Когда боги становятся кроликами

— Му Цин, мы выберемся. Слышишь? — Не будь глупцом. Отсюда нет выхода... — Но, — голос за стеной запнулся, — мы планировали этот побег больше трёх лет. — Мы? — ... — Нас нет, Фэн Синь. Нас нет, — Му Цин выдохнул сквозь зубы. — Есть ты. Есть я. — Му Цин... — Хватит!.. Хватит строить иллюзии. Если хочешь бежать — беги. Дыхание обоих на мгновение стихло. Лишь на мгновение. Но этого с лихвой хватило, чтобы в сердцах обоих зародилось зерно отчаяния. Под ложечкой похолодало. Фэн Синь прижал руку к груди. Холод не исчезал. Наоборот. Распространялся. Терзал внутренности. Замораживал. Покрывал инеем. Больно. Очень больно. Больно от того, что родной тебе человек пал духом. Полностью потерял надежду. Окончательно отчаялся. Боль была сильнее голода. Сильнее холода в камере. А камере лаборатории Хокинс. — Послушай, Му Цин... Послышался глухой удар. Му Цин вмазал кулаком по стене. — Нет!.. Замолчи! Заткнись... Ты меня раздражаешь... Фэн Синь сжал зубы. Молчал. Секунда. Две. Минута. Три. Миг. Ещё мгновение. Но выдержки его хватило ненадолго. — Просто послушай... просто прекрати язвить, — Фэн Синь прижался к прохладной стене. — Хотя бы раз... Кожу обдало мурашками. Однако Фэн Синь чувствовал тепло. Чувствовал, как теплится тело с противоположной стороны. Как дрожит. Как содрогается. Как со всей силой прижимается к стене. Фэн Синь слабо улыбнулся и прошептал: — Выслушай меня. За стеной раздался тихий вздох. — Я скажу, затем можешь кричать, ругать, бранить... да делай что хочешь, чёрт возьми. Му Цин фыркнул: — Пытаешься выставить меня злодеем? — Дурак. Молчание. Потом тихое: — Ты не лучше, болван. Фэн Синь вжался в угол. Прикрыл глаза. Приложил руку к стене. — Помнишь Оди? — прошептал он. — Ты про Одиннадцатую? Фэн Синь утвердительно хмыкнул и сказал: — Она сбежала. Тишина. — Знаю. — И её до сих пор не поймали... Чуть помолчав, Му Цин отозвался: — Простое везение, — сжал руки на ткани ночнушки. — Однако со дня её побега охрану в разы усилили. Ну это само собой разумеется. Со стороны верхушки было бы крайне близоруко не усилить охрану после побега. А учитывая, что беглецом оказалась малолетняя девочка... Тут каждый насторожится. Но в таком случае... ...почему удалось сбежать какой-то Одиннадцатой, а Му Цину и Фэн Синю, учитывая их возраст, до сих пор не удалось? Дело в том, что они были чужаками, брошенными в незнакомую стихию, и пыль веков этого мира не касалась их разума. А если выражаться по-человечески: будучи попаданцами в этот до чёрта странный мир, они были невеждами. Не знали законов, местных властей, не имели интрижек с шерифом... Некому было их защитить. Только... ...разве богам войны требовалось покровительство от каких-то там людишек? «Не имею нужды», — так сказал бы каждый из них. Однако ситуация изменилась. Они — больше не боги войны. Они — люди. Хотя нет, не люди — подопытные кролики. Кролики, которых поймали, натянули ошейники и заперли в клетки. Кролики, которых день за днём гонят из камеры в камеру... ...с однотипными белыми стенами... ...с холодными кварцевыми полами... ...с вбивающимся в нос хлорковым запахом... ...с яркой-яркой лампой без ободка, свет которой режет глаза и вызывает головную боль... А приведя — сажают на стул, за такой же белый стол... ...натягивают на голову какой-то обруч с проводками... Затем ставят перед ними такое же живое существо... ...или уже мёртвое. И заставляют применять свою нечеловеческую способность. После чего нещадно раскалывается голова, поднимается давление и взбурляется кровь, вытекая из носа тёмными струями. Неприятно. Больно. Режуще. Каждый день. До крови из носа. До гула в ушах. До агонии невыносимой. Раз за разом. День за днём. В течение пяти лет... — Много дней длятся эти пытки, — отчеканил Фэн Синь. — Мы терпели. Долго терпели. Но... Он прервался, вслушиваясь в дыхание за стеной. Му Цин прикусил губу и стиснул пальцы в кулаки. Да, они терпели. Да, они мучались. Не хотели причинять вреда людям. Но по таким ли правилам играют люди в этом мире? Щадят ли они других? Во время своего служения на небесах Му Цин с Фэн Синем видели отношения людей между собой. Однако, возможно, это была лишь картинка, скрывающая истинное нутро? Возможно — люди показывают только то, что другие хотят видеть. То, что, скрывая людей в лаборатории Хокинс, они оберегают других от их способностей. Но человечно ли это по отношению к подопытным? Человечно ли это по отношению к людям? Бесчеловечно. Нещадно. Жестоко. Люди — монстры. Раз способны на подобное. Убить одного, лишить жизни ради других. Но а как тот самый убитый? Разве он — недостоин? Разве он не достоин прожить счастливую жизнь по своему хотению, по своему сюжету? Неужели жить нормальную жизнь для них — несбыточная мечта? Мечта, о которой нельзя даже заикнуться? — Приди в себя, идиот, — тихо отозвался Му Цин. — Это глупые фантазии, которым... Фэн Синь вдруг ощутил, как кровь застучала в висках. Из недр души бурным потоком вырвался гнев. Обжигающий. Всепоглощающий. Руки затряслись. Покраснели. Миг — и на ладонях вспыхнул огонь, осветив тёмную камеру всполохами пламени. Фэн Синь с силой стукнул кулаками по стене и взревел: — Нет! Это ты приди в себя! Му Цин вздрогнул и отстранился от кварцевой перегородки. — Хватит терпеть! Довольно молчать! Воздух заискрился. На стене вырисовалась длинная тень Фэн Синя. Мощная. Несгибаемая. Но ярость быстро поутихла, и он расслабил руки. Пламя втянулось под кожу. Фэн Синь вновь открыл рот, на этот раз голос звучал тише: — Мы выберемся, слышишь?.. Завтра, когда кого-то из нас вновь заберут на опыты... Му Цин: — Ты хочешь пойти против воли небес? — Если такова их воля... плевать. Пусть хоть в бездну низвергнут, мне всё равно. Мы всё равно сбежим. Сбежим из этого сумасшедшего мира.

