Après la mort

Кофе был горьким, обжигал язык, оставляя на небе едкое послевкусие. Кружка обманчиво грела ладони, но это тепло было поверхностным — оно не проникало внутрь, где всё окончательно сковал лед. Мокрая челка прилипла ко лбу липким пластом, мешая смотреть. Напротив, в густой тени кухни, застыла вторая чашка. Нетронутая, она превратилась в немую константу его утра — алтарь, который он воздвигал по привычке. Дом оставался прежним: стерильным, правильным, застывшим. Но сам Джейс изменился безвозвратно, превратившись в чужака в собственных стенах. Если он не выйдет прямо сейчас, то рискует опоздать. Слишком ранний подъем не добавил ему ясности, лишь обнажил то, что пунктуальность, которой он так гордился, была всего лишь формой контроля над миром, который он больше не понимал. Если Джейс и позволял себе задерживаться, то лишь из-за Виктора. В самом начале, когда финансирования не хватало, а работа в лаборатории выжимала их досуха, дом Джейса становился убежищем. Квартира Виктора была слишком далеко, чтобы добираться туда в предобморочном состоянии. Позже тот переехал ближе, и редкие ночевки практически сошли на нет, оставшись в памяти лишь короткими эпизодами. Он опустил со стула затёкшую ногу и медленно выпрямился, слушая хруст собственных суставов. В два глотка прикончил свой остывший кофе и на автомате подхватил вторую, полную чашку. Подойдя к раковине, Джейс вылил молоко с мёдом в слив. Тёплый, приторно-сладкий аромат на мгновение заполнил кухню, прежде чем бесследно исчезнуть. Виктор ненавидел, когда продукты пропадали зря; он всегда ворчал за его «пилтверское расточительство». Теперь это не имело значения. Сполоснуть, отряхнуть, поставить в сушилку — отработанная до автоматизма последовательность действий, спасательный круг для разума. Всё как всегда. Джейс смотрел на сушилку дольше, чем позволяла логика. Две чашки — его массивная и та, другая, тонкая — стояли вверх дном, безупречно чистые и одинаково мертвые. Эта привычная картина вдруг стала невыносимой, как вскрытая рана. Он поспешно отвернулся, вытирая мокрые руки о полотенце с такой силой, будто пытался содрать кожу. На глаза попался циферблат: семь ноль восемь утра. Так поздно он не выходил уже вечность. Часы на стене тикали ровно, без единого сбоя. Джейс невольно вслушивался в этот ритм, ища изъян: секундную задержку, пропущенный удар, фальшивую ноту. Тщетно. Механизм работал безукоризненно, с той холодной пунктуальностью, которая присуща только неживой материи. Гостиная встретила его густой, застоявшейся тишиной. В ней не было горечи или звона оборвавшегося крика — это была старая «рабочая» тишина, когда-то служившая лишь фоном для их споров о формулах. Теперь она лишилась смысла и просто застыла в пространстве, став плотной и безразличной. Она ничего не требовала и ничего не обещала. Он прошелся по комнате, повинуясь бесцельному импульсу. Рука машинально выровняла стопку бумаг на кофейном столике — углы к углам, привычная одержимость порядком. На подоконнике всё еще лежал старый инструментальный футляр — пустой, забытый. Джейс подхватил его, ощутив ладонью холодную кожу оббивки, приоткрыл, убедился в очевидной пустоте и поставил обратно. Не выбросил. Не унес. Просто вернул на место, как возвращают в землю прах, который больше не имеет веса. Пальто дожидалось его там же, где было оставлено накануне. Джейс набросил его на плечи, чувствуя тяжесть плотной ткани, и машинально коснулся карманов: ключи, связь, пропуск. Всё на месте. Жизнь продолжала имитировать нормальность с пугающим усердием. Он застегнул кнопки до середины и вдруг застыл. Это была странная, ломаная пауза: мышечная память еще воспроизводила старый сценарий, в то время как сознание уже вычеркнуло из него финальную сцену. Раньше в этот момент он всегда оглядывался. Не из страха что-то