Après la mort

Глядя на пульсирующее Ядро в чужой груди, Джейс подавил кощунственный импульс: запереть эту лабораторию изнутри и превратить Виктора в бесконечный, упоительный эксперимент. Но в нём ещё тлели остатки человеческой морали. Вместо этого он пришёл к единственному протоколу, который работал в его сознании: исправлять. Осколки стекла, впившиеся в бледную кожу ног, стали первой осязаемой точкой опоры. Это было логично. Понятно. Просто. Легче, чем говорить. Джейс знал: нужно привлечь внимание. Потребовать слов, ответов, объяснений или прояснится самому. Нужно встряхнуть это существо за плечи и выкрикнуть в упор: «Ты там, Виктор?». Знал, что тишина — это раковая опухоль на теле его рассудка. Но он продолжал молчать. Виктор был здесь. По крайней мере, его физическая оболочка присутствовала в этой системе координат. И этого пока было достаточно, чтобы не сойти с ума. Прежде чем приступить к роли «хирурга», он поспешно смел осколки под стол — нервный, почти панический жест, попытка очистить хотя бы крошечный квадрат реальности от следов их схватки. Конечно, сначала убедившись, что ему не откусят руку по локоть. Ритм падения обломков в кювету заменял Джейсу метроном, отсчитывающий последние минуты его здравомыслия. Он никогда бы не подумал, что извлечение осколков стекла из чужой плоти может превратиться в своего рода медитацию — монотонную и пугающе спокойную. Это было похоже на сбор сложного, опасного пазла, где цена ошибки слишком высока, а окружающий мир перестает существовать, сужаясь до кончика пинцета. Дзынь. Дзынь. В ушах стоял тонкий, на грани ультразвука, писк — акустический фантом выкипающего адреналина. Виктор восседал перед ним на лабораторном стуле, словно павший царь на обломках трона. Незадолго до этого он всё же соизволил накинуть простыню обратно — то ли уловил безмолвный, отчаянный призыв Джейса к «нормальности», то ли его мозг выдал справку о приличиях. Впрочем, в этом жесте не было стыда; скорее, попытка восстановить контроль над пространством. Или над самим Джейсом. Ткань тяжёлыми складками стекала до самого кафеля, превращая Виктора в монументальное изваяние, скрывающее под собой и стул, и всё уродливые стыки его новой природы. Пока она скрывала паразитарные части тела, Джейс мог притворяться, что латает человека. Но всякий раз, когда из-под простыни вырывался фиолетовый всполох или слышался скрежет шестерен, эта иллюзия рассыпалась. В районе груди Виктора воздух едва заметно вибрировал, будто внутри рёбер гудела невидимая газовая горелка. Из-под этого синего савана выглядывала лишь голова и левая, всё ещё биологическая стопа — единственный объект, за который Джейс мог зацепиться, чтобы не рухнуть. Каждые несколько минут Джейс поднимал взгляд, не веря в реальность происходящего. Он наблюдал, как Виктор поправляет край простыни, и чувствовал, как внутри всё выгорает. В этом наклоне головы, в едва уловимом изгибе запястья сквозило их общее прошлое. Но теперь эти движения казались выверенной, мёртвой пародией. Словно некий алгоритм просканировал личность Виктора и теперь транслировал его привычки с пугающей точностью, полностью лишённой той человеческой погрешности, которая когда-то делала его живым. Ткань его дорогих брюк безнадежно пропиталась маслянистой копотью. От долгого стояния на колене ноги должны были превратиться в свинец, но Джейс ничего не ощущал. И ему было плевать на это. Отвлекись он от своего занятие, он бы ужаснулся. Но всё его внимание схлопнулось до двух точек: ледяной, почти фарфоровой лодыжки в левой руке и неподатливого металла пинцета в правой. Каждый раз, когда его кожа касалась кожи Виктора, разность потенциалов вызывала микроскопические ожоги, которые Джейс игнорировал. Он практически видел, как хекстек Виктора «прозванивает» его нервную систему, ища слабые места, проверяя его на проводимость. Увидь его сейчас кто-то из Совета — в этой позе почти сакрального преклонения, — Джейса бы не узнали. «Золотой мальчик» Пилтовера, человек, в чьих руках некогда дрожали молот и власть, теперь сам смиренно склонился перед тем, кто едва не задушил его. Мир сошёл с ума, если его символ надежды теперь выхаживает собственную погибель. А может, сошёл с ума не мир. Вправе ли он жаловаться на то, что сам вырвал у небытия? Сознание фиксировало остальные вещи лишь на краю, не допуская их до центра: неподвижного Виктора, не выдавшего больше ни слова. Его любопытствующий взгляд следил за движениями Джейса с полным, обезоруживающим равнодушием, будто копались не в его плоти, а препарировали чужой аппарат. Ночной город за окном продолжал существовать, но его гул доносился до Джейса как эхо из давно забытой жизни. В самой лаборатории воздух стал густым и безжизненным, будто из комнаты выкачали кислород. В этой звенящей пустоте каждое пульсирующее содрогание механизма Виктора резонировало прямо в его черепе, превращаясь в осязаемый объект в мире, полном теней. — Тебе... больно? — Виктор первым разорвал вакуум словно скальпелем. Его хриплый, механический голос в этой стерильной пустоте прозвучал излишне чужеродно. Джейс по инерции едва не выдавил согласие, но звук застрял в гортани, точно заклинивший клапан. Он замер, удерживая пинцетом острый обломок — крошечный осколок их общей катастрофы. Мозг начал вырываться из транса, буксуя на месте и пытаясь обработать входящий запрос: кто именно сейчас задал этот вопрос — его друг или имитация, считывающая уровень его