Après la mort

Когда Чистильщик молча усадил его на возвышение, спиной к верстакам и лицом к выходу, Джейс не сопротивлялся. Ревек даровал ему открытый шлюз, призрачный шанс на спасение, но его ноги окончательно вышли из строя, налившись свинцовой тяжестью. Когда тот так же беззвучно опустил кожаную коробку на пол, прямо у его бедра, он даже не вздрогнул. Он сидел неподвижно, пока тот возвращался к своей работе. Мир сузился до его собственных ладоней. В багровом отсвете заунская грязь под ногтями казалась несмываемым клеймом, и он не смел отвести взгляда, боясь увидеть в зеркальном блеске доков окончательный крах своей души. Из-под двери вновь вырвалась струя фиолетового пара. Джейс даже не повернул головы, фиксируя выброс лишь на периферии сознания, точно рядовой программный шум. Несмотря на лихорадочный жар лаборатории, температура, исходящая от Ревека, была сопоставима с айсбергом. Холодный, монолитный и непоколебимый, он казался воплощением смерти, которая не спешит забирать свою добычу. Он выкачивал тепло из пространства, работая как исполинский радиатор, охлаждающий саму жизнь до состояния хрупкого льда. Откуда-то доносился лязг приборов, выбивая нервный, рваный ритм. Утробный гул цистерн не затихал, создавая низкочастотный фон, от которого вибрировали кости. Но за плечом, вопреки всему этому хаосу, Джейс слышал абсолютно спокойное, калиброванное дыхание. Редкие, тяжёлые всплески воды за стенами перемежались с сухим шуршанием бумаг. Это был звук безупречно отлаженной машины, и каждый её элемент работал в идеальном зацеплении. Теперь смерть не казалась Джейсу худшим исходом. Начни Ревек демонтировать его прямо здесь, среди этих стальных рёбер, единственной мыслью, пульсирующей в голове, была бы фраза, зацикленная, как неисправный программный код: Похорон не было. Ему хотелось разрыдаться, как маленькому мальчишке, потерявшемуся в темноте. Хотелось захлебнуться в истерическом смехе, проклиная собственную святую, пилтоверскую наивность. Он чувствовал непреодолимое, зудящее желание содрать с себя кожу — сантиметр за сантиметром — лишь бы не быть тем грёбаным идиотом, который сидел здесь. Господи. Он ведь даже не спросил. Он просто передал Виктора Академии, как бракованную деталь на утилизацию, и ни разу — ни единого чёртового раза — не поинтересовался, что было дальше. Он завизировал приговор собственному партнёру, не глядя в накладные. Он не закричал. Не разрыдался. Ему было жарко. И холодно. Адский жар помещения спорил с морозными мурашками, стекающими по спине. Он смотрел на свои руки, медленно сгибая палец за пальцем и наблюдая, как сухожилия перекатываются под грязной кожей. Это были руки убийцы, обмазанные сажей соучастия. Вместо того чтобы узнать, он бежал. Бежал из их старой лаборатории, судорожно обустраивая новую, словно свежая краска и стерильные столы могли дезинфицировать годы общей жизни. Он прятался за хлипкой маской Советника, за кипами безликих отчётов — за всей этой «нормальностью», которая для них с Виктором всегда была ошибкой. Ручка тогда не писала. Он чертыхнулся, встряхнул её и с силой надавил на бумагу, оставляя глубокую, рваную борозду на документе. Он так спешил избавиться от этого листа, словно тот был пропитан ядом. Теперь, сидя в индустриальной бездне дока, он понимал — яд был не в чернилах. Яд был в его собственной спешке, в его трусливом желании сдать проект и закрыть папку. Та борозда на бумаге теперь казалась ему разрезом скальпеля на чужом теле, который он сам же и начертил, даже не глядя в лицо «материалу». Его пальцы, привыкшие чувствовать тончайшую резьбу хекстек-кристаллов, сейчас казались чужими, бесполезными обрубками, способными лишь на одно — ставить росчерки под смертными приговорами. Джейс просто сидел. Минуту. Или вечность, застывшую в ржавом металле морга. Он судорожно вздохнул, и этот вдох стал его фатальной ошибкой. Из шкатулки донёсся аромат, который невозможно было спутать ни с чем. Мел. Озон. Лекарства. Тот самый