Après la mort

Пытаясь взломать замок собственного дома, Джейс находился где угодно, только не в этом моменте. Он старательно игнорировал Виктора за спиной, захлебываясь в осознании катастрофы. В его мозгу зацикленно крутилась молитва, соседствующая с правилами экстренного выживания. Их изгнали. Но под кожей зудела правда похуже: любое возвращение в Пилтовер станет финальной дефектовкой. Виктора препарируют, как аномальный трофей — вскроют грудную клетку, в поисках мерцающего Ядра. Самого Джейса же ждала точка в конце строки: либо через грубый пеньковый узел, либо через свинец в висок. Джейс наконец справился с механизмом, сглатывая нефтяной ком в горле. Чёрный вход встретил их коктейль из дорогого воска и кофеина — ароматом жизни, которая больше не проходила по его параметрам доступа. Зато из гостиной всё ещё несло тяжелым табаком Ревека. Этот запах, раньше раздражавший, сейчас показался единственной якорем в мире живых. Он затолкнул Виктора вглубь интерьера, упорно задвигая засовы, точно герметизируя пробитый шлюз. Джейс тщетно надеялся, что сталь и дерево смогут остановить наступающий день и ищеек, которые уже наверняка взяли след их фосфоресцирующего кощунства. Или Совет не станет искать — он просто нажмет «удалить», вычеркивая их из истории. Джейс вжался лопатками в дверь, ощущая через массивный дуб ритм Пилтовера — мерный, самодовольный стук часов и далекий всплеск Хексврат. Город за стеной жил по расписанию, в то время как здесь, в метре от него, Виктор транслировал свою радиацию. В этом свете дом Талисов выглядел как декорация к вскрытию: антикварная мебель изгибалась в искаженных ошметках теней, а стеклянная люстра над ними едва слышно звенела. — Мы не можем здесь оставаться, Вик, — пробормотал Джейс, зажмуриваясь до рези. Но этот неоновый нимб выжигал его сетчатку, не оставляя места для спасительной темноты. Джейс судорожно выдохнул и вдавил ладонь в ожог на ключице, намереваясь выжечь панику, которую он собрал по пути сюда. Боль отозвалась едким покалыванием сквозь жёсткую ткань костюма, на мгновение заземляя его иррациональный ужас. Он замер на несколько секунд, принудительно перезапуская волю, прежде чем заставить веки разомкнуться. Виктор же проигнорировал критическую проблему их положения. Его внимание зафиксировалось на собственном шарфе, брошенном на пол ещё в прошлой, биологической жизни. Он протянул руку к этой жалкой полоске ткани, словно собираясь считать данные о человеке, которым он когда-то был. Джейс молча наблюдал за этой пластикой мертвеца, пытаясь удержать остатки своего разума. Его мир не просто рушился — он дефрагментировался, превращаясь в крошки пыли под тяжестью существа, которое он сам притащил в свое гнездо. — Стой здесь. Не… не трогай ничего, — выдавил Джейс, обрывая своим голосом движение Виктора. Он сам понимал абсурдность попытки наложить ограничительный протокол на ходячую энтропию. Виктор остановился. Он медленно повернул шею, и его зрачки расширились с инсектоидным щелчком, вычленяя саму суть этой роскоши, вместо разделки ветоши. Он поднял модернизированную кисть и едва коснулся титановой фалангой шелковых обоев. Тишину вспорол свист: дорогая ткань под его пальцем мгновенно обуглилась, распадаясь в чёрную копоть. Виктор отдернул руку, и в воздухе повисла серая взвесь. В его глазах отразился не испуг, а недоумение машины, чей выходной сигнал слишком велик для этой цепи. Джейс понимал: это не «возрожденный» Виктор. Это Виктор, который только что поглотил чистый хекстековый заряд из оружия Кейтлин. Винтовка была спроектирована, чтобы убивать аномалии, но он превратил её в батарею. Виктор не разрушал намеренно — он просто стал терминально высоковольтным для этой бумажной реальности. Пилтовер возводил эти стены веками, вылизывая каждый стык, но Виктору хватило бы секунды, чтобы превратить этот оплот порядка в пепелище — достаточно было просто перестать сдерживать свой новый пульс. Джейс оттолкнулся от двери, оставляя на ней грязный след. Вопреки инстинкту самосохранения и собственным словам, он вцепился в плечо Виктора. Он ждал электрического удара или того, что их общие паразиты вновь сцепятся в коротком замыкании, но почувствовал только гудящий мороз плоти. Виктор опустил конечность, обернулся и уставился на чужую ладонь. Джейс же намеренно отвел взгляд: видеть этот бритвенный профиль было невыносимо. Проще было обращаться с Виктором как с поломанной куклой или непослушным ребёнком, чем признать, что перед ним — божество в оболочке трупа или его партнёр. Не дожидаясь реакции, он толкнул его вглубь гостиной, словно балласт, тянущий всё их прошлое на дно. Спустя вечность Виктор молча подчинился, и Джейс мысленно поблагодарил судьбу за то, что тот не стал возмущаться. Однако он знал: Виктор просто позволял собой манипулировать, как океан позволяет кораблю чертить борозду на своей поверхности. Где-то глубоко в рёбрах механизм рыкнул липким хлюпом — единственный протест, который было позволено услышать. Этот звук, такой неуместный среди тиканья старинных часов и звона чистого хрусталя, заставил Джейса скривиться. Войдя в нужное помещение, Джейс почти силой вжал его в диван, подсознательно ожидая привычного, ироничного ворчания: «Какая поразительная аккуратность, Джейс». Так Виктор отзывался на любую его неловкость, будь то опрокинутый реагент или задетое плечо. Но сейчас тот оставался чужеродно безучастным. Он вонзил свои адаптированные когти в обшивку, и по его запястьям змеёй метнулась фиолетовая дуга. В окружении