биометрического стресса? Пальцы левой руки непроизвольно сжались, впитывая трупный холод, исходящий от кожи Виктора. Большой палец мазнул по выпирающей костяшке — Виктор не выдал ни единого импульса в ответ на этот тактильный шум, оставаясь как надгробный мрамор. Он лишь медленно перевёл фокус на место контакта, а затем так же непоколебимо зафиксировал взгляд на изуродованной скуле Джейса. Стоп. Ему? Он это серьёзно? Лавина всех не заданных, проглоченных вопросов вновь начала подступать к языку. Но Джейс силой загнал их обратно. Потом. Если, конечно, это «потом» наступит. Несмотря на то что Виктор сейчас не выглядел агрессивным и не пытался снова разорвать ему глотку, в его нынешнем состоянии невозможно было быть уверенным ни в чем. Джейс сжал пинцет так, что металл едва не впился в кожу. Стеклянный обломок с чистым звоном упал в кювету. Он поднял взгляд, выстраивая на лице свое самое красноречивое, скептическое выражение, которое не требовало слов. Но затишье было слишком тяжёлым, и он не выдержал: —... Вик, ты серьезно? — Под конец фразы его бровь сама поползла вверх, а в голосе прорезалась горькая, истерическая нотка, которую он безуспешно попытался скрыть. — Из нас двоих я — последний, кому здесь сейчас «больно». При звуке собственного имени — короткого, обрывистого, извлеченного из самых глубин прошлого, — Виктор ощутимо вздрогнул. Но это не было вздрагиванием от неожиданности. Это был кратковременный системный сбой: в его глазах на мгновение вспыхнул и тут же погас неестественный свет, а гул сбился с ритма, издав электрический треск. Он тщательно обрабатывал это короткое слово как зашифрованный код из старой, полузабытой версии прошивки, которая больше не должна была иметь веса. Спустя вечность Виктор наклонил голову по той же кинематической дуге, что и во время осмотра, но теперь в этом жесте сквозила отстраненная заинтересованность. Он застыл, то ли вычисляя вероятность правильного ответа, то ли блуждая в лабиринтах своего непостижимого «Я». Наконец, его разум пришёл к логическому выводу: складка между бровями разгладилась, и он посмотрел на Джейса с тем самым фирменным выражением из серии «ты-же-вроде-учёный». — Твои руки... — его тембр проскрежетал, как сталь по бетону, прошитый шумом радиостанции. — У тебя... тремор. Джейс молча взглянул на свои ладони — они действительно мелко тряслись, выдавая его с головой. Он перевёл взор обратно на Виктора. Аккуратно, с преувеличенной точностью, он отложил пинцет на каменный пол. Затем упёрся локтем в своё же выставленное бедро а второй рукой покрепче перехватил чужую лодыжку, будто действительно ожидал, что тот вот-вот начнет вырываться. В момент этого плотного контакта ритм под кожей мгновенно сменился. Пульсация под ладонью Джейса стала болезненно сильной, дикой, словно машина внутри Виктора восприняла захват как угрозу и начала экстренно нагнетать энергию. Джейс затаил дыхание, ощущая, как вибрация прошивает его руку до самого плеча. Но спустя секунду всё стихло. Биение не исчезло, но стало ровным, вкрадчивым, пугающе быстро подстроившись под давление. Ему жизненно необходимо было знать. Простая проверка: сохранилась ли под этой оболочкой нервная система, способная на биологический протест, или он латает бездушный, сверхэффективный интерфейс? Джейс искал не боли — он жаждал искры того, прежнего Виктора, который за подобную фамильярность всадил бы ему трость под рёбра. И плевать, что трости больше не было — старый Виктор умудрился бы собрать орудие возмездия из любого лабораторного мусора. Это было испытание — для них обоих. Он провел кончиком указательного пальца прямо по разверзнутой, влажной плоти. Ни вдоха, ни дрожи. Мышцы сократились, но это выглядело не живой реакцией, а автоматическим спазмом поврежденного кабеля. Лишь утробный рокот Ядра перешёл на более высокую, пронзительную частоту, резонируя со скелетом и заставляя зубы Джейса ныть. Джейс зафиксировал аномалию: края кожи вокруг ран начали вибрировать, пытаясь затянуться с нечеловеческой скоростью, но хекстековая энергия внутри буквально аннигилировала новые клетки быстрее, чем те успевали пройти деление. Он прочертил подушечкой фаланги ещё раз, тестируя границы допустимого, и уловил, как по его собственным нервам пробегает разряд — предчувствие неизбежной катастрофы. Третий раз он не стал повторять, признав это кощунством — слишком личным, слишком пугающим. Это была бы молитва неверующего перед алтарем из плоти и неона, который он сам же и воздвиг. Казалось, Виктор не ощущал боли в её привычном понимании, но он авторизовал присутствие Джейса так, словно его сознание отделилось от тела и теперь сканировало оператора. Его белёсые глаза даже не моргали, фиксируя каждое микродвижение Джейса с точностью оптического прицела. Джейс окончательно выпал из медитативного транса. Задача «обслуживания» сменилась диагностикой системы: он упорно пытался понять, по каким законам теперь функционирует этот объект. На лице Виктора отразилось такое глубокое, почти детское непонимание, что Джейс почувствовал укол жалости. Почти. В этой ситуации жалость казалась устаревшей реакцией. — Тебе не больно? Совсем? — Джейс наконец распрямился, разрывая тактильный контакт. Коленный сустав отозвался сухим щелчком. Он машинально отер ладони о сукно брюк, пытаясь стереть фантомную копоть и согреть левую руку, которая окончательно онемела от криогенного холода чужой плоти. Виктор нахмурился. Без единого