коктейль их общих ночей в лаборатории, перемешанный с больничной горечью, ударил в сознание, точно высоковольтный разряд. Заунская вонь отступила, вытесненная этим призрачным, стерильным присутствием. Запах не просто напомнил о Викторе — он индентифицировал его в пространстве с точностью до миллиметра. Джейс вырвался из оцепенения и с силой вдавил ладони в глазницы, до белых вспышек, пытаясь физически выжечь, деинсталлировать из памяти всё, что он только что осознал. Но аромат уже был внутри, отравляя каждую клетку его логики. Ревек коротко хмыкнул, и этот звук в мертвой тишине прозвучал как сухая насмешка механизма. Он отбросил бумаги; резкий хлопок о сталь отозвался в ушах грохотом обвала. Стол за спиной на одной высокой, сверлящей ноте скрипнул — Чистильщик навалился на него всем весом, словно перенося центр тяжести перед финальным броском. Чужой взгляд сжигал его кожу, заставляя волоски встать дыбом. Ревек медленно сканировал его затылок, прошивая плащ и кости, точно рентгеновский луч, ищущий скрытую трещину в дамбе. — ...Что в ней? — прохрипел Джейс. Он должен был порадоваться, что вообще смог вытолкнуть из себя звук, но внутри всё выгорело дотла, оставив лишь пустую, обугленную камеру сгорания. Великий Советник Пилтовера сидел в чужом, пропахшем азотом подвале, скрючившись на возвышении, точно деформированная под прессом деталь. Одно-единственное воспоминание — тень ручки, оставляющей рваную борозду на бумаге, — аннигилировало его эффективнее любого оружия. Он больше не был лидером. Он был просто изношенным механизмом в грязном плаще, чей запас прочности закончился здесь, в этом морге для амбиций. — То, что сломает вас окончательно, — отозвался Ревек. Он взял документы, и тихий шелест бумаги мгновенно перекрыл резкий, сухой щелчок его собственных суставов. Хруст был неестественным, металлическим, словно под кожей Чистильщика работали миниатюрные поршни, а не анатомические сочленения. Джейс даже не вздрогнул. — Знаете... я не уверен, что во мне ещё хоть что-то осталось, — процедил он сквозь плотно сжатые пальцы. Он накрыл рот ладонью, вдавливая её в лицо, пытаясь заблокировать рвущийся наружу, пугающе хриплый истерический смех. Его глаза, красные от дыма и бессонницы, лихорадочно блестели. Он чувствовал себя перегретым котлом, который вот-вот взорвется, забрызгав стены своей виной и грязью. — Смейтесь, Советник. Смех — это последний признак того, что в вас ещё осталось что-то органическое, — Ревек произнёс это с пугающей, клинической отстранённостью. Он слегка наклонился вперёд, и свет алой лампы блеснул на его неподвижном белом глазу, превращая зрачок в матовый индикатор смерти. — Цените этот спазм в лёгких. Не у всех здесь остались голосовые связки, способные на такую... энергозатратную избыточность. Джейс не шелохнулся. Он немигающим взглядом впился в массивную гермодверь, словно пытался рентгеновским лучом просветить сталь насквозь. В голове вспыхнула спасительная идея: развернуться и уйти. Демонтировать это прошлое, бросить шкатулку и Ревека в этом багровом склепе. Выйти в доки и позволить Зауну окончательно стереть его серийный номер. Но он не мог. Уйти сейчас означало бы подписать акт об утилизации Виктора во второй раз. А на этот раз его рука, сжимавшая невидимую ручку, намертво заклинила. За правой дверью вновь захлебнулся механический кашель, вспоротый истеричным, захлёбывающимся писком датчика. Звук нарастал, превращаясь в единый электрический крик, от которого в висках Джейса запульсировало статическое напряжение. Он судорожно отшвырнул мысль о том, кто именно находится за армированной сталью. Или что. Граница между живой тканью и проектом окончательно стерлась, оставив лишь ритмичный шум умирающей системы. — Вам не нужно... проверить вашего «пациента»? — бросил он, намеренно выделяя последнее слово, превращая его в жгучее оскорбление. В тоне не осталось и следа вежливости — только горькая желчь. Писк за дверью становился невыносимым, резонируя с