забыть — просто проверял, здесь ли Виктор. Иногда тот еще только возился с застежками, иногда молча наблюдал за сборами Джейса, прислонившись к косяку. Это было фоновое присутствие, естественное, как дыхание. После нескольких секунд внутренней борьбы Джейс всё же обернулся, словно надеясь застать реальность врасплох. Взгляд скользнул по комнате — и захлебнулся в пустоте. Там, где он ожидал увидеть знакомый силуэт или услышать сухой кашель, была лишь идеальная, нетронутая геометрия мебели. В груди резко и болезненно спазмировало, а затем обмякло. Тело по привычке выставило защиту от удара, который был нанесен давным-давно. Оно всё еще ждало отклика, как ампутированная рука мучительно ждет тепла от несуществующих пальцев. Устройство связи в кармане ожило внезапно — настойчивая вибрация заставила Джейса вздрогнуть. Секунду он стоял неподвижно, боясь, что это фантомное эхо в его собственной голове. Он достал прибор и уставился на экран с опаской, будто тот мог передумать и погаснуть, оставив его в абсолютном вакууме. — Да, — ответил он, намеренно не называя имени. — Доброе утро, мистер Талис, — голос был ровным, безличным. — Это административный отдел Академии. Я не отвлекаю? Он бросил быстрый взгляд на выход, и обратно на часть комнаты. — Не отвлекаете. — солгал он, старательно удерживая спокойный тон. — Мы звоним, чтобы уточнить ваше согласие на пересмотр рабочего пространства. — Короткая пауза, шелест бумаги. — В связи с изменением состава лаборатории вам рекомендовано рассмотреть помещение меньшего формата. Решение не срочное, но желательно до конца недели. Изменение состава. Фраза прозвучала так, будто речь шла о перестановке мебели или замене изношенного оборудования. Академия вычеркивала Виктора из реестров с той же легкостью, с какой стирают пыль с чертежей. — Я согласен, — выговорил Джейс. Коротко. Рационально. Безжизненно. Он не стал спрашивать «почему сейчас» — ответ был очевиден: Пилтовер не терпит пустоты. — Благодарю. Мы зафиксируем предварительное согласие. Если возникнут вопросы... — вежливая, пустая пауза, — вы знаете, куда обращаться. Связь оборвалась. Коммуникатор в его руке мгновенно стал просто куском металла. Джейс медленно опустил его, не убирая в карман. Меньшая лаборатория. Потому что теперь он один. Убрал он устройство не сразу. Несколько долгих мгновений оно лежало в ладони, тяжёлое и безразличное, как любой предмет, выполнивший свою функцию. Потом он всё-таки спрятал его, застегнул пальто до конца и потянулся к двери. Замок отозвался едва слышным, виноватым щелчком. Рука замерла на ручке лишь на долю секунды — бессмысленный жест, последняя попытка удержаться за порог. Джейс не стал оборачиваться. Какой смысл проверять очевидное? От того, что ты не смотришь на пустоту, она не перестает существовать — она лишь становится твоей тенью. Воздух террасы был пропитан сыростью и запахом новой кладки. Прохлада раннего часа осела на языке металлическим привкусом городских выхлопов. Он глубоко втянул это, проверяя, способны ли лёгкие всё еще работать самостоятельно. Выдох получился рваным, неровным, но он отмахнулся от этой слабости, как от назойливого шума. Гулкий хлопок чужой двери на соседнем участке напомнил: Пилтовер продолжает жить своим размеренным чередом. Резкий утренний свет ударил в глаза, вынуждая инстинктивно зажмуриться, но Джейс с силой опустил руку, которая уже потянулась к лицу. Он будет смотреть на этот свет, пока тот не перестанет его слепить. Или пока он сам не станет частью тьмы. Ноги переставлялись сами, раз за разом послушно следуя по заученному маршруту. Шаги Джейса звучали отстраненно, отдаваясь в ушах сухим стуком, будто принадлежали постороннему человеку. Осознав, что опять подсознательно подстраивается под чужой, бодрый ритм толпы, он одернул себя. Шаг стал ровным — он