светлого бархата и лощеной латуни Виктор выглядел битым пикселем в текстурах бытия. Запах сигарет мгновенно смешался с едким озоном — утерянная человечность столкнулась с новорожденной энергией. Продолжая скрести металлом по ткани, Виктор принялся инвентаризировать гостиную. Его взгляд, обладающий полной вседозволенностью, безразлично скользил по золотой мебели, недопитой бутылке виски и внезапно замер на медном кораблик. В его сломанной памяти всплыл эскиз этого судна, начертанный мелом на влажном полу пещеры. Две реальности наложились друг на друга, и он издал звук, похожий на сбой в передаче данных — системную ошибку скорби. На долю секунды индиговое сияние сменилось теплым, янтарным отблеском — детским воспоминанием о заунских стоках и мечте о море. Но протокол внутри него тут же подавил этот «шум», и блеск меди под его взглядом начал тускнеть, покрываясь слоем искусственной патины. Джейс успел перехватить этот свет — цвет закатов и их общих ночей, сожженных над чертежами. Ему захотелось закричать, взгрызться в этот призрак прошлого: «Ты здесь, Виктор? Под наслоениями этих алгоритмов — остался хоть атом тебя? Или ты теперь просто ходячий сгусток Арканы, бездумно корректирующий уравнение?» Но свет погас, и боль в груди Джейса стала острой, словно под кожу вогналили вольфрамовую иглу. Он попробовал оборвать этот контакт коротким ударом по его колену. Когда Виктор не выдал отклика, продолжая изучать убранство своими размытыми радужками, Джейс с обречённым хрипом осел на корточки. Он положил локти на чужие колени, замыкая их в один страдающий контур, отчаянно надеясь заземлить этот кошмар собой. Джейс ощущал себя мотыльком, прижатым к раскаленному стеклу лампы: его кожа буквально высыхала от близости, но он не мог отстраниться, опасаясь, что при разрыве контакта Виктор окончательно дематериализуется в своей мгле. — Посмотри на меня, — прошептал Джейс, и в этом шепоте лязгнула безнадега приговоренного. Виктор не шелохнулся, но гул на миг сменил частоту, имитируя ритм дыхания. Его пальцы, до этого терзавшие край простыни вместе с диваном, замерли. Весь дом, казалось, превратился в камеру, ожидая, решится ли эта машина на прямой визуальный контакт. Джейс ждал, игнорируя таймер в своей голове, на котором уже тикали секунды до прихода миротворцев. Он улавливал, как волоски на его руках шевелятся, а во рту появился стойкий привкус меди — тот самый «заунский привет», который он теперь носил в себе. Наконец Виктор сфокусировался на его лице и отпрянул, вжавшись в спинку мебели — так неизбежно отталкиваются одноименные полюса. Тактильный контакт стал для него недопустимым. Он нахмурился, безмолвно требуя отчёта за этот насильственный обрыв внутренних вычислений. Джейс подавил волну паники, вместо этого выдавив свою самую искреннюю улыбку, больше похожую на нервный спазм. — Нам придётся уходить, — повторил он, следя за реакцией «объекта» так, словно перед ним был не партнёр, а готовая сдетонировать бомба. — Виктор, есть предложения — куда? Взгляд Виктора сорвался, метнувшись за спину Джейсу, словно он искал там выход из симуляции, прежде чем вновь замкнуться на партнёре. Хватка усилилась, с новой впиваясь в обивку. Ткань мгновенно капитулировала: из-под когтей повалил жирный дым, пахнущий паленой шерстью и химией. Джейс пропустил этот лаг, лихорадочно выстукивая дробь по собственному предплечью, чтобы перебить дискомфорт от контакта. — Нуж-жно... — его речевой аппарат буксовал, выуживая слова из поврежденных секторов. Вместе с речью изо рта вырвался перегретый пар, опаливший лицо Джейса химическим жаром. Тот едва не отпрянул, но в последний момент лишь едва заметно отодвинулся. Челюсть Виктора дёрнулась, с трудом выталкивая звук через статический треск: — Восьмые… доки. Джейс смотрел на Виктора ещё несколько долгих секунд, прежде чем уронить голову между чужих коленей, игнорируя то, как магическое поле жалит его лоб. Его надломленный смешок ударился о высокие потолки гостиной, в которой он когда-то мечтал о Нобелевской премии, и вернулся к нему тройным эхом. «Золотой мальчик» сидел на ковре стоимостью в целое состояние, прижавшись лбом к коленям монстра, и смеялся над тем, как изящно они захлопнули за собой капкан. Ну конечно. Куда ещё мог стремиться этот хищник, как не в ржавое чрево владений Ревека? Единственное место, где коктейль из рыбы и старого масла перекроет аромат увядающей жизни.  Согласиться на это значило признать: они больше не вернутся в Академию. Их файлы входа в Эдем будут стёрты навсегда. Впрочем, Люцифера в рай и так бы не пропустили. Он выставил перед собой руки — фиолетовые магистрали на запястьях, запекшаяся кровь под ногтями — он идеально впишется в этот пейзаж. Джейс разогнулся, и его суставы хрустнули так же сухо, как заклинившие шарниры Виктора. Он начал мерить гостиную шагами — аритмичный челнок, мечущийся в золоченой клетке. Он яростно растирал локти, пытаясь сбить статику, но она, чудилось, уже просочилась в костный мозг. «Восьмые доки», — эхом отозвалось в черепной коробке. Джейс вспомнил лицо Чистильщика в полумраке — глаза, в которых не осталось места для морали, только расчёт стали. Мясник предсказал крах ещё тогда, когда Джейс открыл тот документ. И одновременно это была высшая степень иронии. Сколько раз Ревек предлагал притащить Виктора в эти сточные канавы Прогресса? Два? Три? Но теперь Джейс не был уверен, работает ли ещё их хрупкий «союз» по слому всех законов мироздания. Он сделал ещё несколько кругов, прежде чем его взор