дребезгом стали в его собственных костях, но Джейс не оборачивался, продолжая буравить взглядом закрытый шлюз. — Не переживайте. Он справится, — в такт Джейсу ответил Ревек. Его голос сочился той же желчью, но в ней слышалось пугающее превосходство творца над материалом. Чистильщик намеренно громко, подчёркнуто устало вздохнул, будто чужие вопросы были назойливым фоновым пискои, мешающим тонкой настройке. — У него нет выбора. Я заложил в него слишком большой запас прочности, чтобы он мог позволить себе такую роскошь, как отказ систем. Джейс судорожно сглотнул. Он догадывался — если бы это был Виктор, Ревек бы не говорил о нём как о прошедшем испытание агрегате. Но эта уверенность была такой же хрупкой, как стекло под гидравлическим прессом. Он лишь промычал что-то невразумительное. В этой операционной не существовало «правильных» ответов — только параметры выносливости. Чудовищность происходящего больше не вызывала отторжения; адаптация наступила с пугающей скоростью. Мясо и металл — всего лишь технологический цикл. Он подавил ухмылку, которая была страшнее любого шрама Ревека — это была улыбка откалиброванного безумия. — ...Виктор был здесь? — наконец выдохнул Джейс. Вопрос, ради которого он прорывался сквозь ад доков, прозвучал жалко и надломленно, точно треск перегруженной балки. Он сложил руки на животе, пытаясь удержать внутри остатки органов и рухнувшего достоинства, и ссутулился ещё сильнее. Ревек помедлил. Или Джейсу это просто показалось — в этом багряном мареве время растягивалось и шло кадрами, как старая, зажёванная механизмом киноплёнка. Он и сам осознавал: сейчас его мозг — это неисправный регистратор, выдающий лишь помехи вместо фактов. — Всё в шкатулке, Джейс, — наконец ответил Ревек. В его тоне проступила... нежность? Но это была не та нежность, что греет, а та, с которой коллекционер поглаживает редкий, безнадёжно дефектный экземпляр. Джейс медленно оторвал руки от пресса, в последний раз глядя на свои ладони. Заунская грязь въелась глубоко под ногти, заполнив каждую пору, и он знал — это не стереть. Он всерьёз сомневался, что когда-либо снова сможет натянуть расшитые золотом перчатки или надеть массивные перстни Совета. Эти атрибуты власти теперь казались чужеродными деталями, которые просто не встанут в пазы. Каждая его будущая речь о Прогрессе теперь будет иметь привкус озона и палёной меди, обличая в нём того, кем он стал на самом деле. Не героем, не лидером, а невольным соучастником, чей фундамент был заложен на костях, которые он сам помог убрать. Ревек замер, превратившись в безмолвную тень. Он сканировал Джейса взглядом, анализируя его замешательство, точно проверяя на критическую ошибку. Вся атмосфера концентрировалась в этом зале, отсекая внешний мир. Шум доков исчез, уступив место пугающей интимности. Скрип искусственных сочленений, когда Ревек чуть менял позу, был громче любого крика. Его редкое, поверхностное дыхание, казалось, лишь имитировало жизнь, но не являлось ею. Джейс вслушивался в эти звуки и понимал: сзади него не человек. Сзади — отлаженный механизм, собранный из стали и чужой боли. Не дождавшись от Ревека ни жеста, ни слова, Джейс медленно перевёл взор на шкатулку. Он коснулся её бока самыми кончиками пальцев, едва дыша — осторожно, словно тёмная, лоснящаяся кожа была биологическим протезом, способным в любой миг ожить и впиться в его ладонь. И он бы не удивился. В этом морге даже неодушевлённые вещи пульсировали концентрированной ненавистью, впитывая в себя эхо кашля и лязг металла. Для Джейса это была не шкатулка, а спящий зверь, охраняющий его собственный приговор. Он чувствовал, как статическое электричество правды покалывает подушечки пальцев, готовясь замкнуть цепь, которую он так старательно разрывал годами. Он помедлил, борясь с желанием отдёрнуть руки, но всё же решился и подхватил коробочку. Стоило ему начать подъём, как внутри что-то весомое и плотное тяжело перекатилось, с глухим стуком ударившись о стенку. Звук