возвращал контроль над телом, которое стремилось слиться с городом. Прохожие обтекали его, не задевая. Он замечал их краем зрения — силуэты, взмахи плащей, вспышки цвета — но ни одно лицо не задерживалось на сетчатке. Раньше Джейс читал людей как открытые чертежи: по походке, по тому, как напряжены плечи. Сегодня это знание было бесполезным. У них были цели, расписания, дедлайны. Его маршрут совпадал с их путями лишь геометрически. Раньше во время ходьбы он мысленно выстраивал порядок обсуждений, оттачивал аргументы для Виктора, готовясь к их вечному интеллектуальному поединку. Теперь мысль обрывалась, едва коснувшись пустоты на другом конце провода. Привычный внутренний галдёж кто-то выключил одним рубильником, оставив только фоновый гул — тяжелый, навязчивый, пахнущий озоном. На перекрёстке он притормозил, вливаясь в неподвижную очередь. Светофор отщёлкивал фазы с математической точностью — сухой, механический звук, не знающий сомнений. Джейс машинально фиксировал интервалы, ловя себя на мысли, что эта безукоризненная работа города кажется ему почти оскорбительной. Городу было всё равно. Механизм продолжал вращаться, даже когда из него вырвали жизненно важную деталь. Зелёный. Шаг. Джейс едва не споткнулся на ровном месте: тело предательски замедлилось, подстраиваясь под чужой, хромающий ритм. Сознание уже приняло одиночество, но мышцы всё ещё помнили «нас», ожидая привычного стука трости. Он судорожно выровнял дыхание и зашагал дальше — чеканя каждый шаг, слишком старательно имитируя нормальность. Он понимал это с раздражающей, почти болезненной ясностью. Снова. Тело превратилось в плохо откалиброванный прибор, который он отчаянно пытался заставить работать в одиночку. Город раскрывался по мере приближения к Академии, как заученная наизусть схема. Знакомые фасады, узкие проходы, участки мостовой с вечно неровной кладкой. Он знал этот путь излишне хорошо: где сократить, где притормозить, где камни становятся зеркально-скользкими после дождя. Эти знания не требовали участия сознания — они были вшиты в мышцы, как и многое другое, что теперь стало избыточным хламом. Пилтовер, который он строил и защищал, превратился в набор топографических меток. Раньше каждый поворот был поводом для обсуждения архитектурных изысков или новых фильтров для канализации, которые предлагал Виктор. Теперь это была просто кратчайшая прямая между двумя точками. У входа в Академию он замедлился. Почти незаметно, лишь на долю секунды сбив ритм. Массивное здание возвышалось перед ним, безучастное в своем величии. Камень не хранил имен. Стены не различали, кто входит один, а кто — нет. Джейс выпрямился, привычным жестом поправил лацканы пальто и шагнул вперед. Если кто-то и мог бы сказать, что он пересекает границу, то только он сам. Но никаких маркеров не было. *** Административное крыло отличалось от архивного лишь суетой и обилием людей. Новый секретарь — такой же немногословный и бесцветный, как и все функции в этом здании — молча указал на дверь кабинета, где занимались перераспределением помещений. Пока тот возвращался к своим бумагам, Джейс замер в коридоре, внезапно не зная, куда деть собственные руки. Обычная дверь, ничем не примечательная табличка. Таких здесь были десятки. И самые фатальные решения, подумал он, принимаются именно так: в безликих, стерильных пространствах, которые не запоминают ни лиц, ни криков. Люди обтекали его, как вода — камень. Кто-то приглушенно спорил о сметах, кто-то спешил на доклад, не поднимая глаз. Все они четко знали свои координаты в этой системе. Он — тоже. От этого становилось тяжелее. Комната оказалась значительно просторнее, чем та, в которой он побывал раньше, хотя обустройство не сильно отличалось. Вдоль стен тянулись шкафы, набитые папками; их ровные, идентичные корешки создавали иллюзию абсолютного