упал на семейный портрет на каминной полке. Глаза матери светились той же теплотой, что и в его памяти, но сейчас этот вид превратился в лучевое обвинение. В голове всплыл обрывок разговора с матерью — выцветший кадр, половину которого он уже не мог считать. Был ли он обречён уже тогда, инфицированный лазурной гнилью из амбиций и вины? Случилось ли это раньше, когда он неделями торговал лицом на приемах, пока Виктор медленно угасал в тени, превращая себя в... это? Или точка невозврата была пройдена позже — когда они с Ревеком породили невозможное, а Виктор решил впрыснуть в него свою ртутную «жизнь»? Помедлив мгновение, Джейс рывком перевернул рамку лицом вниз, не желая знать ответа. Стук дерева о мрамор прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. Он не мог позволить этому образу увидеть того, кого он притащил сюда. Или, что было ещё страшнее, видеть то, во что превратился он сам. «Прости, мам, — подумал он, — твой сын не вернулся из лаборатории». Виктор проследил за этим движением. Его логика не понимала концепцию «стыда», но он зафиксировал резкое повышение температуры кожных покровов и расширение зрачков. Для него изображение матери Джейса было лишь набором пигментов на холсте, лишённым термического следа. Он не спросил «почему», но этот жест был внесен в базу данных как ещё один пример иррационального поведения биологических видов. Виктора больше раздражал стук маятника — этот примитивный ритм вгрызался в его вычисления, как расстроенная скрипка. — Ты уверен? — спросил Джейс, не оборачиваясь к силуэту на диване. Голос был ломким, точно перегоревшая нить накаливания. — Ревек… предлагал мне сталь, чтобы вскрыть твое горло. Да и локация — не курорт. Я едва не убился сам, пока пытался пробиться туда. При упоминании Чистильщика Виктор не выдал голосового ответа. Вместо этого он сжал и разжал свою истерзанную кисть — звук этого движения, металлический и баллистический, точь-в-точь повторил недавний взвод затвора винтовки. Это был единственное, что он теперь признавал за истину: возвращение к первобытной стали и боли. Джейс сверлил глазами изнанку рамки, на периферии сознания фиксируя страшную догадку: такими темпами он скоро начнёт считывать этот скрежет и рычание не хуже обычной речи. Он не знал, было ли это адаптацией к чудовищности или финальной стадией психического распада. — Ладно. Хорошо. Но если Ревек решит распотрошить кого-то из нас, это будет твоя вина, Виктор, — бросил Джейс из-за плеча, неосознанно терзая свой выпуклый ожог на ладони, скрытый под слоями грязи. Джейс наблюдал за тем, как Виктор легко, почти бесшумно стек с дивана и опустился на корточки у ковра. Видеть Виктора с такого ракурса — коленопреклоненным, инфернальным, чужим — было за гранью физической логики. В старой жизни этот жест стоил бы Виктору минут острой боли в тазобедренном суставе и долгого, мучительного подъема с опорой на трость. Сейчас же его кости сложились с точностью швейцарского ножа. Он перестал быть хрупким, и эта неуязвимость казалась Джейсу самым горьким предательством. Он метнул внимание на багровое пятно на синем одеяле Академии — след от ножа Ревека, вошедшего в бедро Виктора. Как минимум два ранения должны были вызывать шок или хотя бы судорогу, но Виктор, игнорируя биологический отказ, с нечеловеческим интересом изучал брошенный окурок. Он исследовал процесс разрушения материи, практически наслаждаясь тем, как этот стерильный дом превращается в зону утилизации. Джейс моргнул, и на мгновение мир потерял цвета, превратившись в сетку векторов, как на чертежах Виктора. Он увидел тепловой след, тянущийся от радиатора, и пульсацию проводки в стенах. Он мотнул головой, в ужасе цепляясь за реальность, где медь — это просто металл, а не поток электронов. Это длилось секунду, но в этой секунде до него окончательно дошло: Ядро не просто фонит. Оно «прошивает» его мозг, устанавливая свои драйверы поверх его памяти. Вспышка оставила жгучий привкус озона, а в ушах — цифровой шепот, который не казался галлюцинацией. Джейс конвульсивно встряхнулся, подавляя детское, позорное желание забиться в угол и разложиться на атомы от бессилия. Он до боли, до сырого мяса соскреб засохшую кровь с ладони. Он принялся тараторить, стремясь заполнить словами отвратительный вакуум чужого молчания. Виктор и раньше не отличался многословием, но теперь его молчание ощущалась как затишье перед взрывом. Это была отчаянная попытка проверить: остался ли под этим титановым панцирем его партнёр. — Ты помнишь, как мы праздновали здесь патент на первые Ворота? — Вместо этого ему хотелось проорать: «Ты понимаешь, что ты — ходячий труп, Виктор?». Но не будучи уверенным как это скажется на том, он лишь шагнул в круг его ядовитого сияния. — Мама испекла тот ужасный пирог, который ты ел только из вежливости. Виктор, посмотри на этот диван. — Джейс красноречиво кивнул на мебель, словно пробуя перезапустить заклинившую машину. — Ты сидел здесь и спорил со мной о проводимости кристаллов до четырех утра. Джейс замолчал, затаив дыхание, будто ожидая отклика от мертвого спутника а космосе. Виктор напрягся — его линзы сфокусировались на пустоте, вычленяя поврежденные дескрипторы вкуса. Не поднимаясь, он провёл по ворсу ковра — тем же точным, почти нежным движением, каким раньше разглаживал старые бумаги. — Пирог... — эхо в его голосе было плоским, лишённым веса и плоти, но сам факт того, что он выудил это слово, заставил сердце Джейса пропустить удар. Надежда мгновенно обрушилась под тяжестью