был коротким, но в мёртвой пустоте зала он прозвучал как удар молота, забивающего последний гвоздь. Джейс застыл. На мгновение мир схлопнулся до этого глухого толчка. Движение внутри футляра отозвалось в костях ледяным холодом, словно содержимое шкатулки сменило центр тяжести, делая свой первый шаг навстречу ему. Вход в склеп правды оказался до идиотизма простым — обычной защёлкой, какую можно встретить на футлярах для очков. Шкатулка на коленях теперь казалась пустой оболочкой, словно за секунду до открытия из неё испарилась материя, оставив лишь вакуум и горький заунский смог. Этот контраст между тоннажем его вины и невесомостью коробки пугал сильнее, чем если бы она была отлита из свинца. Сухой, костяной щелчок вспорол тишину. В то же мгновение запах перестал быть тенью — он ударил наотмашь. Знакомый коктейль из мела и лекарств превратился в концентрированный нейротоксин, заставляя Джейса захлебнуться воспоминаниями о человеке, которого он списал бросил. Это был коктейль необратимого распада их общего мира. Он понятия не имел, что ожидал увидеть под крышкой, но точно не это. Первым в глаза бросился маленький, неуклюжий детский кораблик. Он был собран из промышленного мусора: ржавая гайка вместо киля, обрывок грязной мешковины и корпус из стёртой, изъеденной солью меди. В этом склепе игрушка выглядела как обломок затонувшей цивилизации — той самой, где ребёнок ещё смел мечтать о море, которого никогда не видел. Джейс бережно, едва дыша, вытащил игрушку. Он старался не смотреть глубже, под слой тёмного бархата — его внутренние предохранители уже плавились, и он не был готов увидеть то, что неподвижным весом покоилось на самом дне. Кораблик оказался неожиданно тяжёлым, словно ржавая медь годами впитывала в себя невыносимую тяжесть гари. Джейс провёл большим пальцем по грубому корпусу и застыл: под подушечкой отчётливо проступили царапины, оставленные чем-то острым. Он нахмурился и слегка сместился, позволяя алому свету упасть на металл, чтобы расшифровать этот самодельный шифр. Ожидание за спиной разрезал наигранный, торжественный вздох. Чистильщик словно приглашал разделить этот момент, имитируя искреннее любопытство, как куратор на выставке извращённого искусства. Джейс ощущал этот фальшивый трепет каждой клеткой: Ревек не просто наблюдал, он снимал показания с его зашкаливающей боли. Он вгляделся в неровные, ломаные штрихи. Они были выцарапаны с тем отчаянным усердием, на которое способна лишь детская рука — или рука, сведённая предсмертным спазмом. Короткая, угловатая буква «В» выбила из него последние крохи кислорода. Воздух в лёгких мгновенно превратился в раскалённый пар, раздирающий грудную клетку. Это не был чертёж или отчёт — это была единственная подпись, которую Виктор счёл достойной своего сокровища. Джейс увидел, как комната потеряла фокус, оставляя его в вакууме, где существовал лишь он и эта крошечная, ржавая улика. Он судорожно сжал кораблик, чувствуя, как острые края меди впиваются в ладонь, прорезая кожу. Джейс вцепился в него, точно в аварийный буй, способный удержать его на плаву в этом океане мазута и лжи. В этой грязной гайке и погнутом металле было больше структурной правды, чем во всех гранитных сводах Пилтовера, который он когда-то называл домом. Для Чистильщика «В» на корпусе была лишь подтверждённым фактом в его безупречном реестре, а не рваной раной в центре системы. — Вы нашли его якорь, Талис, — голос Ревека прорезал его сознание, как скальпель — некрозную плоть. — Мальчик, который мечтал о море, построил корабль из мусора, — раздался глухой, натужный стон столешницы — тот перенёс на неё весь свой вес, нависая над Джейсом. — Мужчина, который мечтал о небе, построил отсрочку из вашей гордыни. Но знаете в чём ирония? Чистильщик шагнул вплотную. Его тень, растянутая багряным светом, накрыла Джейса вместе со шкатулкой, стирая границы между живым и препарированным. Ревек наклонился, почти касаясь губами его уха. Джейс ощутил исходящий