***

25 декабря. Канун Рождества. Неприятный хлорковый смрад в лаборатории прерывался нежным дурманом кофе и корицы. Охраняющие лабораторию люди в чёрном время от времени прикрывали рот рукой, глубоко и протяжно зевая. Но что они, разве виноваты? Виноваты в том, что их заставили работать в такой день? В канун Рождества? Эх… Многие в этот момент тлели несбыточными мечтами… Мечтами о том, как по приходу в дом их встретит семья с ласковой улыбкой и тёплыми объятиями. Как они все дружно завалятся на диван, укроются хлопковым пледом и включат на телевизоре «Один дома». Как будут смеяться дети и щебетать жёны… Но увы! Работая в лаборатории Хокинс, охранники трудятся день и ночь. И ни о каких таких пряничных мечтах речи идти не может! Работаешь — работай. Пьёшь латте — пей латте. Но покидать пост запрещено. Не положено. Когда охранник в третий раз зевнул — мимо прошествовали трое. Один рябой, другой косой. А третий — прям голодранец суровый. Насчёт первых двух — это понятно. А коль третьего разглянешь — тут и первый встречный скажет: перед вами — бывший Бог, чьё достоинство несгинно, а осанка столь пряма, будто сабля из кузницы впилась в его спину на раз-два. Но вот не с осанкой ровной назван был Богом Войны, а со взглядом, стужи полный, где внутри сражают волны ледяные корабли. Локоны, как из-под кисти, завивались на концах. Губы тонкие, сухие, осушены в здешних краях. Кожа гладкая — фарфор, у девы будто хапнули. И кабы не яблоко Адама — скорей дева выйдет знатная. Но что ни говори, а суть такова: ведут его на опыты, не взирая на остатки былого божества. Коль для мира он — монстр в железной огранке, для них он — как лезвие, но без оградки. Как дух ледяной. Как висельный призрак, что, сделав шаг один-единый, покрывает полы инеем. Он — как бедствие с небес, насылает стужу здесь. Замерзает воздух над стаканом, оцепляя сахарным туманом жидкость жгучую, однако. Брызнет вдруг тепло столь кратко, что так сразу не заметишь, но быстро повторится попытка смелая, всерьёз. И внезапно, как не ждали, труба сверху прорвалась, и горячая пыль тут лавиной разнеслась. Охватила, ослепила мечтательных стражей, как котят, и, казалось, в мыслях их Рождество ушло в закат. Средь пыли и грязи тленной вышел он — Бог Войны. Но не тот, кто шагом скромным насылает холода, сколь тот, кто шагом этим посылает миражи. И расплавился воздух. Смешался со стужей. Подогрел кофе в стакане и иней снаружи. В ладони грубой, неизменно, появился огонь, и, кинув грубо в стражей презренных, сжигает Фэн Синь их живьём. Осушает, обжигает до костей мучителей своих, проклятых, презираемых каждый день. Но, не бросив и жалкого взгляда на эту картину, Му Цин скривил губы в мнимой обиде. Уж он-то желал их убрать, а теперь оставалось тяжко вздыхать. — Пошли, капуша, — закатив глаза украдкой, провернулся на носках и, шагнув по коридору, отбывал он. Топ-тап. Фэн Синь тоже подключился и, подбежав к нему за спиной, схватился за длань нежную, переплетая со своей рукой. Лишь шагая по коридорам, каждый из них полагал, что, не причиняя вреда людям, так и проживёшь… но лгал. Ведь за милосердие божье здесь платят холодной цепью, а боги, что стали людьми, теперь посыпаны пеплом. Лишь выйдя наружу через окно в коридоре, где дует ветер и пробирают морозы, они направились вперёд. Туда, где они нужны. Туда, где их предназначение. Туда, где искры тишины и божьего благословения. И только дорожка инея сопровождала их в добрый путь, а свобода неизбежная обжигала и там, и тут.