пробивающиеся к звёздному свету сквозь снежные перья. Мужчина подходит к краю алого поля и касается пальцами соцветия, перебирая подушечками лепестки. Запах проникает глубже, смешиваясь с окрыленной свободой.       — Я давно тебя жду, Сатору.       Мужчина резко поднимает свой взгляд, цепляясь за монашеское одеяние, которое развивалось в такую метель и закрывалось снежинками. Рука, касающаяся цветка, тут же застывает, а в горле, где-то между сердцем и ртом, застревает комок слов.       Он делает шаг вперёд, вступает в обвивающие ноги ликорисы. Знакомый силуэт вытягивает руку вперёд, зазывает подойти. Годжо смаргивает кристаллики слёз, ускоряя шаг. Дойдя до края поля, он видит под своими ногами покрытую льдинами реку, а силуэт становится всё чётче. Уже видны любимые глаза, которые продолжают активно следить за движениями Годжо.       Тишина резко обрывается, превращаясь в дикий крик, неразборчивые вопли и странную суматоху. Годжо хватается за голову, цепляясь за волосы, и садится на корточки перед рекой.

Кто-то надрывисто его зовёт, просит очнуться и выжить в этой схватке.

В какой схватке?

      — Сатору, пойдем со мной. Я места себе не находил, ждал тебя, — этот голос звучит громче тех возгласов, заполонивших его сознание. Он такой нежный, ласковый, а главное любимый.       — Сугуру... — слёзы оставляют следы на щеках, словно надрезы, пока метель своими холодными языками зализывает их, делая только больнее. — Я не могу их бросить, они же в меня верят...       — Ты сделал всё, что мог. Они справятся, поверь мне, — Гето продолжает держать руку, смотря на истосковавшееся плачущее тело. — Разве ты не заслуживаешь хоть немного счастья?       Годжо резко взмахивает головой, врезаясь взглядом в глаза, в которых даже через метель можно было заметить небольшую обиду и огромное тепло.       — Я... Я разве заслужил? — он поднимается, заламывая руки и всматриваясь в силуэт. В голове всё ещё разносятся крики и мольбы, но с каждой секундой они становятся тише. А как работает время здесь, оно бесконечно?       — Конечно, почему нет? — Гето заметно выгибает бровь и ведёт свободным плечом, поправляя рукой свои растрепавшиеся волосы. — Даже сильнейшие заслуживают покоя и счастья. Иди ко мне, дай себя обнять.       Годжо какое-то время стоит, всматриваясь в потрескавшийся лёд под своими ногами, а Гето больше ничего не говорит, не торопит.       — Ты же меня простишь, правда? — шепотом спрашивает Годжо, вслушиваясь в замолкающие молитвы.       — Что за глупый вопрос. Мне не за что тебя прощать, ты ничего не сделал.

Не все потери — потери, некоторые из них станут освобождением.

      Годжо делает шаг, второй, третий... Срывается на бег, на мгновение пропадая в бушующей метели. Врезается в родную грудь, цепляется руками за юкату на спине и прижимается лбом в изгиб плеча.       — Я тебя дождался... — тихо выдыхает Гето, прижимая к себе своего мужчину, который сейчас казался меньше небольшого белого котенка.       — Я так по тебе скучал, Сугуру, так скучал. Винил себя за твою смерть. Прости меня,— захлебываясь и сильнее прислоняясь всем телом, скулит Годжо. Сейчас ему плевать, что выглядит слабым, ведь уже он больше не сильнейший.       — Я тоже скучал по тебе, не вини себя попусту, — он цепляется рукой за чужой подбородок и тонет в голубых, пусть и плачущих глазах. Гето кладет ладонь на белую щеку и вытирает большим пальцем слезы, которые не прекращают литься.       Поцелуй получается отчаянным, но таким теплым, напоминающим о прекрасном совместном прошлом, ещё когда они думали о нем; думали, что будут жить вместе и умрут если не на миссии, то от старости. Годжо мажет своими губами, гуляя по мощной шее ладонями и путаясь пальцами в волосах. Гето разрывает поцелуй, касается своим лбом чужого, разделяя один воздух на двоих, и нежно гладит лицо с белоснежными слипшимися ресницами.       — Пойдем, Нанами и Хайбара уже ждут тебя.       Годжо слабо улыбается, щёлкая по носу длинным пальцем, и, переплетая пальцы с Гето, уходит в умиротворяющую метель.

«И откроется на Страшном

Суде, что единственным смыслом жизни на Земле была любовь»