от него холод — абсолютный ноль, лишённый даже намёка на тепло. От него не пахло человеком. Только хлоркой и сталью, как от инструментария в морге. Гравитация в комнате сместилась, прижимая Джейса к земле грузом его ошибок, пока вкрадчивый, ядовитый шёпот не вспорол тишину: — Корабль не тонет. А Хексядро... оно просто сожрало своего создателя, пока вы были заняты выбором цвета для новых мантий Совета. *** Мозг отказывался обрабатывать слова Чистильщика. Речь Ревека рассыпалась на шумовые помехи, не успевая обрести смысл. Несколько бесконечных секунд Джейс просто сидел, мертвой хваткой вцепившись в ржавый металл. Он физически слышал мучительный, со скрежетом, гул собственных шестерёнок, которые пытались прокрутить эту непосильную истину. Подчиняясь чужой воле, Джейс отставил шкатулку обратно на возвышение. Он так и не рискнул заглянуть глубже, под слой потемневшего бархата, опасаясь, что увиденное там вызовет окончательный обвал мироздания. Его пальцы на мгновение задержались на холодной коже футляра, прежде чем он разорвал контакт. Хекс... ядро. Это словосочетание всплыло в сознании, как острый обломок, вспоровший обшивку его памяти. ...Ядро? Глухое мурчание цистерн сорвалось в такой пронзительный писк, что барабанные перепонки Джейса отозвались резкой, колющей болью. В висках застучало. Звон перестал быть просто акустической волной — он превратился в ледяную иглу, прошившую мозг насквозь. Мир потерял все остальные частоты: шелест бумаг, присутствие Ревека, собственное дыхание — всё утонуло в этом ультразвуковом крике металла. Разрядник на поясе внезапно отозвался панической вибрацией, входя в резонанс с этим воплем, точно хекстек внутри него узнал голос своего изуродованного близнеца. Джейс оцепенел, ослепший от боли, чувствуя, как этот писк выжигает в сознании последнюю лазейку для отступления. Догадка больше не стучалась — она выламывала двери, превращая его разум в руины. — Мы никогда не создавали ничего под таким названием... — слова сорвались с губ едва слышным шелестом. Он судорожно перебирал в памяти каждый чертёж, каждый ночной спор, пытаясь найти в них хоть один неучтённый параметр. — Я... я не проектировал этого. — Виктор никогда не был лишь вашей составляющей, — донеслось сзади тихим, но веским напоминанием. — У каждого из нас есть свои секреты, Джейс. И свои незакрытые долги. Не будь Джейс в таком чудовищном раздрае, он бы наверняка уловил эти покровительственные нотки. Ревек говорил так, словно успокаивал неразумного наследника у постели умирающего короля, чьё наследство состояло лишь из долгов и пепла. Но он был сломан. Он не мог выстроить защиту, позволяя ядовитому сочувствию беспрепятственно проникать в свои мысли, точно коррозия — в незащищённый металл. Или это сочувствие предназначалось не ему? Или Ревек оплакивал не потерю Советника, а поломку инструмента, который должен был служить чему-то большему? Ужас ледяной волной накрыл его с головой. Название «Хекстековое Ядро» не было вписано в их журналы. Оно родилось здесь, в темноте, когда Виктор остался один на один со своей болью. Это была не наука Джейса. Это была мутация, которую он проглядел, ослеплённый собственным сиянием. Сознание мучительно, со скрежетом, начало перемалывать смысл слов. Сожрало создателя. Сожрало... Что именно Виктор вывел в этих тенях? Голодного бога, которого счёл нужным скрыть даже от него.? Он не просто скрыл это. Он отказал в доверии. Как он смог стабилизировать систему без Джейса? Они же вместе выводили каждую константу, каждый грёбаный коэффициент... Неужели Виктор замкнул цепь в одиночку? Или — его передернуло — он заменил его интеллектом этого мясника? Тошнота, которую он так тщательно подавлял, вновь обжигающей волной подступила к горлу. Он с усилием загнал её обратно, проглатывая едкий вкус желчи и меди. Ему казалось, что вместе с этой кислотой он пытается проглотить саму правду — выжечь её изнутри, пока она не растворила его несущие конструкции. Стоило мозгу воедино