продолжения: — Избыточный... углево-д-дный индекс. Внутри Джейса что-то оборвалось: этот "индекс" вычеркнул из их истории целое воскресенье, наполненное смехом и теплом, превратив его в математическую погрешность. Ему захотелось ударить Виктора — не из злости, а чтобы высечь хоть одну искру живого раздражения вместо этого холодного анализа. Но он лишь сглотнул, сжимая кулаки. Джейс уже не знал, чего жаждет больше: нащупать под слоем хекстека живое сердце или увидеть окончательную капитуляцию человечности, чтобы смыть с себя вину за содеянное. Осознав, что разговоры превращаются в акустический мусор, Джейс отчеканил, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля: — Нам нужно собрать вещи, — произнёс он, и сам поразился тому, как нелепо это прозвучало. Словно в чемодан можно было упаковать остатки здравомыслия или флакон спокойствия. Виктор лишь едва заметно склонил голову — в его матрице больше не было переменных для понятия «вещи». Джейс подошёл вплотную, не в силах больше выносить этот ракурс сверху вниз. Его рука застыла в сантиметрах от чужого плеча, но не глядя на протянутую помощь, Виктор сам поднялся с характерными щелчками суставов. Только после этого Джейс двинулся первым, без слов призывая следовать за ним. Он сам не понимал, зачем тащит Виктора за собой на второй этаж, в святая святых своего дома. Возможно, срабатывал первобытный инстинкт: если раненый зверь перестал скулить — значит, он начал зализывать раны. И горе тому, кто окажется рядом, когда он закончит. Когда они миновали граммофон, игла сама собой рухнула на винил, притянутая магнитной аномалией. По гостиной поплыли первые такты вальса, под который они когда-то отмечали успех первой стабилизированной руны. Но скрипки теперь звучали как скрежет ржавой пилы, а голос певицы замедлился, превращаясь в утробный рокот. Эта песня, изуродованная до предсмертного воя, была эпитафией их партнёрству. Виктор встал около тумбы, и на его лице промелькнула тень узнавания, прежде чем статика окончательно выжгла дорожки винила, превратив мелодию в белый шум. Он больше не слышал музыку — он слышал частоту. Каждая нота рассыпалась на гармоники, которые он мог вычислить в уме. Джейс остановился на нижней ступени, вцепившись в перила так, что дерево жалобно скрипело под его пальцами. В наступившей тишине низкочастотное гудение стало абсолютным. Он услышал не собственное сердце, а ритмичный щелчок реле внутри Виктора — калибровка под замкнутое пространство. — Иди за мной, — сказал Джейс в пустоту перед собой. Он не оборачивался, но затылком чувствовал индиговый свет, заливающий холл. — И... постарайся не сжечь лестницу. Виктор не ответил. Он начал подъем, и его ступни касались лакированного дуба с едва слышным шипением, оставляя после себя цепочку опаленных следов. В высоком зеркале коридора они отразились как дефектный кадр из трактата о распаде: Золотой мальчик в пропитанной кровью рубашке и ходячий труп в обугленном саване. Джейс рванул мимо, не желая видеть это единство, но отражение уже впитало их изуродованный дуэт, навечно запечатлев его в своей амальгаме. Джейс распахнул дверь спальни, и в нос ударил запах чистого белья и лаванды — аромат, который Кейтлин носила как доспех, а он — как повседневность. Лаванда пыталась задушить запах паленого мяса, исходящий от Виктора, но сразу же проигрывала — озон выжигал сами молекулы аромата, оставляя после себя стерильную пустоту. Рывком он выпотрошил шкаф, вываливая на покрывало ворох бесполезного хлопка. Он мазнул взглядом по парадному мундиру в шкафу — золотое шитье теперь казалось чешуей сдохшей рыбы. На секунду он представил себя в них, стоящим на трибуне. Затем он посмотрел на свои руки, и просто разжал ладонь. Вместо него он выудил свою рабочую куртку из грубой, дубленой кожи — единственный диэлектрик, способный выдержать электричество, исходящее от Виктора. Она пахла кузницей и старыми чертежами — временем, когда мир был понятным, а Виктор — просто человеком с тростью. Джейс бросил её на кровать, и этот звук ознаменовал конец его гражданской жизни. Виктор прошёл к окну. Его не интересовал быт — он сканировал Джейса через отражение в стекле, свет, пробивающийся сквозь одеяло, заполнил комнату, превращая интимный полумрак в операционный зал. Движением, от которого тюль жалобно хрустнул, точно ломающееся крыло, он задернул штору, отсекая их от мира живых. Джейс сгребал в сумку не одежду, а инструментарий выживания: стальные зажимы, ампулы с блокаторами и запасные энергоблоки. Он потянулся к запасному аккумулятору, и прежде чем его пальцы коснулись металла, в глазах вспыхнула схема распределения заряда. Он не просто знал, что батарея полна — он чувствовал её ампераж как зуд в собственных деснах. Заражение внутри него радостно приветствовало собрата, и этот органический отклик на неодушевленный предмет напугал Джейса больше, чем вид изломанных рёбер Виктора. Джейс замер, сжимая в руке инструмент. В голове всплыла запоздалая мысль: а ведь они с Ревеком даже не пытались понять истинную природу этой штуки. Они вплавляли Ядро в Виктора так, словно это был просто более совершённый протез, очередная деталь из хекстека и шестерёнок. Они не спросили у Арканы «цену деления», не провели ни одного замера емкости этой бездны, прежде чем позволить ей прорасти в плоть. К горлу подступила желчь. Мясник, вероятно, видел в этом вызов смерти, Джейс — спасение друга, но никто из них не посмотрел на это как на паразитизм, нуждающийся в носителе. Это была высшая форма