порядка, за которым пряталось чужое, законсервированное знание. Четыре оператора сидели за столами в центре, спинами к шкафам; их пальцы машинально скользили по клавишам, глаза метались от бумаг к экранам. Головы двигались по коротким, заранее отрепетированным траекториям. Только мелькнувший взгляд женщины на мгновение нарушил этот ритм, и Джейс почувствовал, что даже этот короткий контакт — привилегия, которую ему не подарили. Он послушно двинулся к столу, на котором уже ждали несколько формуляров. Невольно тронул их. Холод бумаги казался враждебным — она не просила, она констатировала. — Мистер Талис, — сухо произнёсла она, едва удостоив его взглядом. Голос был тем самым — безличным, механическим эхом из утреннего звонка. — Здесь подтверждение согласия на перераспределение лаборатории. Подпись здесь. И здесь. Её палец с выверенной точностью указывал нужные места, не оставляя пространства для маневра. Никаких лишних слов, никаких соболезнований. Джейс опустил взор на графу «Причина перевода». Там не было ни слова. Зияющая белизна бумаги была красноречивее любого отчета: система не нуждалась в объяснениях, ей было достаточно сухого факта отсутствия второго сотрудника. Если сейчас поставит подпись, то лаборатория №11 превратится в его личную камеру. И это было именно то, что ему нужно. Фаланги дрожали, когда он подбирал ручку. Джейс прижал перо к бумаге, и чернила мгновенно расплылись маленькой, жадной кляксой, похожей на черную дыру, засасывающую остатки его прошлого. Подпись не была формальностью; это был добровольный отказ от всего, шаг в бездну, где мосты сгорали сами собой. Скрежет металла по бумаге отдавался в черепе ритмичной пульсацией, мучительно похожей на стук трости. Документы шуршали под его рукой, точно шептали проклятия за каждый сделанный штрих. Джейс чувствовал, как пепел осыпается у него под ногами, а реальность под ним становится зыбкой. Один росчерк — и Виктора больше нет в штатном расписании. Академия избавлялась от гениев с той же лёгкостью, с какой списывала разбитые колбы. — Учтите, — продолжила сотрудница, наконец полностью обращая на него свой пустой, как у куклы, взгляд, — новое помещение меньше, оборудование ограничено. Теперь вы работаете один. Слова ударили под дых. Он сглотнул, пытаясь унять тремор, и на мгновение замер, собирая остатки воли в кулак, как рассыпающееся на ветру вещество. Последняя подпись. Джейс выдохнул, и рука с трудом преодолела сопротивление бумаги, завершая последнюю линию. Секунда тишины повисла в воздухе, густая и пыльная, прежде чем операторша разрушила её коротким, едва заметным кивком — неприятный ритуал был окончен. Он отставил ручку. Сухой щелчок о дерево прозвучал в его ушах как приговор. Строчки на листе не просили согласия — они просто фиксировали факт. Решение было вынесено, и хотя подпись поставил он сам, Джейс ощущал себя лишь инструментом в чужих руках. Последствия уже отдавались в теле: пустотой под ребрами, окаменевшими плечами и мелкой, унизительной дрожью в пальцах ног. Пространство вокруг налилось тяжестью, будто реальность прогибалась под весом его предательства. Он официально стал «одним». —... вас за оперативный ответ, — реплика прошла мимо сознания Джейса белым шумом, это были всего лишь очередные формальности, не имеющие отношения к реальности. Он взял протянутые ключи от нового помещения — связка была легкой, почти невесомой. Молча кивнул на напоминание о том, что после переноса вещей ему нужно будет сдать старые. Он сжал кулак, и острые металлические грани впились в плоть. Боль была желанной, она возвращала его в тело. Короткий спазм прошил плечи, а предательская дрожь стала ещё ощутимее. Он чувствовал себя механизмом, который вот-вот выйдет из строя, но продолжает работать по инерции. Цифры на новом брелке отпечатались на сетчатке