собрать разрозненные куски правды, как разрядник на бедре внезапно вспыхнул ядовитой лазурью. Мёртвый прибор ожил, входя в резонанс с внутренним штормом владельца. Джейс сжал челюсти до хруста, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы удержать рвущийся наружу стон. Ожог был пульсирующим, высоковольтным. Второй раз за день собственное творение предавало его, вгрызаясь в плоть, точно пытаясь прижечь рану на его совести — и это было уже за гранью выносливости. Он вскочил так резко и рвано, словно Ревек снова полоснул ножом прямо перед его глазами. Нога, зацепившись за край подиума, предательски подвела, но он устоял. Оттолкнувшись, Джейс отлетел в центр зала, инстинктивно пытаясь увеличить дистанцию между собой и этим хирургическим безумием. Паника не помешала ему — на чистых рефлексах — вжать кораблик в сумку. Это было животное движение: спасти свою добычу, единственный целый трофей из этого промышленного морга. Взгляд панически метался по углам, сканируя пространство в бесплодных поисках точки выхода. Разум усердно перебирал варианты, но программа выдавала лишь одну ошибку за другой. Что, чёрт возьми, здесь происходит? Почему стены этого склепа вибрируют в такт его собственному страху? Но помещение оставалось немым: чертежи безжизненно висели на местах, а стальные протезы замерли в багряных бликах, точно отбракованные свидетели его паники. Ревек же — архитектор этого безумия — оставался согнутым ещё несколько невыносимых секунд. И лишь затем он медленно, с сухим, суставным скрежетом, начал выпрямляться. По мере того как тот распрямлялся, он будто прибавлял в объёме и росте, ломая перспективу зала. Его фигура исказилась, теряя остатки человеческой симметрии. Резкий свет за спиной вспарывал полумрак, отбрасывая на стены чудовищно длинные тени, которые изламывались под неестественными, неевклидовыми углами, превращая его в подобие гигантского индустриального инсекта. Джейс наблюдал за этой метаморфозой как заворожённый; он физически не мог разорвать контакт, чувствуя, как границы реальности вокруг него окончательно поддаются усталости металла. Внезапно освещение в зале полностью погасло, оставив лишь ослепляющую, рваную лазурную пульсацию разрядника. В этой электрической темноте Джейс начал судорожно вглядываться в силуэт перед собой. Сердце пропустило удар, выдавая критический сбой. Боже... Неужели это он? Нет. Он резко зажмурился, и через секунду свет вернулся — так же внезапно и безмолвно, как восстановленное питание. Ревек стоял на том же месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. Никакой трости. Никаких горящих янтарных глаз. Только холодная статика Чистильщика и красный морок Восьмого дока. Это был лишь фантомный призрак, выжженный на его сетчатке чувством вины. Реальность не изменилась — изменился лишь его способ её декодировать. Орудие, которое мгновение назад казалось продолжением ладони, вдруг стало чужеродным, враждебным балластом. Разрядник жил своей жизнью: лазурное свечение, пульсирующее в обход команд создателя, вступало в необратимую реакцию с густым багровым паром. На глазах чистый спектр искажался, выцветая в ядовито-фиолетовый — цвет Мерцания, цвет предательства. — Да… что за чёрт?! — Джейс едва не сорвался на крик, но инстинкт самосохранения сработал быстрее связок. Он понизил голос до сдавленного хрипа, ощущая, как атмосфера логова сдавливает ему горло, точно петля из колючей проволоки. Стоя, он тяжело дыша, и смотрел на гротескную тень Чистильщика, которая в этом новом свете казалась фундаментальной частью самого мироздания. В фиолетовом отблеске изуродованная кожа Ревека мутировала. Шрамы на его лице больше не казались следами старых травм — теперь они походили на узловатые ветви древнего дерева или на когтистые лапы самого Мерцания, впившиеся в плоть. Узор болезни прорастал сквозь него, копируя структуру нервных окончаний, чтобы захватить всё живое вокруг. Чистильщик не просто выжил в Зауне. Он стал его проводником, позволив