звука, без малейшего сопротивления материалов он подтянул ногу к себе и сложил её поверх другой. Джейс оцепенел, парализованный не самой позой, а невозможной геометрией движения. Он знал — в его памяти всё ещё хранились рентгеновские снимки, — что эти кости должны были протестовать, ломаться, крошиться. Но тело Виктора двигалось с бесшумной легкостью шарнирного механизма, смазанного ртутью. Это то, к чему они стремились. Физическое совершенство, лишённое трения и боли. Джейс смотрел на результат и ощущал, как в горле вскипает желчь осознания: он получил то, что заказывал, но забыл проверить условия эксплуатации. На мгновение в лаборатории воцарилась противоестественная, почти целебная тишина. Гул в ушах стих, а вибрация, до этого выжигавшая нервы, свернулась послушным клубком где-то на периферии чувств. — Виктор? — Джейс подался вперёд, заглядывая в лицо, которое вдруг стало безучастным, как гипсовая маска. Он щёлкнул пальцами, но Виктор даже не моргнул, провалившись в небытие. — Эй, ты меня слышишь? Когда неожиданно хлынувшая кровь начала пачкать чистую ткань простыни, Джейс поморщился, фиксируя, как внутри него рушится логическая составляющая. Странно — пока он вынимал осколки, раны даже не кровоточили, точно сосуды находились в состоянии стазиса. Виктор же не обращал ни на что и малейшего внимания, полностью погрузившись в копание в собственных чертогах разума. Он не двинулся, перестав даже имитировать дыхание; лишь его зрачки под полуприкрытыми веками тряслись, совершая неестественно быстрые движения. Он слегка наклонял голову на долю миллиметра то влево, то вправо, словно калибровал свое восприятие этого пространства. Тем временем багровый поток становился всё гуще. В мертвенном свете ламп жидкость переливалась радужной бензиновой пленкой, пуская ядовитые разводы по ткани. Джейс смотрел на эту субстанцию и не узнавал её: вязкость, спектр отражения, плотность — всё было антинаучным браком. Казалось, единственным, что удерживало эту ртутную материю внутри сосудов, было тепло пальцев Джейса на его щиколотке. И стоило ему разорвать контакт — плотина рухнула. Учёный в Джейсе требовал эксперимента, требовал сбора данных, но инстинкты кричали об опасности. Он чувствовал себя биологом, который вдруг обнаружил, что препарируемый им организм подчиняется законам физики, а не анатомии. Этот парадокс был невыносим: он должен был спасать человека, но имел дело с аномалией. Ожидание затянулось, становясь невыносимым. Джейс больше не мог просто стоять и смотреть, как Виктор истекает кровью в пустоту. Он подошёл максимально бесшумно — насколько позволял усеянный мусором пол — и осторожно дотронулся до того места, где под слоями ткани должно было находиться плечо Виктора. Этот жест был попыткой не просто привлечь внимание, а вернуть его в реальность, где раны всё ещё имели значение. Под ладонью Джейса плечо ощущалось как кусок мрамора, оставленный на морозе, но глубоко внутри, под ребрами, бушевал термический ад. Этот перепад температур заставлял кожу едва заметно «дымиться» — влага из воздуха превращалась в иней и тут же испарялась, создавая вокруг него едва заметное марево. Виктор дёрнулся, но тут же вплавился в его ладонь, подавшись навстречу контакту, словно искал источник заземления. Он не просто позволил себя коснуться — он потянулся к теплу с жуткой, доверчивой грацией хищника, признавшего своего укротителя. Джейс оцепенел, с хриплым свистом выталкивая из лёгких застоявшийся кислород. Под кожей, даже сквозь плотный саван, с новой силой ожила тяжёлая, монотонная вибрация. Ладно. Вот это уже было за гранью странности. Он мог бы задвинуть недавний укус в самый дальний угол своего внутреннего архива, пометив его ярлыком «не трогать, убьет». Он мог убедить себя, что это был лишь животный способ защиты или атаки. В конце концов, дикое поведение Виктора легко списывалось на то, что тот, чёрт возьми, умер и ожил — вполне исчерпывающее оправдание для любых безумств. Укус был логичен. Укус был понятен — ярость, страх, инстинкт. Но это тихое, почти кошачье подчинение выбило почву из-под ног. Виктор, который десятилетиями выстраивал вокруг себя бастионы из колючего сарказма и дистанции, прильнул к нему, как подсолнух к неоновой лампе. Это было не просто отсутствие протеста, а неосознанное, голодное поощрение контакта. Этому Джейс не находил объяснений. Виктор никогда не терпел прикосновений. Никто и никогда не видел его принимающим тактильную близость без внутреннего содрогания. И это насторожило больше, чем если бы тот снова попытался перегрызть ему шею. Где-то вдалеке, на верхних уровнях, глухо прогрохотал по рельсам ночной грузовой челнок. Металлический лязг и скрежет на мгновение ворвались в лабораторию, резонируя с гулом в теле Виктора. Этот индустриальный шум был привычным голосом города, но сейчас он прозвучал как похоронный звон по всему, что Джейс считал нормальным. Пилтовер продолжал вращать свои шестерёнки, пока здесь, в тени, само понятие человечности выворачивалось наизнанку. Под синей тканью простыни фиолетовое сияние Ядра из тревожно-острого стало пульсировать мягким, глубоким индиго. В нос резко ударил постепенно меняющийся запах. Если до этого Виктор пах как операционная, которую забыли проветрить: сталь, озон и едва ощутимая железная примесь запекшейся крови. То теперь к этому добавился едва уловимый в складках, но тошнотворно сладковатый душок. Это был аромат увядания, напоминающий