калёным железом, выжигая последнюю надежду на возвращение: Лаборатория №11. Третий этаж. Сердце ухнуло вниз, в животе разлился знакомый, сосущий холод. Это был не страх — это было осознание окончательности. Мосты за спиной не сгорели — они обрушились с оглушительным грохотом, который слышал только он один. И оставался лишь один шаг: шаг в абсолютную пустоту, из которой он, возможно, никогда не выберется прежним. *** Стоило ему переступить порог, как административный гул сменился мертвой хваткой Кейтлин. Она возникла из пустоты коридора так внезапно, что Джейс не успел даже вздрогнуть, как уже был взят «на буксир»: её рука на его локте направляла его вперед с уверенностью конвоира. У неё всегда был этот пугающий талант появляться именно тогда, когда он меньше всего хотел быть найденным. Её шаг был безупречно ровным, такт в такт. С горькой усмешкой Джейс осознал, что послушно подстраивается под её темп — так же безвольно, как когда-то встраивал свои мысли в чужие, более смелые расчёты. Кейтлин была настоящей, которая не спрашивала разрешения войти. Она просто заполняла собой всё пространство, не оставляя места для его призраков. Мир вокруг продолжал вращаться по оси, но его собственная реальность окончательно соскочила с рельсов. Короткая вспышка перед глазами, нервное движение век — разум уже всё понял, а тело только догоняло, инстинктивно сжимая в кулаке ключ от лаборатории №11. Локоть Кейтлин больше не поддерживал его. Он удерживал. Из опоры её рука превратилась в стальной зажим, не оставляющий шанса на побег. Они поднимались к его бывшему лабораторному крылу в вязком, тяжелом молчании. Кейтлин не задавала вопросов — вероятно, её детективное чутье уже вынесло вердикт. Джейс и не пытался оправдываться. Лифт полз слишком медленно, натужно гудя тросами. Когда табло мигнуло, задержавшись на цифре этажа на секунду дольше обычного, его обожгло внезапным, острым раздражением. Механика не имела права на заминку. Не сегодня, когда его собственное время превратилось в оголенный нерв. Каждая секунда промедления теперь казалась личным оскорблением, украденным куском той правды, которую он еще не успел найти. По пути его глаза скользнули по оконным стеклам коридора, и на мгновение ему почудилось, что в отражении замер кто-то другой. Его собственный силуэт выглядел зыбким, выцветшим, почти прозрачным — словно граница между тем, кем он был, и тем, кем стал, окончательно истончилась. Только перед самой дверью Кейтлин сочла нужным отпустить его, отступив на дистанцию, которая казалась подчеркнуто официальной. Вес старого ключа привычно лег на ладонь, но металл был холоднее, чем он ожидал — мертвый холод, не знающий тепла человеческой кожи. На мгновение возникло нелепое, почти детское желание убрать его обратно в карман; словно дверь могла остаться закрытой, а всё, что внутри — нетронутым, если просто не делать этого последнего движения. Джейс сжал тяжелый ключ так сильно, что костяшки пальцев побелели, а металл, казалось, вот-вот оставит на коже несмываемое клеймо. Это не была простая нервозность. Это была хватка утопающего, цепляющегося за последнюю опору перед тем, как его затянет в воронку. С сухим, колючим скрежетом ключ вошёл в замочную скважину. Он прошёл первым, преодолевая вязкое сопротивление воздуха, который внезапно стал густым и липким, как клей. Джейс рывком опёрся бедром о край стола, ища точку опоры в комнате, ставшей чужой. Кейтлин замерла на пороге. Это была лишь секундная заминка, едва заметный сбой в её безупречном ритме — словно инстинкт ищейки шептал ей не переступать черту, за которой кончался порядок Пилтовера. Он заметил это не сразу, слишком привык к её вечной, почти пуленепробиваемой уверенности. И тут же пожалел об этом открытии. Если дрогнула даже Кейтлин, значит, яд этого места действовал не только