городу пустить в себе корни и заменить кровь ядом. — Почему вы так напуганы, Джейс? — Этот вопрос не прозвучал — он буквально прогудел внутри его черепа на низкой частоте, заставляя зубы вибрировать. Ревек больше не пользовался связками; он транслировал свою волю напрямую в разбитую систему Джейса. Или это был плод его собственного бреда? Он уже не мог отличить голос от низкочастотного гула двигателей за стеной. Звук был слишком вибрирующим для человеческих связок; казалось, с ним говорит само здание, всасывая его страх через ржавые вентиляционные решётки. Когда Ревек качнулся в его сторону, Джейс, не дожидаясь, сорвал разрядник с бедра. Одним хлёстким, отработанным до автоматизма движением он активировал прибор. Устройство мгновенно отозвалось яростной, зубодробительной вибрацией, выплёвывая всполохи лазурных искр и удушающее облако озона. Синеватое марево хекстека устремилось вверх, вскрывая алый полумрак холодным неоновым разрезом. В этой вспышке Джейс на миг снова ощутил себя оператором жизни, а не её жертвой, хотя рукоять прибора уже обжигала ладонь, работая на запредельных, аварийных токах. Ревек остановился мгновенно. Он медленно поднял руки, раскрывая ладони в притворном жесте капитуляции, который выглядел как издевательская калибровка. Джейс застыл, оглушённый этой внезапной покорностью: «Золотой мальчик» ждал лобовой атаки, а не этой тихой игры в «безопасный режим». — Мне не нужна ваша кровь, Советник. Мне нужен разговор, — прохрипел Ревек. Его слова сопровождались отвратительным, влажным щелчком в горле — хрустом сбоящего речевого модуля, который пытался сымитировать человеческую модуляцию через фильтры, забитые ржавчиной. — Вы издеваетесь? — практически прорычал Джейс. Он по привычке расправил плечи, становясь ещё массивнее и заполняя собой пространство между стеллажами. Но в этой тесноте его габариты были не преимуществом, а лишним весом, который лишь мешал маневрировать в лабиринте из стали. Пальцы сжали рукоять с такой силой, что мышцы предплечья вздулись от критического напряжения. Джейс был готов сорваться, превратив это оцепенение в сокрушительный удар, точно сжатая пружина, у которой вот-вот сорвёт фиксаторы. Но Ревек продолжал стоять с поднятыми руками — неподвижный, пугающе статичный. Чистильщик задумчиво промычал, на долю секунды отведя взгляд, словно сверялся с невидимым графиком. Но он тут же вернул глаза на Джейса, прожигая его хлипкую защиту своим немигающим взглядом. — Сейчас... если честно, нет, — отозвался он. — Но вы могли бы мне помочь. Чистильщик выверено поднял свободную руку к лицу и стянул красный шарф. Когда он улыбнулся, изъеденная кислотой кожа натянулась, обнажая зубы в жутком, несинхронном оскале. — А я... я мог бы помочь вам, — проскрежетал он. Предлагая эту сделку, Ревек красноречиво обвёл глазом его грязные, покрытые мазутом пальцы, а после перевёл немигающий взор на сумку. Точнее — на то, что он так лихорадочно затолкал в её недра. Тот не произнёс ни слова, но его взгляд был острее любого скальпеля: ты уже взял часть его прошлого, Талис. Джейс судорожно, до белизны в костяшках, вцепился в сумку, притягивая её к себе, словно драгоценное сокровище. Ржавый кусок меди, спрятанный внутри, весил сейчас больше, чем всё хекстек-наследие Пилтовера. Кораблик стал его последним якорем, единственной точкой связи с тем Виктором — хромым гением из Академии, а не с тем механическим конструктом, которого с таким упоением описывал Ревек. Пока медь жгла ему бок через ткань, он всё ещё верил во... что-то. Разрядник в руке дёрнулся, выплюнув слабую, умирающую искру, которая мгновенно аннигилировалась в сумерках зала. Джейс не шелохнулся. Он сосредоточенно вглядывался в изувеченное лицо Чистильщика, пытаясь выудить хоть крупицу правды из этого месива шрамов и напластованной плоти. Несмотря на всё, Ревек не выглядел лжецом. Тот выглядел как результат уравнения, которое Джейс просто боялся решать. Он заметил это только сейчас, под