мясо, забытое в теплом закрытом помещении. Ужасный коктейль осел на губах, просачиваясь сквозь зубы прямо в горло, оставляя неприятный, шершавый осадок, от которого хотелось немедленно закашляться. Если бы кто-то увидел, как он «пьет» этот запах гнили, помещение сожгли бы вместе с ними. И они были бы правы. Стараясь не морщиться, Джейс сжал пальцы почти до хруста, надеясь вырвать его из этого транса физическим воздействием. Догадка сработала: Виктор вздрогнул. Его веки задвигались, открылись, зрачки сузились, фокусируясь, как диафрагма старого фотоаппарата. Когда он наконец поднял взгляд на Джейса, в нем не осталось былого узнавания — только бездонное любопытство существа, которое впервые видит своего создателя. Джейс принудительно заблокировал мысли о его амнезии; сейчас нужно было купировать это безумное кровотечение, которое превращало лабораторию в бойню. Он резко разорвал контакт, загораживая Виктора собой, лихорадочно выстраивая в голове алгоритм спасения. Тот же сидел неподвижно, игнорируя то, как мерцающая жидкость сочится сквозь пальцы его ног и со свинцовым стуком бьет о кафель. Одновременно с этим Виктор выглядел… задетым тем, что этот мимолетный контакт внезапно оборвался. Его брови едва заметно сошлись у переносицы, а всё тело на мгновение качнулось вслед за уходящей рукой Джейса. В этом движении не было человеческой просьбы — только чистый, механический инстинкт, как у детали, стремящейся обратно в паз. Словно потеря биологического топлива была сущим пустяком по сравнению с обрывом связи. Эта мысль стала последней, и Джейс с яростью впихнул её в тот же внутренний архив, где уже гнили остальные нестыковки. Такими темпами объем памяти иссякнет раньше, чем наступит утро. Он наконец заставил себя отвернуться, мысленно влепив себе пощечину, чтобы прийти в чувство. В голове всплыли обрывки лекций по первой помощи с первого курса: «Поднимите конечность, зажмите рану, наложите давящую повязку...» Он снова бросил взгляд на Виктора. Тот выглядел почти несчастным, но явно не из-за дырок в ноге, хотя у подола простыни и ножек стула уже натекла приличная лужа. Решение пришло само собой — единственное возможное в этом беспорядке. — Ногу на стол. Живо, — скомандовал Джейс. Где-то на периферии сознания уже мелькали варианты того, чем он собирается оттирать месиво с лакированной поверхности, но он подавил в себе эстета. Сейчас было не до чистоты. Не дожидаясь, пока Виктор сообразит, он отвернулся к стеллажам в поисках бинта, марли или хотя бы чистого куска ветоши. За спиной раздался характерный, до боли знакомый раздражённый вздох — так тот вздыхал, когда ему предлагали пойти поесть в разгар исследования. Этот звук был настолько человеческим, настолько привычным, что на секунду морок рассеялся — но Джейс пресёк любые надежды. Он со старанием не повел даже бровью на протест, остервенело перерывая ящики. Скрип колесиков подтвердил: "павший царь" всё же соизволил спуститься до уровня пациента. Джейс на мгновение остановился, не зная, за какой инструмент хвататься — за бинт или за гаечный ключ. Грань между биологией и инженерным делом стиралась прямо перед ним. Он не понимал, пытается ли он спасти тело или отчаянно починить неисправный, перегретый механизм, грозящий взорваться от собственной мощи. По старинке. Первые три шкафа оказались издевательски пустыми, если не считать пыли и обрывков старых чертежей. Однако четвёртый, наконец, «сдался»: под грудой хлама нашлась запечатанная упаковка стерильного бинта, заброшенная сюда недавно по старой привычке. Джейс не смел оборачиваться, до последнего лелея статус-кво: иллюзию того, что Виктор всё ещё застыл в своей «человеческой» позе. Но тишина в лаборатории внезапно изменилась — она стала сухой и ломкой, точно старый пергамент под скальпелем. Когда Виктор согнулся, из его груди донёсся звук, который Джейс не смог бы забыть: хруст, будто старые бумаги сминают в кулаке, перемежающийся с влажным щелканьем. Вместо хриплого дыхания раздался едва уловимый, хирургически точный клик — звук суставов, встающих в пазы с безупречностью заводской калибровки. Не думать. Не анализировать. Когда Джейс наконец выудил из недр шкафа то, за чем пришёл, его руки, сжимающие белую скатку бинта, дрогнули. Он обернулся, чувствуя, как по спине пробегает капля пота: тёмная, мерцающая лужа крови у ножек стола начала пульсировать в такт этому новому, машинному ритму. Необычнее этого явления была лишь поза Виктора. Говоря поднять ему ногу, Джейс как-то не сильно задумывался, как именно тот это сделает. Но реальность превзошла все возможные, даже самые безумные ожидания. Пятка Виктора была вбита ровно в центр стола, икра врезалась в край, а стопа смотрела вертикально вверх, в потолок. Сам Виктор застыл, препарируя взглядом свою конечность, точно изучал занимательный дефект на выставке достижений. Его зрачки то расширялись, то схлопывались, фокусируясь на вязкости вытекающей субстанции, полностью игнорируя урон. Вторая нога была неестественно закручена под бедро, а левая рука — все ещё пугающе бледная — покоилась под коленном, фиксируя эту хрупкую конструкцию. Позвоночник выгнулся вперёд так яростно, что Джейс мог считать каждый позвонок сквозь кожу, точно зубцы на шестерне. Подбородок лежал выше ладони, замыкая эту чудовищную инсталляцию. Виктор не сидел — он сложился, точно многофункциональный чертежный инструмент, у которого сняли все ограничители. Джейсу почудилось, что