на него. Сейчас она стояла неподвижно, и её взгляд, направленный куда-то поверх его плеча, застыл в глубине комнаты, где тени казались слишком плотными. Джейс открыл рот, чтобы сказать что-то привычное, успокаивающее, способное вернуть их в старое «вчера». Но вовремя остановился. Любое слово в этой бездне прозвучало бы как приглашение для того, что затаилось в углу. — Здесь всё так же, — произнёсла она наконец. Это не было вопросом — лишь сухим наблюдением. Её взор методично сканировал комнату, фиксируя не наличие предметов, а их абсолютное сиротство. Что именно она искала в этой пустоте — он не решился бы угадывать. Джейс кивнул, хотя Кейтлин на него не смотрела. Глаза предательски застыли на краю стола — там, где годами оставалось место для второй чашки. Идеальный, хирургический порядок лаборатории казался изощренной насмешкой: всё стояло на своих местах, но в этой привычности сквозило ледяное отчуждение. Словно он вернулся в дом, который больше ему не принадлежал. Технически, так оно и было: город уже переписал права собственности на его память. — Да, — ответил он прежде, чем успел взвесить последствия. Голос прозвучал чужеродно — слишком ровно, слишком собранно. Как зачитанный вслух протокол. Как ответ, который не подразумевает продолжения, а лишь констатирует конец главы. Кейтлин всё же переступила порог. Медленно, с той осторожностью, с какой входят в зону обрушения, боясь потревожить равновесие обломков. Под её каблуком сухо и резко хрустнула крошка стекла — крошечный осколок, который он каким-то чудом упустил. Эхо этого звука мгновенно утонуло в низком гуле вентиляции, который теперь казался Джейсу предсмертным хрипом здания. Она огляделась, методично задерживая взгляд на погашенных, но всё еще вибрирующих под напряжением экранах. Всё было в режиме ожидания. Вечно готовое к работе. Это место наотрез отказывалось понимать, что оно уже стало достоянием архивов. — Ты уже подписал? — спросила она, не оборачиваясь. Кейтлин остановилась у дальнего шкафа и медленно провела пальцами по его полированной поверхности. Посмотрела на подушечки пальцев — они остались чистыми. Пыль не успела осесть; комната всё еще хранила тепло чужого присутствия, упрямо дожидаясь возвращения того, кто больше никогда не переступит этот порог. Его горло пересохло так резко, будто он выкрикнул чье-то имя в пустоту и не дождался ответа. Джейс провел ладонью по краю стола — машинально, повторяя жест из той жизни, где у него еще были варианты. Он не стал уточнять, что именно подтвердил своей подписью. Здесь, в этом склепе из латуни и стекла, слова были излишни. Где-то под потолком вентиляция сменила ритм: гул стал ниже, ровнее, равнодушнее. Система перешла в режим экономии, не дожидаясь его команды. — Подписал, — прохрипел он и только тогда осознал, что до боли стиснул кулак. Ногти вонзились в ладонь, оставляя на коже рваные, багровые полумесяцы. Он заставил себя разжать пальцы, и кровь вернулась с колючим покалыванием. Джейс приветствовал эту боль — она была единственной честной вещью в комнате, заполненной официальной ложью. Кейтлин качнула головой — коротко, почти незаметно. Это было не одобрение и не осуждение. Скорее, принятие факта. Того самого, который уже не изменить. Она выпрямилась. На секунду, — ровно на одну — взгляд задержался на пустом месте рядом с ним. — Значит, всё, — бросила она, будто речь шла не о человеке, а о закрытом помещении. Джейс нахмурился. Пальцы коснулись старого шрама на скуле. Он ждал, что внутри хоть что-то дрогнет, но жизнь осталась неподвижной. Это и пугало. — Не совсем. Она повернулась к нему. В её облике не чувствовалось напора — только внимательность, пугающая своей прозрачностью. — Тогда что именно? — Кейтлин не скрестила руки и не шагнула навстречу. Она просто замерла. Эта неподвижность давила сильнее