Нити Хрустальной Тишины

Последний год в лицее…отличался. Они больше не были юными детьми, в головах которых были лишь задорные проказы. Они не были и подростками, больше не романтизировали случайные смущенные взгляды на редких балах. В тот год они были юношами, жизни которых вот-вот перевернутся с ног на голову. Но до этого ещё нужно было сдать важные экзамены, закрыть долги то тут, то там. И будто этих испытаний было мало в жизни Саши, ему накинули еще сверху. И в тот год самым волнующим казались не экзамены, а Ваня. Лучший друг внезапно отстранился, стал какой-то дерганый. Смотрел только глаза в глаза, четко, ровно. Словно запрещал себе блуждать ленивым взглядом по неровной складке мундира, потом ниже на болтающуюся на последней нитке пуговицу, и еще ниже… Как раньше. Саше нравились эти их разглядывания. Обоюдные. Он и сам, не задумываясь о причине, любил скользить проницательным взглядом по другу. Любил считать чуть заметные веснушки на румяных щеках и носу, любил следить за его губами. Саша считывал каждое движение уголков то вверх, то вниз; только они одни могли сказать больше любых слов. Саша так же любил поглядывать ниже; ниже кителя, но выше колен. Он чувствовал необъяснимый жар и волнующий трепет, когда шел чуть позади и следил как мышцы ходят ходуном на крепких бедрах Вани. Сквозь тонкую ткань трико они особенно выделялись. Но что уж говорить о их вечерних посиделках, когда оба в ночных рубашках, и можно не только вскользь мазнуть глазами, но еще и «случайно» прикоснуться к горячей коже. И всё было прекрасно, Сашу устраивала их дружба, и эти редкие вспыхивающие чувства. Но в Ване что-то неумолимо изменилось, от чего и отношения между ними тоже поменялись. Ваня же боялся растоптать когда-то крепкую, казалось вечную дружбу, своими ненужными и неправильными чувствами. Он и не заметил как окунулся в омут с головой. Сначала, в первый год лицея, это было любопытство – кудрявый мальчишка, такой озорной и пылкий, внезапно захотел дружить с тихим и вежливым Ваней. Зачем? Почему? Через пару лет, когда Саша читал ему свои стихи, не только шуточные и воинственные, но и романтические, глубокие, открывающие сердце, – это было восхищение. Юный Жанно впитывал каждый стих, пытаясь прожить его всей душой, или представлял какие чувства испытывал Пушкин. Ваня часто оставался в комнате друга до поздней ночи. Не чтобы поговорить, а чтобы помолчать. Он по-хозяйски разваливался на чужой кровати, подкладывая руки под голову, и умиротворенно слушал чирканье пером по пергаменту. Иногда Ваня переворачивался на бок и разглядывал задумчивый силуэт Саши, лицо которого в ночной глуши было освещено свечой. Жан тихонько улыбался своим мыслям и наблюдал за переменчивым другом. Пушкин мог подолгу сидеть с пером наготове, но так ничего и не написать словно застыв, погруженный в свои думы. Затем он переводил взгляд на Ваню с минуту буравя его, будто пытаясь найти рифму на улыбчивом лице друга. А в следующее мгновение без остановки писал и писал и писал. Ваня аккуратно вставал с кровати и стараясь не отвлекать подходил ближе к столу, заглядывая через плечо. Почерк Саши в такие моменты был сбивчивый, неразборчивый. Окончания слов расплывчатые, как если бы рука не поспевала за мыслями. Но не смотря на внешний вид, суть и смысл строк заставлял Ваню задохнуться от восхищения. И гордости за своего талантливого друга. В такие моменты он чувствовал всепоглощающую нежность. Ваня не знал, откуда в нём было что-то столь сильное, но он знал, что оно было только для Саши и было частью его самого. Поэтому Пущин трепетно хранил эту нежность в сердце, открывая его только для Саши. Только ближе к пятнадцати годам Ваня стал копаться в себе. Искать ответы на какие-то вопросы. Просто взрослеть. И сам того не осознавая докапался до самой большой частички своей души и сердца. Она была огромна, и словно черная дыра поглощала в себя все остальные чувства и эмоции. Он долго изматывал себя вопросом: «Откуда она взялась и почему он не замечал ее раньше?». Но ответ был на поверхности. Эта частичка зародилась в нем с появлением в его жизни Саши. Она была небольшой, совсем крохотной и принимала разные формы, менялась и росла так же как и сам Ваня. И в конечном счете Ваня, не заметив ее, сам позволил ей прийти в точку невозврата. Возможно, если бы он обратил на неё внимание чуть раньше, когда она принимала форму восхищения, этого можно было избежать. Но думать об этом было тяжело и бессмысленно, прошлого не вернёшь. В один из таких задумчивых дней, Ваня прогуливался по вечерней аллее, а рядом что-то резво щебетал Пушкин. Десяток минут спустя он, наконец, обратил внимание на молчаливого товарища и подумал о том, как вывести Ваню на разговор. — Вань… - несмело начал он. — Ммм? - не отрывая взгляда от брусчатки под ногами, промычал Пущин. — А ты когда-нибудь влюблялся? Пущин, словно очнувшись, поднял удивленные глаза на друга и почти что замешкался, но уверенно ответил: — Нет. - как будто что-то само собой разумеющееся, - С чего вдруг спрашиваешь? На балу кто-то приглянулся? - кусая изнутри щеку спросил Ваня. — Да какое там. - махнул рукой друг и Жан чуть слышно выдохнул от облегчения, - Просто интересно, как это – любить? Наверное, так же как в книгах. — Я так не думаю. В книгах всегда счастливый конец. Долго и счастливо. - Ваня всерьез рассуждал, зная как сильно Саше нужен этот отрезвляющий взгляд со стороны, - А что, если ты влюбился в даму, у которой уже есть жених? — Ты знаешь, а я об этом даже не подумал… - почесал затылок Саша. Ваня только понимающе фыркнул. Он прекрасно знает, что Пушкин не подумал. Но наверное, за это Сашу и любили. Он просто не замечал плохого, всегда фокусируясь лишь на хорошем. — А я вот люблю тебя, Жан. - шутливо говорил Саша, - Ты мой самый лучший друг. Запомни это, повторять не буду.  