он слышит не хруст ломающихся костей, а тихий шелест смещающихся пластин и гул сервоприводов. Биология капитулировала перед нуждами новой архитектуры, перекраивая скелет в угоду эффективности. Сухожилия утратили стопоры, позволяя телу принимать углы, от которых нормальный человек мгновенно вышел бы из строя. Господи. От одного вида этой анатомической аномалии у Джейса отозвался фантомной болью каждый сустав. Его создание больше не нуждалось в комфорте — оно нуждалось в оптимальной позиции для калибровки. С каждым шагом картина становилась всё более пугающей. Пока он лихорадочно рылся в шкафах, из открытых ран успело натечь столько, что лаборатория теперь напоминала скотобойню или место зачистки после неудавшегося преступления. Тягучая, густая жидкость собралась в новое глянцевое озерцо прямо под пяткой Виктора; тонкие багровые ручейки змеились по икре вверх, наперекор всем законам из-за странной позы, прежде чем с мерзким, влажным шлепком сорваться на бедро и простынь. Джейса передёрнуло от этого звука. Видя весь этот хаос, он впервые за ночь испытал нечто похожее на облегчение от того, что сейчас — глубокая ночь. Если бы кто-то из людей зашёл сюда сейчас... Он тряхнул головой, отгоняя видения эшафота, и сжал в руке бинт так сильно, что картонная упаковка хрустнула. Как же низко пали его стандарты. Он отчаянно надеялся, что простой подъем ноги сработает, как в учебнике, но гравитация проиграла этому безумному внутреннему давлению — субстанция продолжала толчками покидать тело. Накладывать повязку на такое месиво было бы всё равно что пытаться заклеить пластырем плотину. Да и Джейс никогда не мнил себя хирургом; понимал, что если сейчас возьмётся за иглу, то сделает только хуже. Оставался единственный, почти первобытный вариант: зажать повреждение голыми руками и давить, пока не остановится. Пока его разрывало изнутри от метаний и паники, Виктор не предпринял ничего — лишь безучастно переместил ладонь под колено, даже не касаясь пальцами пульсирующих ран. С тем же успехом он мог бы пытаться остановить водопад силой мысли; в этом было бы даже больше смысла, чем в его нынешнем жесте. Виктор поднёс испачканные пальцы к лицу. В его застывших чертах не было и тени брезгливости; напротив, каждое движение было пропитано пугающей, почти благоговейной точностью хирургического автомата. На мгновение он замер, завороженно наблюдая, как маслянистая капля перекатывается по подушечке пальца, а затем — нарочито медленно — коснулся её кончиком языка. Когда Виктор открыл рот, Джейс увидел не влажную розовую полость, а тусклое мерцание и фиолетовые жилы, переплетающиеся на языке. Это был вкус не жизни, а потенциальной энергии, готовой превратиться в чистый разряд. Это был момент окончательного разрыва: Виктор больше не нуждался в пище, он нуждался в заряде. В такт его глотку вольфрамовая нить в лампе над столом натянулась до звона, испуская болезненно-белый свет, который выбелил лицо Виктора до состояния посмертной маски. Между кожей и губами с треском проскочила крохотная фиолетовая искра, но тот даже не моргнул. Он облизал палец, пробуя собственную перерожденную жизнь на вкус. Раздался липкий, скользящий шелест, напоминающий звук мокрого шелка, трущегося о металл. Так змея смачивает нёбо, — беззвучно, хищно, сосредоточенно. Не меняя позы и не отрывая подбородка от колена, он повернул голову в сторону Джейса — неестественно плавно, словно на смазанном шарнире. В его белёсых глазах, мерцающих тем же фосфорическим светом, читался безмолвный вызов. Виктор смотрел на него в упор даже с расстояния нескольких метров, предлагая Джейсу разделить то жуткое «причастие», признать новую истину и коснуться того, что теперь течёт в его жилах. Он будто ждал, что Джейс не отшатнется, а примет эту монструозность, скрепленную озоном и металлом. Джейса едва не вывернуло наизнанку. К горлу подступила горечь, а сердце забилось в паническом, сугубо человеческом ритме, окончательно диссонирующем с покоем, исходящим от Виктора. Пришло осознание: он не просто пробовал кровь — он считывал данные о собственной деградации. Для Виктора это не было актом безумия. Это была инвентаризация. Это был вызов всем законам, в которые Джейс когда-то верил. Каждая капля, падающая на пол, звучала как приговор его прежней жизни, его идеалам. Он заставил себя прервать этот контакт, зажмурился, пытаясь стереть из памяти образ безупречного, безжалостного анализа, который излучал Виктор. Джейс смотрел на это торжество симметрии и эффективности, и где-то в глубине души, под слоем тошноты, шевельнулось ядовитое восхищение. Они всегда мечтали избавить человечество от хрупкости. И вот оно — совершенство. Оно сидело перед ним, слизывая электролит с пальцев и глядя на него глазами мёртвой звезды. Вдох. Просто продолжать. Джейс всё ещё боролся с омерзением, когда заметил, что Виктор уже потерял к нему всякий интерес. Без единого слова, без единого лишнего движения тот плавно «сложился» обратно, принимая свою причудливую позу. Он вернулся в оцепенение так естественно, будто и не было того жуткого причастия, не было пробы. Для него сцена была завершена, данные собраны, и он снова стал частью неподвижного интерьера. Как, и где они оба потом будут отмываться от этой липкой грязи, Джейс старался не думать. Сейчас его волновал только один вопрос: сколько ещё жизни осталось в этом теле, прежде чем оно окончательно превратится в пустую оболочку. Джейс на