любого жеста. Он открыл было рот, но слова, прежде послушные, теперь рассыпались в прах. — Я просто… — выдохнул он, и его рука бессильно опустилась. — Я не собираюсь делать ничего странного. Это было не обещание, а оправдание. Он понял это слишком поздно. Реплика повисла в воздухе, лишённая веса. Один из мониторов моргнул — коротко, неуместно живо, будто среагировал на непроизнесенное имя. Джейс поймал этот блик боковым зрением и тут же отпрянул взглядом, словно пойманный с поличным. Сердце синхронно дрогнуло, пропустив такт. Он ощутил это давление за грудиной раньше, чем осознал. Кейтлин чуть приподняла бровь и все же скрестила руки на груди. Знакомый жест: она закрывалась, когда начинала впитывать информацию, а не слушать. Её взгляд стал холоднее, анализирующий. — Я и не говорила, что собираешься. — она шагнула в его пространство, аккуратно приближаясь к нему, и оперлась ладонью на полировку стола. Она протянула руку к записям, и Джейс перехватил её запястье быстрее, чем успел подумать. Пальцы сжались резко, почти грубо, оставляя на коже белые следы. Кейтлин не возмутилась — она лишь медленно перевела взгляд с его резкой хватки на его лицо. В её глазах родилось пугающее понимание: он защищает не бумаги, он защищает территорию, на которую ей больше нет входа. Эта истина осела между ними монолитной непоколебимостью. Безмолвный поединок затянулся. Где-то в недрах лаборатории сухо щёлкнуло реле — система жила своей жизнью, не спрашивая разрешений. — Ты выглядишь так, — Кейтлин чуть отстранилась, захватывая его в фокус целиком. Она медленно высвободила запястье из его ослабшей хватки и спрятала руку в складках формы, обрывая последний тактильный контакт. — ...будто уже принял решение, но ещё не понял, какое именно. Её взор упал на карман его жилета. Ткань натянулась, выдавая острые углы устройства. Кейтлин знала этот прибор слишком хорошо: казалось, он всё ещё хранит тепло его руки, а фантомная вибрация пропущенного вызова до сих пор дрожит в воздухе между ними. Она видела не просто грусть. Она видела секрет — тяжелый, как тот самый ключ, и опасный, как звонок, о котором он ей никогда не расскажет. — Мне просто нужно время, — он отвернулся, прячась за стерильным порядком лаборатории. На столе белела стопка старых расчетов. Он помнил каждую формулу. Знал, где затаилась ошибка, и слишком хорошо помнил того, кто первым бы на нее указал. Джейс не прикоснулся к бумаге, словно так она оставалась частью прошлого, а не реальности. Один лист выбивался из стопки — сущая мелочь, которую он, со своей тягой к порядку, поправил бы не задумываясь. Его кисть дернулась, но тут же безвольно опала, будто он коснулся оголенного провода. — Чтобы всё… уложилось, — добавил он туше, сухо сглотнув. — Время, — эхом отозвалась Кейтлин, будто пробуя слово на вкус. Она подошла ближе, но остановилась на той невидимой границе, где честность ещё не превращается во вторжение. Джейс неосознанно выпрямил спину, его плечи одеревенели. Это было инстинктивное, почти животное напряжение — так замирают перед ударом, даже если он обещает быть милосердным. — Ты же понимаешь, — сказала она вкрадчиво, — что некоторые вещи не укладываются. Они просто… остаются. Навсегда. Его пальцы безотчетно схватили старое перо Виктора — лёгкое, знакомое до каждой зазубрины. Он начал крутить его с такой силой, словно пытался выжать из него ответы или вовсе сломать, лишь бы заглушить её голос. — И что ты предлагаешь? — Он усмехнулся — коротко, по-сухому. Она всё равно не видела его лица. — Не работать? — Я предлагаю не делать вид, что это обычное утро, — она слегка сменила позицию, и в тишине сухо и отчётливо лязгнул металл её кобуры. Этот короткий звук, такой неуместный среди чертежей и хекстека, заставил его внутренне содрогнуться Пальцы Джейса на мгновение замерли, перестав