гордыни — думать, что можно контролировать магию, просто заперев её в медные трубки. Они впустили бога в подвал и заставили его жрать человека, просто чтобы тело продолжало дышать. Только сейчас Джейс осознал истинный масштаб их инженерного преступления. Но чем оно было в самом начале, когда ещё существовало как отдельная сущность? Когда Виктор выкармливал его в одиночестве? Проведя пальцем по металлу, он вытолкнул из себя критический вопрос, ответ на который уже копошился во внутренностях кислотной тревогой: — Чем Ядро вообще… подпитывалось? — Джейс не смотрел на него, проверяя контакты батарей. Он упаковал последний энергоблок, понимая его абсолютную бесполезность. — Мы ведь не сможем просто прикурить тебя к генератору. Тишина затянулась, становясь осязаемой, как слой пыли в склепе. Джейс невольно поднял взгляд на Виктора, чья тень на стене мелко дрожала от избыточного напряжения. Он выпрямился, и в него ударило осознание того, какую бездну он только что вскрыл. Но слова уже сорвались с губ, их не поймать. Виктор даже не вздрогнул — он привалился к раме у окна, скрестив руки в режиме энергосбережения. Наконец он приоткрыл одно веко; его диафрагма сузилась, фиксируясь в рассветном полумраке на собранных вещах. — …Мной, — непоколебимо проскрежетал Виктор, и в этом звуке послышалось осыпание окалины. Он вновь погрузился в своё отстранённое оцепенение, оставляя Джейса наедине с знанием. Джейс отчаянно вскинул брови, будто невербальной командой Виктор мог отозвать свои слова, стереть их из логов реальности. Но ответ — это короткое, лишённое эмоций “Мной” — выжгло в его сознании последнюю иллюзию спасения. Хексядро, взращенное на органическом субстрате, требовало соразмерной платы — его нельзя было просто запитать от городской сети. Он вспомнил все те дни, когда Виктор бледнел на глазах, списывая это на усталость. Магия не создавала жизнь из ничего; она просто перерабатывала человеческий ресурс в чистую энергию. Если оно питается Виктором, то чем питается та часть, которая теперь проросла в него самого? Трусливо архивируя эту проблему в папку «будущее», он вернулся к насущному выживанию. Джейс рванул ящик. Пальцы наткнулись на тяжелую шкатулку из эбенового дерева. Он не стал пересчитывать — просто выгреб пачки золотых векселей и тяжелые кошели с монетами, заталкивая их в сумку поверх инструментов. Золото глухо звякнуло о сталь зажимов. Ещё вчера это состояние могло купить патент или голос в Совете. Сегодня это был просто балласт — желтый металл, который, возможно, позволит им купить один час жизни. Он знал, что в низу за этот кошелёк ему могут перерезать горло быстрее, чем за хекстек, но оставить его здесь означало признать полную нищету перед лицом происходящим. Джейс попытался застегнуть сумку, но его ладони, измазанные в кровавой пыли, внезапно выдали отказ. Онемение поползло выше, к запястьям. Фиолетовая пульсация на шее отозвалась в черепе высокочастотным звоном. Джейс опёрся на комод, хватая ртом воздух. Он вдавил ладонь в глазницы, готовый выскрести собственный мозг, лишь бы унять этот невыносимый зуд на подкорке. Простояв так ещё несколько секунд, он дождался пока пик приступа сойдёт, и опустил руку. Стоило ему с усердием разомкнуть расфокусированные веки, как Виктор уже материализовался в его личном пространстве. Без единого звука он опустил ладонь на плечо Джейса, и в ту же секунду хаос в нервных окончаниях утих, сменившись едва уловимым зудом. Это было похоже на разрыв живого провода: иглы боли ослепили его, прежде чем он снова почувствовал себя автономным — искалеченным, но человеком. Джейс не знал, стоит ли ему задыхаться от благодарности за эту «стабилизацию» или выть от ужаса — ведь сам Виктор был нулевым пациентом, запустившим этот вирус в него. Джейс взглянул на Виктора и увидел в его белесом взгляде не заботу, а технический интерес: объект стабилизирован. Он сорвал чужую кисть со своего плеча, стараясь игнорировать то, как арктический лёд впитывается в его мышцы. Рвано указав на сброшенную одежду, он транслировал безмолвный сигнал. Им нужно замаскировать это. Опустив изуродованную конечность, Виктор переместил фокус куда-то на область живота Джейса, даже не глянув на предложенную куртку. Тот проследил за этим рентгеновским вниманием, не зная, какого нового сюрприза ему ждать. Никаких визуальных аномалий. Всё та же испорченная рубашка, пропитанная багровым электролитом — неопровержимая улика, за которую в Пилтовере полагался эшафот. Не обнаружив на ткани ничего, кроме чужой крови, Джейс вновь уставился на Виктора. — Что... не так? — прохрипел он, отрывая ладонь от полированной тумбочки и оставляя на лаке потный, липкий след — позорное свидетельство биологической слабости. Джейс начал обходить Виктора по широкой дуге, инстинктивно увеличивая дистанцию от источника излучения. Или ему просто до тошноты не хотелось оказаться зажатым между тумбой и Виктором. Он затормозил у изножья кровати, но тот даже не повернул к нему свою оптическую ось. — Разве… тебе не нужно… — Виктор споткнулся, прерванный щелчком в гортани, — самому… дезин-нфицироваться? Джейс был согласен. Ему хотелось содрать с себя эту корку из хекстекового накипа и пороховой гари, встать под ледяной душ и вымыться так, чтобы сошла кожа. Да и идти при полном параде в криминальные низы... На языке мгновенно вскипело: «Знаешь, Виктор, это было бы отлично. А тебя — так вообще стоило бы стерилизовать напалмом». Но идея бросить включённый фен, — коим сейчас являлся Виктор, — в ванную, казалась