Штили и штормы

В полицейском участке было пустынно. Солнце уже давно зашло за горизонт, и дорога до участка прошла в тишине: госпожа прокурор была слишком раздражена, Нисан обмякла в руках Эшрефа и была слишком истощена, а Эшреф не был в состоянии спорить с первой и не хотел донимать вторую, только лишь едва ощутимо поглаживал внешнюю сторону ладони Нисан пальцами. Прокурор и полиция появились там же, где его любимая женщина, сразу же, как он собрался ее забрать, а на зачистку склада прислать людей. Эта мысль застряла на периферии и раз в несколько минут выходила на поверхность: могла ли любимая играть сейчас и играть всегда, все спланировав, чтобы избавиться от него? Почему и зачем ей бы было это делать? Это для любви причина не нужна, любят просто, не за что-то; у предательства всегда должна быть причина. Он не отпустил Нисан, когда она хотела уйти, когда она хотела сменить площадку для концертов со своей группой. Сказал: "слишком поздно", загнал в угол. А теперь выходило, что в угол оказался загнан он сам и пытаться сбежать уже поздно. Оставив их в коридоре, Сельма-ханым прошла в свой кабинет. Нисан застыла, чувствуя, как оглушительно стучит ее сердце. Эшреф замер и смотрел на нее, пока его собственное сердце пропускало удар. Он, сщурив глаза, присматривался к ней, будто впервые, всматривался в ее туманный взгляд, в то, как медленно опускалась и поднималась грудь, когда она дышала, в сжатые на плаще пальцы руки. Каждое движение и каждый ее вздох он подвергал беспощадной инквизиции страха, который теперь поглащал все пространство за этой дверью, за порогом которой его любимая женщина могла перестать быть его, могла быть только лишь ключом, отмычкой секретов Эшрефа. Эта мысль сверлила мозг, отравляя все, что приходило в голову. Могла ли за женщиной, за которую он убил бы даже себя, скрываться другая фигура, которая убьет его самого? Она стояла, чуть ссутулившись, не выдерживая груза навалившегося дня. Эшреф видел, как мелко подрагивали ее пальцы. Он аккуратно взял ее руку своими и поднес к губам, немного подув на ранку с запекшейся кровью. — Очень болит? — Когда ты рядом, у меня ничего болит, — Нисан оторвала глаза от пола и заглянула в его. Эшреф почувствовал, как саднит в груди от одного ее взгляда, в котором сквозь усталость и пустоту он видел страх, точно такой же, какой отражался в его глазах. Он, сглотнув, вдруг отчетливо именно сейчас ощутил страх потерять все, что они построили, страх остаться одному, без Нисан, которую он только вытащил из лап смерти. Это, черт подери, было совершено другое: ему было не на ком выместить свой гнев, не на ком оторваться за этот мандраж перед потерей. Похитителя Нисан можно было убить одной пулей, но если как можно пустить пулю ей самой. Сомнения душили его, медленно, мучительно, то отпускали, то сдавливали горло сильнее. Эшреф в такие моменты растирал лицо руками и хотел только одного: чтобы Нисан своими длинными нежными пальцами сама спустила курок и пустила ему пулю в лоб, облегчив его мучения. — Пригласи госпожу Нисан, — раздался стальной голос, — после ее показаний пусть сопроводят этого приятеля в допросную. Дверь прокурорского кабинета распахнулась. Нисан переступила за порог, а из кабинета грациозно выпорхнула Чигдем. Беда не приходит одна. Эшреф невольно закатил глаза и шумно выдохнул, и та, заметив его, насмешливо стрельнула глазами и, усмехнувшись, ушла в сторону лестницы, не проронив ни слова. Эшреф отошел ближе к стоящим стульям и оперся спиной на стену, потупив глаза в пол. Против ожидания не было лекарства. Он достал из кармана телефон, начал набирать сообщение Ирмак, хотел сообщить, что они пока в участке, думал, нужно ли вызванивать адвоката, а если нужно, то кому из них? Сквозь собственные мысли пробивались едва различимые голоса. Он отвлекся от экрана, нахмурившись, попробовал сосредоточиться, повернув голову туда, откуда, казалось, шел звук, и наконец заметил, что дверь осталась едва приоткрыта. В памяти мелькнула выходящая фигура Чигдем, и Эшреф, сложив пазл в голове, мысленно поблагодарил женщину за этот на редкость полезный поступок. Аттракцион невиданной щедрости. Он подошёл ближе и прислушался, но раздался удар — госпожа прокурор с грохотом поставила чашку на стол. — Но этот мужчина мертв, госпожа Нисан. Сельма смотрела в упор на девушку, сохраняя тон ледяным, несмотря на накаляющуюся обстановку. — Он выстрелил себе в голову, — спокойно произнесла певица, стиснув зубы. До чего она докатилась, как она оказалась здесь. — Причина? — Сельма встала из-за стола и обошла его, усаживаясь на стул напротив Нисан. — Эшреф приехал за мной, он видел, испугался, — она гнула свою линию. Шаг влево и вправо карался расстрелом. Каждый неверный жест и вдох приближал ее к клейму предателя. Прокурор тяжело вздохнула. Нисан видела ее наигранность в каждом жесте: именно такие люди обычно и убивают холоднокровно и мучительно. Любая козырная карта, попав в руки к этой женщине, могла перезать Нисан горло своим острым краем. Сельма положила