вращать перо. В этой секундной заминке выдала себя вся его неуверенность, но он тут же продолжил крутить его снова — ещё методичнее, чем прежде. В трахее закипело возражение. Хотелось выкрикнуть, что именно в этом и есть его спасение — удержать привычный порядок, пока мир окончательно не рассыпался. Но вместо слов он лишь медленно кивнул. — Я справлюсь, — процедил он и добавил, уже почти шепотом: — Я должен. Кейтлин несколько секунд сверлила взглядом его спину, будто пыталась пробить брешь в его защите. Затем покачала головой. На этот раз — иначе. Так смотрят, когда ответ получен, а следующий вопрос признан бессмысленным. — Хорошо, — она отступила. — Тогда я буду рядом. Но если ты почувствуешь, что… — Кейтлин замялась, подбирая безопасное слово, — что зашёл дальше, чем планировал. — Я скажу, — перебил он. Слишком поспешно. Слишком твердо. С этими словами он резко положил перо на полировку стола. Звонкий щелчок разрезал пустоту словно финальный аккорд, оборвав невысказанное. Она уловила этот фальшивый тон. Конечно, уловила. — Надеюсь, — сказала она, и её взор приковал его к месту, прошив насквозь. В этом «надеюсь» слышалось четкое «не верю». Пауза затянулась, становясь физически ощутимой. Они стояли в полном затишье, прерываемым лишь осколками шума Пилтовера. Наконец Кейтлин развернулась к выходу. Цокот её каблуков, методичный и острый, ввинчивался ему прямо в темя. В самом дверном проеме она замерла, так и не обернувшись. Джейс услышал, как её ногти с коротким, противным скрежетом прошлись по металлической раме двери, словно она пыталась за что-то удержаться — или оставить след. — Джейс? Он не ответил сразу. Его взгляд прикипел к брошенному на стол перу — единственному, что связывало его с этой комнатой и тем, кем он был раньше. Лишь после этого он отозвался коротким, неопределенным звуком, на миг взглянув на неё через плечо. Кейтлин вдохнула. Рвано, глубоко— словно она собиралась с силами, чтобы пробить стену, которую он возвел вокруг себя. — Ты не обязан быть здесь один. Не дожидаясь его ответа, она вышла. Дверь закрылась тихо, почти бережно. В наступившей тишине этот щелчок замка прозвучал как окончательный приговор. Он не глянул ей вслед, но во рту осел отчётливый, горький вкус предательства. Это не было обычной ложью — всё оказалось гораздо глубже. Когда-то они поклялись искать правду вместе, не оставляя места тайнам. Теперь же сама его неподвижность в этой комнате была ложью. Предать её доверие было единственным способом её защитить. Он не впутает её в «анатомию невозможного», не позволит этой скверне коснуться её безупречно ясного мира. Даже если ради этого ему придётся стать для неё чужаком. Джейс ещё не знал, чем это обернётся. Но механизм уже был запущен. И он не мог позволить её заботе разрушить этот хрупкий, выстраданный план. Он закрыл глаза. Последствия его выбора отдавали ржавчиной и застарелой медью. Он купил её безопасность ценой собственного одиночества, и этот приторно-металлический привкус на языке убил последнюю надежду. С этого момента не существовало никакого «мы». Был только он и то, что ждало его в доках на рассвете через шестьдесят четыре часа. Джейс остался стоять посреди лаборатории. Пространство справа — там, где когда-то был... он, — казалось непривычно широким. Болезненно пустым. Взгляд снова скользнул по знакомым очертаниям столов, спотыкаясь о пустоту, которая теперь занимала больше места, чем оборудование. — Я и не один, — бросил он невидимому слушателю. Где-то в недрах систем снова сменился режим, но он не обернулся. Мастерская промолчала в ответ. Шестьдесят четыре часа. Ему предстояло прожить эти дни, имитируя нормальность: перетаскивать коробки и вежливо отвечать на приветствия. Но внутри уже запустился другой хронометр — тот, что отсчитывал семь минут его личной вечности.