ходу подхватил со стеллажа какой-то найденный обрывок ткани чтобы попробовать перекрыть поток — относительно чистый на фоне общего хаоса. Обойдя Виктора слева, он наклонился и коротко, требовательно постучал пальцами по его ноге, пытаясь достучаться до «пациента». Сначала Виктор отреагировал лишь взглядом: он скосил глаза на Джейса, не поворачивая головы, и несколько раз моргнул, заново подгружая образ партнёра в память. Только после этого узнавания он наконец оторвал подбородок от колена. Откинулся на спинку стула отчего старая мебель отозвалась протестующим стоном. От резкого движения его ладонь, до этого безучастно лежавшая у вверха икры, соскользнула вниз по бедру, оставляя на бледной коже ещё один широкий мазок. Отложив бинт на столешницу, Джейс не стал ждать, пока Виктор снова «уплывет» в свои чертоги. Без предупреждения он перехватил его левую щиколотку, окончательно пачкаясь в чужой крови. Благо, крутящийся стул позволял маневры: Джейс рывком развернул Виктора к себе, подошёл вплотную и поднял его стопу к уровню своего живота, фиксируя её в пространстве. Виктор не сопротивлялся вращению — он просто перераспределял центр тяжести, подстраиваясь под чужую волю с пугающей податливостью ртути. Он вдавил сложенную ветошь в самый глубокий разрез. Ледяная жидкость моментально пропитала ткань, обжигая плоть холодом — настолько неестественным, что у Джейса онемели кончики пальцев. Вместе с влагой под кожу проникло странное покалывание. На мгновение он списал это на онемение, но вибрация усиливалась, превращаясь в ровное, гудящее напряжение. Казалось, кровь больше не была биологическим веществом; она работала как проводник. Джейс почувствовал, как слабые разряды проходят сквозь ткань прямо в его нервные окончания, невольно связывая его с этим гудящим механизмом. Она вдруг защипала навязчиво и остро, вызывая немедленное желание содрать её с себя вместе с тонким слоем кожи. Порез от ножа, с которого слетел в бинт в ещё момент их потасовки, отозвался колючей болью. Спустя пару секунд оно стало ещё более едким и щекотным, как от ползающих по ране насекомых. Он не остановился. Джейс поймал себя на мысли, что ищет не артерию, а перебитый волновод. Его пальцы инстинктивно пытались нащупать точку заземления, а не пульс. В его сознании анатомия Виктора уже окончательно наложилась на чертёж Хексядра, и это пугало его: он оплакивал не умирающего друга, а выходящий из строя прототип. Он вскинул голову, считывая реакцию на эту манипуляцию. Виктор смотрел на него, и в этом взгляде не было нужды в спасении. Напротив, это был взгляд архитектора, наблюдающего, как рабочая сила в панике пытается заделать трещину в фундаменте, не понимая, что здание уже снесено. Когда хватка стала стальной, Виктор же обмяк, словно его система перешла в режим ожидания. Его голова бессильно склонилась, а из груди вырвался долгий выдох пара — механическая имитация облегчения. Зрачки начали хаотично, с пугающей быстротой менять размер: то расширялись во всю мутную радужку, то мгновенно сужались едва различимые точки. Это напоминало судорожную фокусировку объектива, пытающегося поймать сигнал в кромешной тьме. Виктор не терпел — он отражал, но с обратным знаком: там, где Джейс стискивал челюсти, он отпускал контроль. При этом он следил за Джейсом с почти научным интересом, словно они проводили плановый эксперимент, а не пытались удержать внутри его тела те немногочисленные остатки жизни, что ещё не успели выплеснуться. Точнее пытался Джейс. Сам Виктор не казался сильно этим обеспокоенным. — Может, ты всё-таки поможешь? — наконец сорвался он. Джейс выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, пытаясь сдержать подступающую ярость и беспомощность. В голосе прорезалось раздражение: Джейс здесь из кожи вон лезет, а Виктор просто наблюдает за ним с видом праздного зрителя. Как чёртова дама в беде! Виктор промолчал. Он просто сидел, обмотанный синим саваном, с беззащитно поднятой ногой и этим своим невозможным, святым спокойствием. Его взгляд бесстрастно скользнул по лицу Джейса, фиксируя капельку пота, сорвавшуюся с виска. В этом не осталось места сочувствию — только холодный сбор данных напряжения каждой мышцы, каждой черточки подавленного гнева. А затем он начал повторять. Аккуратно, с выверенной точностью Виктор зеркально напряг собственную челюсть. Он пробовал это выражение лица «на вкус», примеряя удобную маску. В его исполнении ярость выглядела стерильной, лишённой жара — это была сухая математическая модель злости. Виктор искал в этом движении смысл, эмоцию, искру — но находил лишь кинетику. И в этом отражении Джейс впервые лицезрел насколько жалко и беспомощно он сам выглядит. В горле Виктора что-то влажно щёлкнуло. Джейс окаменел на вдохе, разом вспотев от мысли, что сейчас снова начнётся тот жуткий «ритуал» освобождения. Из-за этой секунды промедления кровь, толчками выходящая из ран, хлынула по рукам, затекая за манжеты рубашки и добираясь до самих предплечий. Но ничего не последовало. Виктор медленно, почти торжественно протянул ранее испачканную руку. Джейс на секунду понадеялся, что тот наконец поможет остановить кровотечение, но пальцы Виктора лишь едва коснулись испачканного рукава. Он осторожно потирал дорогую ткань, изучая её текстуру и впитывая влагу, будто впервые видел подобный материал. Смирение Виктора перед лицом собственного состояния казалось Джейсу изощрённым оскорблением. Он ощущал себя