излишне... рискованной. К тому же, оставаться здесь значило позволить стенам впитать их преступление. Он лающе вытолкнул из себя, маскируя едкость под циничный удар: — Ну, каратель вряд ли даст нам тайм-аут на омовение грехов. В ответ Виктор лишь издал звук похожий на кашель захлебывающегося насоса. Джейс молча сглотнул горький привкус страха, смотря на вещи — жалкие обломки, которыми он пытался отсрочить неизбежное. Что ещё можно взять? Одежду? В Зауне ему придётся бороться за выживание, а не вести показ мод. Оружие? Самое смертоносное из всех возможных воплощений сейчас стояло прямо перед ним. Выбора не осталось. Начав обратно подходить, он подобрал с кровати и сжал в кулаке куртку — свой смехотворный щит. — Виктор. Ты не можешь выйти наружу… вот так. — Джейс протянул дублёнку. Пространство между ними сгустилось, превращаясь в ионизированную взвесь. Виктор развернулся, сканируя предложенную ветошь с тем же скепсисом, с каким когда-то реагировал на предложение зайти в бар. Вместо слов он начал сбрасывать своё последнее прикрытие. Простыня соскользнула с влажным звуком, и Джейс заставил себя не закрывать глаза. Он обязан был принять полную версию своего «искупления». Там, где природа предусмотрела хрупкость рёбер, теперь выпирал второй каркас — иссиня-чёрные кости, отлитые из змеиных трубок. Но главным «призом» на этом алтаре распада было Ядро. Оно не просто светилось — оно плавилось и пульсировало в ритме лихорадочного бреда. А там, где должна была быть мягкая кожа живота, просвечивала полупрозрачная мембрана, сквозь которую Джейс видел бег фиолетовых искр. Это было красиво и невыносимо мерзко одновременно. Джейс сделал шаг, помогая ему продеть руки в рукава. Кожа протестующе скрипнула, когда металл стальной конечности встретился с материалом. Куртка, которая на нём самом сидела идеально, на Викторе обвисла, подчеркивая его неестественную, изломанную худобу. Броня кузнеца была создана, чтобы защищать человека от опасности горна, но сейчас она должна была защитить город от Виктора. Или Виктора — от любопытных глаз. А может Джейса — от самого Виктора. На мгновение они оказались лицом к лицу — так близко, что Джейсу почудилось: если он облизнет губы, то найдёт на них вкус озона и жженой меди. Прежде чем разум успел выставить блоки, его рука сама потянулась к мерцающей вене под бледной кожей, чуть дальше выпирающей тазовой кости — ведомая чистым, научным интересом. Но стоило пальцам оказаться в сантиметре от цели, как Виктор втянул живот. Это движение было не человеческим жестом смущения, а сокращением мимозы, реагирующей на прикосновение. Джейс в миг осознал масштаб своего несанкционированного вторжения и резко отдернул руку. Он почувствовал себя так, словно попытался залезть рукой в работающую турбину — по привычке считать всё хекстековое своей собственностью. Но это «хекстековое» теперь имело волю и умело пятиться. Вежливое «прости» уже было готово сорваться с губ, но он загнал его обратно в глотку, хороня под слоем глухого раздражения. Значит, вот так? Когда Кейтлин выцеливала его лоб, Виктор даже не моргнул — застыл, как неисправный наводчик. А стоило Джейсу... потянуться к нему, как выставил дистанцию, как отторгаемый имплант. Это было унизительно — быть лишним в уравнении, которое он сам помог решить. Джейс усердно подавлял мысль о том, что не спросил разрешения, прежде чем вскрывать или кутать это существо — точно он обладал приоритетным доступом к чужому телу по праву создателя. Ошмётки стыда проступили на скулах грязным румянцем. Не дожидаясь отклика на этот акт эмоциональной вивисекции, он продолжил доигрывать роль спасателя. Виктор стоял смирно, позволяя себя упаковывать, и это безразличие к собственной наготе и уязвимости пугало больше, чем если бы тот сопротивлялся. Эта пассивность казалось агрессивной: Виктор словно говорил, что его физическая оболочка больше не имеет значения, и если Джейсу нужно это прикрытие — пусть Джейс его и создает. Джейс затягивал пуговицы с такой силой, будто пытался зашить рваную рану. Сочувствие вымывалось из него, заменяясь инструкцией по технике безопасности, которую его мозг писал на ходу, чтобы не сойти с ума. Он паковал Виктора как опасный изотоп, стараясь не думать о том, что, возможно под слоем плоти и металла всё ещё прячется человек, который когда-то умел смеяться над его глупыми шутками. С каждой застегнутой клепкой резонанс, выжигающий ему нейронную сеть, становился глуше. На полпути его рука соскользнула, коснувшись обнаженного участка шеи Виктора, где металл срастался с ключицей. Холод был таким абсолютным, что Джейсу почудилось, будто его отпечатки вымерзли и остались на этой коже клеймом. Он мгновенно оторвал ладонь. В ответ на вторжение Ядро выдало короткий, предупреждающий импульс. Сам Виктор не вздрогнул. Он просто смотрел на Джейса снизу вверх, и в этом взгляде не было благодарности — только бесстрастная фиксация того, как «создатель» превращается в «обслуживающий персонал». Он возился с последней пуговицей, когда пальцы Виктора — непоколебимые, точно хирургические расширители, — внезапно сомкнулись на его скуле, прямо поверх укуса. Джейс не отпрянул. Напротив, он подался вперёд, ища в этом арктическом морозе спасения от собственного внутреннего жара. Это напоминало контакт с оголенным проводом: ты знаешь, что тебя ударит, но разряд парализует волю, не давая отпустить. Джейс нахмурился, презирая себя за эту покорность, а Виктора — за его пугающую своевольность. Он поднял глаза, не отрывая