Юноша задорно подмигнул другу и резво зашагал вперед, но когда не услышал рядом таких же шустрых шагов, обернулся всего на секунду, но замер как вкопанный.  Ваня стоял на том же месте в двух метрах от него с опущенной головой. Поняв, что друг тоже замер и наблюдает за ним, Пущин всё же поднял взгляд. — Чего застыл? - недоуменно спросил его Саша, подходя ближе.  Первое, на что он обратил внимание - учащенное дыхание друга, словно тот только что долго и упорно бежал. Потом поднял глаза и заглянул Ване в лицо. Тот не выглядел обрадованным от признания Саши. Совершенно нет. Напротив, уголки губ Пущина слегка дрогнули, словно он пытался выдавить улыбку. Но не мог, ибо выглядел тоскливо. И смотрел на Пушкина такими болезненными, преданными глазами. Впервые в жизни Саша не понял друга без слов и от этого осознания почти что отшатнулся. Почему Ваня, его компанейский, язвительный Ваня, вдруг превратился в брошенную собаку? Именно таким тот сейчас казался. Верно ждущий пес, который уже начал понимать, что  хозяин не вернется. Саше показалось, что прошла вечность, пока он пытался уловить знакомые нотки усмешки на лице друга. На деле же прошло не больше пяти секунд. Пущин вдруг выпрямиться, словно до этого был ссутулен, и серьезно произнес: — Я тоже. И ты для меня тоже важен, Саша, как никто другой.  Все звуки мира снова вернулись обратно, и шум ручейка неподалеку, и шелест листвы и щебетание синичек, будто пробки из ушей вылетели. Ваня, не оглядываясь, степенно потопал к дверям лицея, словно говоря: «Разговор окончен», а Саша сделал для себя заметку: «Ваня не любит говорить о чувствах, возможно стесняется, либо для него это слишком много значит и смеяться над этим нельзя»  Саша, скорее всего, забыл об этом уже на следующий день, забивая свою голову уроками и рифмами. Для Вани этот разговор значил всё. Ему было неловко, что он скрывал свои чувства от Саши. Он и раньше это делал, но то были лишь незначительные эмоции – мелкая злость, обидка. Сейчас Ваня испытывал нечто настолько огромное, что оно давило на его неокрепшие плечи и пыталось придавить к земле. Но теперь он точно знает, что не расскажет. Он не имеет права лишать Сашу лучшего друга, почти брата на которого всегда может положиться. И пусть это будет невыносимо больно и трудно, он сделает это. Он знает, что иногда нужно показывать больше силы, чем ты чувствуешь. И он не даст Саше усомниться в своей силе. Только многим позже, в ссылке, после недолгой встречи с Пущиным, Пушкин перечитывает свои лицейские произведения, тоскуя по старому другу. Ему вспоминается этот разговор о любви и многие другие, а затем он пишет, почти не отрываясь от пергамента: «Мой первый друг, мой друг бесценный». А затем, лежа в кровати, продолжил вспоминать их юные годы. И вдруг вспомнил отношения между Пущиным и девушками. Тот никогда не был обделен их вниманием, за счет своей язвительности, которая несомненно цепляла дам. Но Ваня, на сколько был осведомлен Пушкин, лишь единожды по-настоящему был с женщиной. Он не знал, чем закончился тот опыт и почему Жанно не продолжил. Ведь самому ему нравилось внимание юных леди, оно ему льстило, Саше так же нравилось уводить чужих жен, это было своеобразной игрой. Пушкин знал, что ему нравились женщины, много их было на его веку, но чтобы хорошо провести время с дамами, ему всегда требовалось несколько факторов – хорошее настроение, пара бокалов шампанского и сильный поток вдохновения.  Ваню же он любил. И любовь эта была как сорняк среди брусчатки. Ее не удобряешь, не ухаживаешь, а она все растёт себе и растёт. Любовь к Ване не зависела от настроения, вдохновения и выпивки. Она просто была, жила где-то глубоко в сердце и ждала своего заветного часа. И дождалась, обрушившись на Сашу как снежная лавина, как прорванная плотина сдерживающая нескончаемый поток воды. Пушкин вскочил на ноги и приказал запрячь лошадь. Накидывая на себя верхнюю одежду, он вдруг почувствовал странную печаль. Ваня, его дорогой сердцу Жан, всё это время, все те годы молчал. Молчал и наблюдал за тем, как Саша кудесит с дамами. Молча любил и боялся потревожить его своими чувствами. Саша схватился за голову – они потеряли столько времени в пустую. Уже сидя в повозке, Пушкин вдруг подумал – возможно, в те юные годы, он бы и правда не понял, не принял чувства Вани. Но сейчас это уже не имело значения. — Куды едем то? — В Санкт-Петербург. - воодушевлено ответил Пушкин. Пять дней спустя, на приеме у нового царя, Саша узнает что Ивана Пущина сослали в Сибирь. И сердце его ухает вниз.