запертым в склепе, где он — единственный биологический объект среди оживших механизмов. Джейс вжал ветошь в рану с такой силой, что костяшки пальцев побелели и заныли, но ртутное мерцание продолжало сочиться сквозь марлю. Она не подчинялась законам гидродинамики. Она просто стремилась наружу, словно плоть стала для неё слишком хрупкой и примитивной темницей. Чёрт. Джейс не выдержал. Он перехватил блуждающую ладонь Виктора, которая лишь засоряла эфир, бессмысленно терзая его рубашку, и силой впечатал её поверх собственной руки, фиксируя на ране. От этого рывка туловище Виктора качнулось вперёд — не откалиброванная система не успела скоординировать инерцию. В момент этого грубого «подключения» из груди Виктора вырвался чистый тон, похожий на звон перетянутой струны или резонанс в полой титановой трубе. Звук прошил атмосферу лаборатории насквозь, заставив стеклянные колбы на стеллажах жалобно запеть в унисон. В ту же секунду фаланги Виктора, до этого бывшие лишь балластом, мёртвой петлей сомкнулись снизу ладони Джейса. В этом захвате не осталось и тени человеческого — это была сила заклинившего гидравлического пресса. Воздух вспорол терминальный треск суставов; было невозможно понять, чья анатомия сдалась первой. Но так же внезапно, как возникла, эта чудовищная тяга спала: рука Виктора мгновенно обмякла, превратившись в податливый, обесточенный груз. Их пальцы сплелись, став скользкими от липкой жидкости. Джейс чувствовал под ладонью костлявую кисть — холодную, вибрирующую, едва живую, — и сдавливал её своей, горячей и дрожащей от напряжения. Там, где их кожа соприкоснулась, резко вырвался тонкий струйный пар, шипящий, как разогретое масло. Разница температур была настолько велика, что реальность вокруг стыка закипала. Плоть не просто горела — она плавилась, срастаясь с чужой через мучительный, пульсирующий ожог. Не было хлюпанья живой крови; был лишь шорох мириад микроскопических частиц, перестраивающихся подобно текучей субстанции. Джейс должен был отнять её, пока ещё мог. Он не стал. Изуродованная нога Виктора, которую Джейс ещё секунду назад судорожно поддерживал, теперь безжизненно выскользнула и оказалось на полу, вытянутая и чужая, словно сброшенная деталь, также как и ткань. Пространство заполнил запах паленой изоляции и сырой меди. Воздух сделался тяжелым, электрическим; он оседал в горле Джейса металлическим осадком, заставляя каждый вдох отзываться колючей горечью. С каждым новым толчком крови в ладонь Джейса проникала не только вибрация, но и вспышки чужого, математического шума. Перед глазами на мгновение поплыли фосфоресцирующие сетки и обрывки формул — Аркана пыталась интегрировать единственную «органическую деталь» поблизости в свою сеть. Джейс тряхнул головой, отгоняя навязчивый ритм, который шептал ему: «Это не рана. Это разрыв контура. Исправь его». Джейс смотрел на их сцепленные пальцы и видел, как граница между его розовой кожей и пепельной плотью Виктора начинает размываться. Хекстек действовал как растворитель: клетки Джейса впитывали шум, а атомы Виктора встраивались в его кости. Он осознал: завтрашний день не наступит. Не для них. Пилтовер за окном мог строить свои планы, Совет мог принимать законы, но здесь, в этой пустоте, законы физики будут переписаны кровью, которая пахла озоном и смертью. Мысли застряли в голове, как заклинившие шестерёнки. Внутри стоял лишь ровный ультразвуковой свист, который вытеснил все слова, превращая мозги в пустой, гудящий резонатор. Его собственное сердце в отчаянии пыталось угнаться, подстроиться под этот тяжеловесный ритм, рискуя разорваться от навязанного темпа. Все мышцы в теле покрылись судорогой. Пространство пошло волнами: зрение скосилось, изображение расфокусировалось, а грохот превратился в единственный, заполняющий всё сознание аккорд. Его мозг на долю секунды выдал вспышку — не картинку, а чистую архитектуру Академии, структуру молекул воздуха и пугающе точный вес Виктора в ньютонах. Джейс держался на плаву только благодаря физическому контакту с Виктором, хотя именно это и было источником агонии. Вольтметр на верстаке захлебнулся собственным визгом, прежде чем стрелка, выгнувшись дугой, замерла в мертвом максимуме. Где-то послышался звон треснувшей колбы. Лампы над головой на мгновение загорелись невыносимым стерильным светом, разрезая полумрак вспышками молний, а затем начали мигать одна за другой, погружая лабораторию в нервное мерцание. Постепенно уходящая вибрация отзывалась Джейса до самых костей: вены на предплечье вздулись, забытый на полу пинцет зазвенел и задрожал, как неисправный метроном, вторя затихающему низкочастотному рокоту. Простояв в этом оцепенении ещё несколько бесконечных мгновений пока все полностью не стихло, Джейс наконец смог открыть глаза, тяжело, со свистом втягивая воздух. Стоило ему это сделать, как в тело хлынули все подавленные физические реакции разом. Боль пронзила левое бедро там, стол впился в него. Онемевший позвоночник горел, протестуя против отвратительной, скрюченной позы. Одежда, мокрая и грязная, прилипла к каждому сантиметру кожи. Вонь выедала глаза, сжигая слизистую. А руки... руки казались обглоданными до самых костей, изъеденными изнутри азотным морозом и электричеством. Лаборатория окончательно погрузилась во тьму. То ли перегорели лампы, не выдержав скачка напряжения, то ли мир за пределами их двоих просто перестал существовать. Весь объем помещения схлопнулся, оставив