ладоней от чужого ворота; предплечьями он чувствовал, как ткань вибрирует, выбивая не ровное сердцебиение, а хаотичный рокот подстанции. По коже пробежала невидимая волна, заставляя мышцы непроизвольно сократиться. Виктор смотрел абсолютно безразлично, лишь едва заметно прищурившись. Для него скула Джейса не была лицом друга. Это была топографическая карта воспаления: он видел, как лейкоциты штурмуют место укуса, как хекстековая инфекция, впитывается в капилляры, перестраивая их структуру. — Твой Пилтовер… больше не сможет… вериф-фицировать, — так же спокойно произнёс он, разжимая хватку и опуская кисть, будто это предложение было лишь обыденной констатацией факта за завтраком. «Верифицировать» ударило Джейса наотмашь. Это слово из лексикона логических схем вычеркнуло из него человека. Ему захотелось встряхнуть Виктора, заставить его признать, что они — не наборы данных, а двое мужчин, бегущих от судьбы. Но он увидел свое отражение в линзах Виктора: дерганый, потный, с безумным взглядом — он и сам уже не проходил проверку на соответствие. В базе данных Пилтовера он всё ещё был Советником, Героем, Учёным. А этот укус — маленькая рана — внезапно стал для него важнее, чем все медали Академии. Это была его новая прописка. Его гражданство в мире Виктора. Сглотнув предательски скопившуюся слюну, Джейс мысленно оборвал свои связи со всеми, у кого ещё мог бы просить прощения. Он неосознанно провёл пальцем по скуле; кожа горела фантомной горячкой, точно под неё вшили раскалённый чип. Он продолжил дело, пытаясь стряхнуть этот тактильный морок и вытравить чужие слова из сознания. С последним металлическим щелчком Джейса наконец накрыла тишина. Треск, который последние дни ввинчивался в него, стих, оставив после себя звонкую, пустую податливость воздуха. Он сделал первый глубокий вдох, не рискуя выжечь себе лёгкие. Пульс в висках замедлился, а вены на руках перестали жалить огнем — тень дублёнки отсекла не только люминесценцию, но и часть того безумия, которое Ядро транслировало в окружающую среду. Но это принесло не покой, а ощущение фальшивого затишья в эпицентре шторма. Джейс вырезал это чувство на корню, выставляя вверх облегчение, которое было почти постыдным. На мгновение ему показалось, что если не смотреть в пустые глаза Виктора, то перед ним снова стоит его соавтор, просто трешивший сменить имидж. Но стоило из-под воротника выползти светящемуся сосуду, как иллюзия рассыпалась. Одежда не исцелила Виктора. Она позволила Джейсу временно не ослепнуть в лучах собственной ошибки. Виктор повел плечами, и от этого что-то надсадно щелкнуло. В районе рёбер ткань сразу стала горячей, как свежевыкованный лист стали, но сам он даже не поморщился. Для него облачение не было необходимостью — оно было дополнительным изоляционным слоем, ограничивающим его сенсорику и мешающим теплоотводу. Ядро недовольно заурчало, меняя тональность на низкий регистр. Из его ноздрей вырвалась тонкая струйка сизого пара — стравленный излишек давления, который тут же растворился в воздухе спальни. Джейс отступил, окинув Виктора профессиональным взглядом оценщика. Свет, пробивающийся сквозь щели между пуговицами, превращал Виктора в ходячий инкубатор, внутри которого зрело нечто, выходящее за рамки человеческого сознания. Широкие плечи дублёнки скрывали отсутствие плоти, но не могли спрятать ту неестественную жесткость, с которой Виктор держал спину. Джейс поймал себя на мысли, что этот «кокон» — самая лживая вещь, которую он когда-либо создавал. Опустив взор ниже, он едва не выругался. Пытаясь заглушить радиацию, он совсем забыл, что на Викторе, кроме простыни, ничего и не было. Он скользнул по левой ноге, всё ещё человеческой, истерзанной кровавыми подтеками, и перевёл на правую — монолит, перевитый пульсирующими сухожилиями из живого титана. Джейс на миг выпал из реальности, вычисляя, как быстро обычная обувь обуглится под избыточным вольтажом. Вспоминая пепел, оставшийся от обоев, ответ был очевиден. Но была и другая проблема: вид переливающейся стали в Зауне вызовет больше внимания — и желания разобрать на запчасти лакомый кусочек, — чем обнаженность. Джейс кивнул на брошенное одеяло, предстоящему стать маскировочным одеянием. Он уже не понимал, что им движет: тактическая необходимость или неспособность дальше лицезреть этот анатомический кошмар. Конечно, ступать босиком по ядовитому насту Нижнего города — самоубийственная идея, но Виктора это, вероятно, больше не касалось. Ранения были лишь ошибками в коде, которые они оба отодвинули на периферию, будучи ранее занятыми деконструкцией социального статуса Джейса. Он старался не задумываться о токсичном осадке, грязи и битых шприцах, которые им предстояло собрать на своем пути. Джейс вскинул ремень сумки на плечо, и прошёл к лестнице, не оборачиваясь: он не собирался проверять, насколько точно его команды исполняются. За спиной раздался шорох и лязг, подтверждающий, что приказ утвержден. Он коснулся перил, и старое дерево под его рукой было подозрительно мягким, по сравнению с той жесткостью, которую он только что ощущал. Минуя гостиную, Джейс ослепил себя, отказываясь фиксировать обломки прежней реальности. Перевернутый портрет — удаленный файл биографии. Открытая бутылка виски — памятник вечеру, ставшему точкой невозврата. И кораблик — хрупкая инсталляция из заунского мусора и несбывшихся грез о море. Он не взял его с собой. В той бездне, куда они направлялись, паруса были не нужны — там выживали только те, у кого вместо сердца был