безжалостными лампами: за всё время разговора левый глаз Чистильщика не моргнул ни разу. Веко застыло, превратившись в неподвижный кожаный лоскут, запечатавший выжженную глазницу. В то же время правый глаз — живой, воспалённый, с сеткой лопнувших капилляров — непрестанно слезился от едкого пара. Эта асимметрия была биологическим сбоем: одна половина лица Ревека уже прошла окончательную трансформацию, а вторая всё ещё продолжала мучительно сопротивляться энтропии. Если он просто спросит о деталях... это ведь ещё не будет означать согласие? Ведь сбор данных — это не сделка, это просто разведка параметров? Ведь так? — Что вам нужно? — прохрипел Джейс, перенося руку на лямку сумки и инстинктивно прижимая её к себе ещё сильнее, защищая игрушку как последнюю святыню. — Закончите то, что он не смог, — сухо произнёс Ревек. Губы уже разомкнулись, готовые выплюнуть гневную тираду о том, что всё это — грёбанная ошибка и он не станет в ней участвовать. Но слова застряли в горле, превратившись в пепел. Он остался стоять, не в силах ни отказаться, ни синхронизироваться с этим безумием. Глядя, словно под гипнозом, как фальшивая улыбка медленно «стекает» с лица Чистильщика, оставляя лишь мертвую, неподвижную маску. Ревек плавно склонил голову набок, с пугающим терпением фиксируя каждую секунду его промедления, точно датчик, регистрирующий агонию своей жертвы. Тот медленно опустил руки, даже не взглянув на направленный в его грудь разрядник. В его движениях сквозила хищная уверенность: Чистильщик знал, что Джейс не нажмёт на спуск. Не теперь, когда перед ним разложили чертежи, пульсирующие озоном и общим прошлым. Ревек просто ждал, когда Советник Талис признает критический сбой в своей логике: он пришёл сюда не зачищать Заун, а проводить работу над ошибками, которые сам же и допустил. Джейс, теперь зная, куда смотреть, медленно перевёл взгляд за плечо Ревека. Чужой, колючий почерк, казавшийся болезненно знакомым, внезапно сложился в единую картину. Туман в голове рассеялся, и фрагменты мозаики встали на места с отчётливым, лязгающим щелчком. Это не были подделки или вторичные схемы. Перед ним висела истинная итерация Виктора — его наследие, отфильтрованное этой кровавой темнотой и избавленное от последних пилтоверских примесей. Проекты были доведены до абсолютного, кристально чистого совершенства. И до абсолютной безжалостности. Чистильщик, не дожидаясь согласия, размеренно зашагал к правой двери. Он старательно огибал невидимую линию огня, пока дуло разрядника в дрожащей руке неотступно следовало за ним по пятам. У самого порога Ревек затормозил. Он медленно провёл ладонью по ледяной текстуре металла, будто лаская живое существо. Стоило ему коснуться шлюза, как природа скрежета за ним необратимо мутировала. Если мгновение назад пустоту разрывал механический хрип, то теперь он перерос в плотный, утробный низкочастотный гул. Вибрация пошла по полу, поднимаясь по подошвам сапог и прошивая тело Джейса насквозь. Ему казалось, что этот рокот синхронизируется с его собственным пульсом, навязывая системе новый, нечеловеческий ритм. За дверью больше не было «пациента» — там просыпалось нечто, обладающее собственной гравитацией, готовое схлопнуть пространство вокруг себя. Он отчаянно пытался убедить себя, что за шлюзом скрывается лишь неисправная машина, анонимная ошибка сборки. Но этот гул... этот чёртов ритм. Он не был просто шумом насосов. Это был ритм человеческого сердца, перекодированный на язык стали и озона. Джейс почувствовал, как лямка сумки мучительно впивается в плечо, словно ржавая медь внутри внезапно обрела массу всего Пилтовера. Этот вес тянул его к земле, аннулируя любую возможность бежать. При каждом его микродвижении кораблик проезжал по дну сумки с отвратительным скрежетом — звуком металла, терзающего кожу. — Хотите увидеть, как на самом деле выглядит метод «мяса и металла»? — бросил Чистильщик через плечо. В его голосе прорезалось пугающее, почти религиозное предвкушение.