свою руку сверху на ее руки, лежащие на коленях, вынуждая поежиться. — Госпожа Нисан, но вы, — она выделила интонацией, — можете ничего не бояться сейчас. Тем более, Эшрефа Тека. Еë вкрадчивый голос, замаскированный под защиту, под заботу, напоминал шипение змеи, готовящейся наброситься, не оставив ни единого шанса на выживание. Нисан потянулась за стаканом воды на столе, тем самым сбрасывая с себя руки женщины. Сделав глоток, она поставила стакан на место и встала. — Я боюсь, я очень устала. Мне нечего больше сказать, и, если у вас больше нет вопросов, с вашего позволения я пойду. Госпожа Сельма недовольно сомкнула губы в тонкую линию, кивнула, вставая и указала рукой на дверь. — Позволение ваше. Можете оба идти. Нисан направилась к выходу, и Эшреф сделал шаг от двери, позволяя девушке выйти. В горле застрял ком. Она могла признаться и могла бы спасти себя от косых взглядов, от полиции, от разрушеннной карьеры — спасти себя от Эшрефа и от боли, которую он однажды снова ей принесет. Нисан вышла спокойная, как штиль, в противовес шторму в душе мужчины. Она неспешно подошла к нему и своими тонкими руками обвила его, прижимаясь к широкой груди. В коридоре никого не было. Эшреф обнял ее, утыкаясь носом в ее макушку и вдыхая ее запах. — Прошу прощения, что втянула тебя в это. Нисан перешла на шепот, ощущая подступающие к глазам слезы. — Прошу прощения, что втянул тебя в свой мир. Он оставил едва ощутимый поцелуй на ее виске и потянул ее за собой, обвивая рукой за спину для ее опоры и намереваясь вернуться домой. Такси в тишине быстро домчало по ночному городу к участку с постройкой, которую они теперь брали в привычку называть домом. Эшреф облокотился на тумбу в прихожей и в тишине погрузился в свои мысли, рассматривая ковер на полу, пока девушка вешала в гардероб верхнюю одежду. Вешалка выпала из ее рук, и мужчина быстро подошел ближе, помогая поднять вещь и передавая Нисан в руки. Их пальцы соприкоснулись. Мужчина обвел взглядом женскую руку в желтых синяках и едва ощутимо провел по ним большим пальцем, поглаживая. Девушка вернулась к уборке одежды. Эшреф остался стоять позади нее и оставил на шее легкий горячий поцелуй. — Почему ты отказалась сегодня от того, чего так хотела? Нисан замерла и захлопала ресницами, не понимая, о чем речь. Жаркое прикосновение губ выбило пол из под ног и все знакомые слова из головы. — Ты могла избавиться от меня. Ты из-за меня уже все потеряла, ты ведь хотела уехать. Хотела, чтоб я гнил в тюрьме, где мне и место. Разве ты не этого желала? В его речи не было ни капли упрека, но каждое слово давалось с трудом, кололось на языке и в груди, а голос ломался и стихал. Нисан расстроено цокнула, бросила вещи и повернулась к нему, беря его лицо в свои руки. Как страшно было ранить его своими словами, как больно было быть причиной его подозрений. — Эшреф, я кроме тебя ничего не желаю, — она почти что взмолилась в отчаянии, — Эшреф. Ты душишь меня своими подозрениями, мы вновь на том же месте, я вновь повторяю тебе, что я люблю тебя, что не продам тебя, мне нельзя предложить ничего, что могло бы быть дороже чем ты. Он притянул её к себе, крепко обняв. Её слезы смешивались с его, их дыхание становилось единым. Она не знала, что будет дальше, не знала, сколько ещё смогут продержаться их души, зажатые между любовью и тенью предательства; он знал, что чувства сильнее, чем он, сильнее, чем они оба вместе взятые. Это был тихий штиль, где волны нежно ласкали побережье вечерного моря, и Эшреф хотел впитать в себя каждое мгновение, чтобы когда наступит шторм, прогремит гром и будут бушевать волны, ему было за что удержаться. Нисан ойкнула, когда он провел сильной рукой по ее спине и пояснила: ссадина от утренней жесткой встречи с бетонной стеной. Он отстранился, боясь причинить еще больше боли, поцеловал тыльную сторону женской ладони. — Пойдем в ванную, нужно обработать. Она кивнула, направляясь туда. Эшреф нашел в шкафу подобие аптечки и пошел за ней. Нисан остановилась на пороге, забирая коробку с лекарствами у него из рук и оставляя ее на стоящем рядом стеллаже. Игриво приулыбнулась, облизывая губу, и, положив руки на шею впавшего в ступор мужчины, потянула его на себя внутрь помещения. — Но сначала помоги мне снять майку, кажется, я не справлюсь сама. Эшреф закатил глаза, рассмеялся и накрыл губы Нисан своими, мягко, словно смакуя и поглаживая ее уста своими. Она скользила пальцами по его напряженной шее, по спине, оставшейся всегда несгибаемой, вопреки всему. Они, уставшие и вымотанные и прошедшим днем, и еще не наступташим грядущим, просто были в этой ванной, в этом уголке их мира, которыц заполнялся сейчас непреодолимвм притяжением — вопреки всему. Нисан тянула за ткань, тишину дома нарушали падающие пуговицы мужской рубашки и рваные вдохи, словно единение их душ и тел отдаляло их от внешнего мира и разлуки, заставляя проникать все глубже под кожу друг другу. Они уже сплелись воедино, и кто бы из них не попытался эту связь разспороть, оторвал бы часть от себя самого.