кремень, а вместо надежды — умение адаптироваться. У выхода они синхронно замерли, как разомкнутые контакты одной цепи. Джейс прижался лбом к дереву, в последний раз впитывая запах воска и старой роскоши — аромат своей погибели. Он поправил лямку сумки, и на мгновение померещилось, что она весит тонну. Но тяжесть была не в инструментах. Она была в его руке, которая хранила холод Виктора. Его ладонь покалывало, и он поймал себя на том, что сжимает и разжимает кулак, проверяя, не превратились ли его собственные кости в протезы. Джейс уже взялся за ручку, готовый шагнуть в утро, но в последнюю секунду он заставил себя оглянуться. Виктор, наклонившись, все же подобрал свой засаленный шарф. Хватка хищника сменилась практически осторожным касанием пианиста. Избыточные искры с его пальцев нехотя перетекли на шерсть. Он не вспыхнул, но по нему пробежала едва заметная волна статики, расправляя ворс. Виктор не помнил; он идентифицировал объект, который принадлежал «предыдущей итерации» его самого. Поднеся ткань к лицу, его сенсоры зафиксировали не запах дома, а знакомый химический состав старых реагентов, заунского смога после выхода Джейса в низы и пыли лаборатории. Он набросил его на левое плечо поверх куртки и одеяла как метку, завершая свой инфернальный прикид. Виктор взял его не из ностальгии, а как дефектную деталь, которую станок по инерции тащит за собой в новый цикл. Наблюдая за этим, Джейс впервые за долгое время ощутил не ужас, а удушающую жалость. Ему хотелось сорвать его, выкинуть, сжечь — потому что шарф напоминал о Викторе, который кашлял в платок и кутался в плед, о Викторе, которого можно было коснуться, не боясь получить лучевой ожог. Но он промолчал. Если эта тряпка была единственным, что удерживало Виктора от окончательного превращения в сингулярность, пусть она остается. Джейс заставил Виктора натянуть простынь в виде капюшона глубоко на лицо. Сияние теперь напоминало лишь неисправный фонарь, а не взорвавшуюся звезду. В этом наряде Виктор выглядел как типичный обитатель Зауна, скрывающий под лохмотьями химические язвы или уродства Мерцания. Это была идеальная ирония: гений Прогресса теперь мимикрировал под отброс этого самого Прогресса. — Смотри в пол, — приказал Джейс. — Если кто-то увидит твои глаза, нам не помогут никакие доки. Виктор медленно наклонил голову. В этом жесте не было покорности — скорее, это напоминало то, как орудие опускает ствол, чтобы не задеть потолок ангара. Он временно перевёлся в функцию невидимости, позволяя Джейсу доиграть в его маленькую игру в прятки с законом. Джейс нажал на ручку. Утренний воздух ворвался в прихожую, пахнущий туманом и свежими газетами — миром, где их больше не существовало. Они выскользнули через задний ход, не обменявшись ни единым импульсом. Город за стеной сада казался нарисованным, плоским и до тошноты правильным. Белый гравий дорожек теперь выглядел как кость, очищенная от мяса. Джейс закрыл за собой калитку, и её щелчок прозвучал как выстрел в затылок его прошлой жизни. *** Джейс ожидал погони, криков, лязга браслетов на запястьях. Часть его всё ещё ждала, что сейчас из-за угла выйдет Кейтлин, положит руку на плечо и скажет, что это был затянувшийся эксперимент. Он почти жаждал этого — чтобы кто-то грубо прервал этот кошмар, вернув миру понятные правила. Однако Пилтовер ответил оглушительным равнодушием. Город сам помогал им исчезнуть: правда была слишком токсичной для системы, привыкшей к безупречному лоску. Один из патрульных, молодой парень с эмблемой дома Медарда, задержал взгляд на отсвете под капюшоном Виктора. Гвардеец увидел достаточно для ареста: биологические жидкости, неестественный свет, фиолетовые вены на шее. Джейс не отвел глаз. Он выпрямился, и на мгновение в его осанке проступила вся тяжесть Совета и Академии. Это был блеф чистого адреналина. Рука мальчишки дёрнулась к рации, но столкнувшись с властным и абсолютно лживым видом Джейса, он тут же побледнел и уставился на свои начищенные сапоги, найдя на них воображаемое пятно. Он узнал его — «Тот самый Талис», — и как этот узнаваемый образ вошёл в клинч с тем месивом из крови и фосфора. В его учениях не было инструкции на случай, если Защитник превратится в Преступника. Проще было поверить в галлюцинацию от усталости, чем в крах легенды о Золотом мальчике. Проходя мимо, по затылку Джейса скатился липкий пот. В этот момент он презирал себя больше, чем Виктора: он крал остатки доверия, чтобы скрыть плоды своей гордыни. Его репутация, вылизанная пиарщиками Совета, сейчас служила щитом для укрытия монстра. Город не арестовал их. Он их вытошнил. Светлый камень мостовых постепенно сменился выщербленным бетоном окраин, а затем — корродированным железом технических переходов. Джейс замедлился, когда перед ними разверзлась ржавая пасть грузовой платформы. Он обернулся к Виктору, собираясь сказать хоть что-то, но язык не послушался. Да и что тут скажешь? Он сделал шаг в индустриальную шахту, зная, что за спиной бесшумно скользит его фосфоресцирующий спутник. Лифт вздрогнул и начал спуск, унося их в серое марево нижних уровней. Самым страшным было то, что внизу, среди химических испарений и распада, Виктор будет выглядеть уместно. А значит, и Джейсу придётся научиться там дышать, перестраивая свои лёгкие под этот ритм. Он закинул голову назад. Сквозь решетку платформы огни Пилтовера стремительно уменьшались, превращаясь в недосягаемое созвездие на потолке мироздания. Впереди было только завтра, пахнущее озоном, кровью и неизбежностью.