Джейса в абсолютном вакууме, где единственным ориентиром стало то, что происходило прямо перед ним. Из-за сменившейся позы механизм под ребрами Виктора перешёл в режим форсажа. Разряд был настолько яростный, что кожа — от век до кончиков пальцев ног — стала прозрачной, обнажив сеть сосудов, превратившихся в пульсирующие магистрали. В этой чернильной тьме Виктор сиял изнутри, как радиоактивное божество, транслирующее свою волю через распад материи. Джейс увидел, как по его собственным венам, под кожу предплечья, поползла тонкая фиолетовая паутина. Это не была инфекция в чистом виде — это был интерфейс, устанавливающий соединение. Он перетек на пальцы Джейса, как разлившаяся по столу вода. Свечение заполнило каждую морщинку, каждую трещинку, создавая на предплечьях зеркальное отражение того космоса, что теперь жил внутри Виктора. Это было похоже на неотвратимое затмение: золото на его коже умирало, уступая место холодному, торжествующему ультрафиолету. Джейс дёрнулся, пытаясь высвободиться, но тягучая субстанция застыла сваркой. Это не была кровь в привычном понимании — это был жидкий магнит, связующее звено, которое застывало быстрее, чем Джейс успевал осознать ужас происходящего. Они больше не были партнёрами. Они больше не были врачом и пациентом. Они стали единой замкнутой системой, по которой гудел ток нового мира. Вибрация стихла, оставив после себя тишину абсолютного свойства. Такое затишье бывает лишь в эпицентре взрыва, за секунду до прихода ударной волны. В этой звенящей пустоте Джейс улавливал лишь тихий, электрический шелест Ядра. — ...Джейс. — вокс-модулятор Виктора больше не принадлежал человеку, который делил с ним чёрствый хлеб в ночные смены. Когда имя сорвалось с губ, сияние в сосудах вспыхнуло с новой силой, озаряя помещение светом. Теперь он был не просто звуком, а физическим выбросом энергии, который Джейс ловил на своей коже. От этого неестественного резонанса у Джейса заныли зубы, все волоски на затылке встали дыбом, а вены натянулись, словно стремясь к источнику. Это было хуже всего. Его имя больше не было просьбой — оно прозвучало как запуск протокола, лишая его остатков воли. Поворот головы, взгляд внутрь и одновременно куда-то сквозь — Виктор пытался уловить звон своего нового тембра, стремящийся к их общей, пугающей синхронизации. Виктор наклонился так близко, что Джейс увидел собственное отражение в его расширенных, безумно пульсирующих зрачках. Между их лицами осталось не больше нескольких сантиметров. В этом свечение родинки Виктора больше не казались изъянами кожи. Теперь они выглядели как чёрные дыры, вокруг которых вращалось мерцание. Это был Млечный Путь, вывернутый наизнанку: вместо света — бездна, запертая в созвездиях на мёртвом теле. Джейса обдало резким, ледяным потоком воздуха, от которого лихорадочный пот на коже мгновенно превратился в колючую корку, вызвав болезненный приток мурашек. Он нес в себе едкий дух высоковольтной дуги — тот самый аромат, который предвещает взрыв трансформатора. Джейс же находился в эпицентре грозового разряда. В этот момент он мог мечтать только об одном: разжать ладони, отступить на шаг, выбежать прочь, подальше от этого... Виктора. Он хотел бросить все — свою ответственность, свое прошлое, свою вину — и просто сбежать как последний трус. Он оказался в ловушке собственного отчаяния, и ретироваться казалось единственным рациональным выходом. Но тело не подчинялось. Оно оставалось прикованным к Виктору кровью и невидимыми узами вины. Последние крупицы сопротивления осыпались с его души прахом. Исчез гнев, ушла паника, осталась лишь странная пустота принятия. На периферии сознания вспыхнул образ: залитая солнцем мастерская Академии, запах свежего чертежа и Мэл, улыбающаяся ему на приеме. Этот мир казался теперь картонной декорацией, фальшивкой. Истинным было только это — эта вонь палёной плоти, эта ртуть и этот сломленный бог, втягивающий его в свою орбиту. Было ли это тем, к чему он так отчаянно стремился? Джейс закрыл глаза. Прислонился лбом к клубку их общей квинтэссенции. Вместе с тем, как свет просвечивался сквозь его веки, ушла боль. Нос перестал воспринимать окружающие запахи, принимая их за должное. Из-под одеяла вынырнула правая конечность Виктора, изломанная и истерзанная чужим выбором. Она занеслась над его затылком, со скрипом сместившихся шарниров, как топор палача, и замерла. Джейс не вздрогнул. Секунда. Две. Прикосновения не последовало. Тень от когтей Виктора на стене вытянулась, превращаясь в терновую корону из кабелей и шипов которая медленно опускалась на голову Джейса, заставляя его склониться ещё ниже. Это было помазание на царство в мире, где вместо молитв — ультразвуковой свист, а вместо милосердия — безупречный код. Стены лаборатории пошли мелкими трещинами, словно само здание не выдерживало веса их общего присутствия. Центр тяжести мира сместился в точку, где лоб Джейса соприкасался над сплетением изуродованных пальцев. Он — создатель. Он же — раб. — Я здесь, — выдохнул Джейс в пульсирующую тьму, не зная, обращается он к человеку, которым Виктор был, или к интерфейсу, которым тот стал. Он произнёс "Я здесь", и в ту же секунду сеть на его предплечьях вспыхнула в последний раз, прежде чем прорасти под кожу, к самым костям. Виктор не ответил на человеческом языке. Вместо этого гул в его груди на мгновение затих, сменившись коротким, подтверждающим сигналом, как если бы система приняла пользователя.